Дела давно минувших дней - 3

Предыдущую часть см. http://proza.ru/2025/12/21/2278

               Весна пришла в город неожиданно: хмурое серое небо стало до прозрачности нежно-голубым; дразня исхудавших за зиму бездомных городских котов, громко зачирикали птицы; под таящим снегом открылись зелёные проталинки, а в глазах молодых женщин зажглись лукавые огоньки.
               Эти огоньки в глазах Лизы, появляющиеся каждый раз при встречах с поручиком Ермоловским, беспокоили полковника. Его раны, оказавшиеся неглубокими, заживали довольно быстро, но, ловя взгляды, которыми обменивались молодые люди, полковник каждый раз чувствовал себя больным и несчастным. Он отворачивался к стене, накрывался с головой одеялом и бормотал скучным голосом:
               — Иди домой, Лизонька, устал я что-то… Будьте так любезны, господин поручик, проводите барышню…

               Штабс-капитан, несмотря на болезненное воспаление в раненой ноге, с любопытством следил за муками полковника, и однажды не выдержал:
               — Не терзайтесь так, ваше превосходительство. Поручик – человек благородный, вашу дочь не обидит.
               — А она его? — вздохнул полковник. — Кстати, штабс-капитан, давайте уже отбросим чины и звания. Меня Павлом Евграфовичем величают.
               — Казимир Неморшанский, — склонил голову штабс-капитан. — Прошу прощения, не могу встать.
               — Оставьте, — махнул полковник. — Из местных будете?
               — Буду, — штабс-капитан невесело улыбнулся. — Если знаете, под Минском была Лощицкая волость. В конце восемнадцатого века она разделилась на Лошицу Горностаевскую и Лошицу Неморшанских, которую мои предки у Радзивиллов выкупили. Впрочем, история эта давняя… Сейчас имение в упадок пришло, мать и сёстры в столицу подались, дескать, скучно в провинции. А там, говорят, несмотря на войну, балы гремят да бриллианты скупают…
               — Ещё развлекаются интересным занятием: распусканием слухов об Императрице Александре Фёдоровне, — усмехнулся полковник. — Вот и приходится ломать голову: как и благополучие для Лизоньки обеспечить, и от гонки за бриллиантами уберечь…

               Лиза ни о благополучии, ни о бриллиантах не думала. Вывески, богато оформленные витрины магазинов на Захарьевской, возле которых останавливался поручик, её не интересовали. Лизе хотелось смотреть только на Лёшеньку, как она называла Ермоловского про себя, любоваться его тонкой фигурой с неожиданно широкими плечами, выбивающимся из-под форменной зимней шапки русым чубом, голубыми глазами, прячущимися за длинными пшеничными ресницами… На пустой рукав, засунутый за ремень шинели, Лиза старалась не смотреть. Впрочем, он уже не пугал её так, как в первые дни знакомства.
               Прогулки с поручиком казались Лизе казались очень короткими, а ей непременно надо было успеть рассказать ему о себе, о детстве без мамы, но с десятком нянек, о шалостях и проказах, о том, как много книг она прочитала, и как слушались её самые злые собаки. О том, как влюблён был в неё сосед-помещик… Тут девушка заметила, что поручик погрустнел и перевела разговор на любимые романсы Чайковского.

               С началом войны публика на главной улице Минска стала другой. Прогуливающихся дам в шубках сменили сёстры милосердия в форменной одежде, мужчины в основном носили военную форму, в которую переоделись даже гражданские чиновники.  Но весна делала своё дело, молодые люди бросали заинтересованные взгляды друг на друга, а уж на Лизоньку с кавалером мужчины смотрели с восхищением, женщины с завистью…
               Только поручик был задумчив и, казалось, даже не очень вслушивался в то, о чём без умолку щебетала Лиза. А ей так хотелось, чтобы он радовался вместе с ней, удивлялся и восторгался, что девушка не сдержалась:

               — О чём задумались, Алексей?
               — Простите, Елизавета Павловна, — смутился поручик. — Должен признаться: сегодня утром зашёл в церковь, там хор семинаристов «Верую» репетирует. Ну, вы же знаете, что наш лазарет приютила у себя духовная семинария Минска. Пели ребята, по правде говоря, так себе, я и не устоял, подхватил… Откуда ни возьмись, выскочил начальник лазарета, иеромонах Николай, смешной такой, коренастый, с огненно-рыжей всклоченной бородой, и, размахивая руками, стал уговаривать спеть на Пасхальном богослужении. Я ему говорю, что уже назначен к отбытию по месту жительства, а он чуть не со слезами просит задержаться… Понимаете, Елизавета Павловна, во время пения меня что-то такое пронзило… Я и согласился. Я ведь с детства в церковном хоре пел. Потом уже, когда голос ломаться начал, забросил музыку…
               — Понимаю, Лёшенька, — кивнула Лиза и покраснела, смутившись.

               Присутствовать на ночном пасхальном богослужении пожелали почти все девяносто раненых, лежащих в Серафимовском лазарете. Тех, кто не мог прийти в церковь сам, перенесли в актовый зал семинарии, отделённый от церкви широкими дверями. При распахнутых дверях зал становился частью церкви, где в полумраке, перед закрытыми Царскими вратами, виднелась возложенная на специальную подставку Плащаница – изображение лежащего в гробу Христа.
               Полунощница, сопровождаемая негромким пением хора, крестный ход, начавшийся в темноте храма, прерываемой лишь огоньками свечей в руках людей, звяканье кадила, благоухание ладана, ликующий перезвон колоколов настроили души прихожан на ожидание чуда.
               Когда прозвучал тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», Лиза, стоящая рядом с отцом, вздрогнула.  Глазами она нашла поющего в белом одеянии на клиросе Ермоловского и больше не могла оторвать взгляд от Алексея. Его глубокий, чарующий баритон заставлял трепетать сердце. С амвона неслось: «Христос Воскресе», — «Воистину воскресе», — шептала в ответ Лиза. Ей казалось, что они с Лёшенькой поднимаются куда-то ввысь и летят, летят… 

               Минская погода не предсказуема. Сразу после заутрени пошёл снег.  Крупные хлопья кружились в воздухе, засыпали дорожки, налипали на ветки деревьев. В полдень Лиза с трудом пробилась к отцу, утопая почти по щиколотку в снегу там, где ещё недавно зеленела трава.
               Смущённо оглядела палату:
               — Поручик Ермоловский разве ещё не вернулся со службы?
               — Вернулся, — вздохнул полковник. — Он уехал домой, к матушке. Вот, просил тебе отдать…
               В свёртке лежало фарфоровое пасхальное яйцо с вензелем и расписной шёлковый платок.
               — И больше ничего? — не поверила Лиза. — Никакой записки? Ничего не просил передать?
               Полковник виновато опустил голову.

               — Как он мог!
               Лиза пыталась подавить рыдания, но безуспешно. Слёзы неумолимо текли из глаз.
               — Не надо, милая, не при всех, — пытался успокоить отец.

               — Пусть, Павел Евграфович, — вмешался штабс-капитан. — Я займусь своими делами, будто меня и нет здесь. А слёзы облегчают душу, пусть поплачет.

               Штабс-капитан достал из-под подушки исписанные листки, погрыз карандаш и перенёсся на несколько столетий назад…

***

               «В первое воскресенье после Пасхи пан Юзеф и Эльжбета обвенчались.
               Согласно обычаю, гости, приглашённые на свадьбу, и хозяева проснулись рано.  Едва заря занялась, молодые пани из соседних усадеб, званые подружками, расплели Эльжбете косу, обрядили в белое платье, украшенное кружевами да вышитыми букетами цветов. Хотя все знали о подаренной Моршанским дочери нитке крупного жемчуга удивительной красоты, ни дорогих камней, ни золотых украшений на невесте не было: это значило бы, что в будущем невесту ждут несчастье и горе.
               На дорогом, с золочёными шнурами кунтуше жениха приколот букетик из мирта; Эльжбете, за неимением матери, надела миртовый венок на голову самая знатная из приглашённых гостей пани Малгожата. Она же и благословила вместе с паном Моршанским упавших по обычаю им в ноги жениха и невесту.
               «Да благословит Бог молодых», — провозгласили гости, отправляясь с женихом и невестой в костёл».

***

               Штабс-капитан, не поворачивая головы, прислушался: кажется, Лиза больше не плакала. Вот и ладно. Девичьи слёзы – вода, и поручик правильно сделал, что уехал. Хотя только Бог знает, как тяжело ему было…
               Усмехнулся про себя: пожалуй, лучше вернуться на свадьбу, которая состоялась. Так или по-другому было, кто знает… Никаких преданий об этом событии в семье не сохранилось, а портреты предков не очень разговорчивы, но всё же…          
               Словно волшебный амулет, пишущий повертел в руках обломок карандаша, быстро начал писать…

***

               «Из костёла молодые вернулись в одной карете.
               Высокородный пан Моршанский не поскупился: на свадебный стол пошло стадо баранов, десяток лосей, бесчисленное количество зайцев и рыбы. К возвращению гостей из костёла всё это, приготовленное, зажаренное, нафаршированное, на золотых и серебряных блюдах было расставлено в огромной столовой на столах, покрытых скатертями из восточных тканей. 
                Вдоль стен столовой стояли бочки с серебряными обручами, наполненные отменно вкусным саморобным вином, и с золотыми, в которых с прадедовских времён хранилось для ценителей венгерское вино. Из специальных бочонков виночерпии разливали столетний мёд.
               После обеда начались танцы, в которых принял участие даже пан Моршанский. Стены столовой дрожали от притопывания каблуками, девушки кружились вокруг кавалеров…

                Но не все восхищались праздником. Были и те, которые, хоть и прихлопывали в мазурке, собравшись в кружок, бубнили: «Невеста-то для наших краёв смугловата, особенно в белом… А жених, конечно, лихой наездник, да с саблей управляется так, что равных не сыскать… Только всё одно… Не Моршанский он, не ровня…»

               Стара поговорка: «Шляхтич на загроде* равен воеводе», но соседям рты не заткнёшь. Заможняя** шляхта осудила пана Моршанского: «Любил про «годнасць»*** порассуждать, а сам дочку за  застенкового**** отдал.
               Старый шляхтич вскоре после свадьбы скончался, а фамилии пана Юзефа не сохранила история, так и закрепилось за ним прозвище: Неморшанский.
               Впрочем, новому хозяину усадьбы вроде и всё равно было. Хозяйством управлял умело, лишь прибавляя земли рода. Жену любил, дети рождались. Мальчишки – чёрные, кучерявые, в мать, дочки – русые, синеглазые, в отца…

***

               Дверь в палату со стуком отворилась. Сестра милосердия за руку привела высокого офицера с чёрной повязкой на глазах.
               — Спасибо, Женечка, теперь я сам, — офицер поцеловал сестре руку и легонько подтолкнул к двери.
               — Господа, сказали, у вас в палате койка освободилась. Разрешите представиться: капитан Бутузов, — горько хмыкнул. — Вернее, бывший капитан…


* Загрода – шляхетский двор за пределами крупного населённого пункта.
** Заможняя – зажиточная, состоятельная
*** Годнасць – достоинство, гордость.
**** Застенковая шляхта — та, что жила в «застенках», то есть вела собственное хозяйство, но не располагала крестьянами.


Продолжение следует