Из ранних рассказов

Счастье кривых дорог

Наши жизненные пути долго шли параллельно, потом – периодически пересекались, постоянно удивляя меня постоянным желанием съехать с проезжей дороги куда-то вбок.
Начало его «неудачной» жизни было отмечено безответным увлечением, которое, почему-то, его озлобило, скудостью знаний, не подкрепляемое усидчивостью и слепая уверенность в том, что все трудности можно «объехать» сбоку. Сначала это привело к «академическому отпуску», а потом и вовсе – к исключению со второго курса института.
«Не всем дано летать!» - сказал поэт, но Менелай Буреломов принял этот тезис как личное оскорбление. Он не хотел ржаного хлеба физического труда, его манили медовые пряники науки, и он решительно двинулся в её сторону. Его путь туда лежал через любовь.
Невзрачная кандидатша с нестандартными габаритами мучительно долго искала причины для отказа, но  критический возраст и презрительные взгляды щебечущих секретарш решили дело: Менелай перетащил свой тощий чемоданчик в просторную профессорскую квартиру. Это была его первая победа, связанная с наукой.
Второй заход требовал б;льшей изобретательности и ещё б;льшего нахальства. Упрямый папа не хотел сдаваться, и лишь слёзы отчаяния любимой дочери и боязнь волокиты и позора развода принудили его взять зятя в свою лабораторию. Не утруждая себя глубоким изучением её работы, Менелай проводил там минимум времени, тратя его остаток на приобретение новых знакомств и, минимум, и совсем уж минимум миниморум - на вечерний институт, неизбежное условие, выставленное папашей .
На все новые знакомства он заводил карточки, где отмечал их род занятий, степень возможной полезности и их, и их знакомых, даты рождения их жён и детей, и пр., и пр. Всё это он считал полезно-необходимым для дальнейшего своего продвижения в науку. В результате совместных трудов жены, тестя и (всё же) своих собственных, вечерний институт был с трудом закончен, и перед Менелаем «зарадужили», как он выражался, «нехилые перспективы».
Синие корочки и пятилетнее прозябание в профессорской лаборатории сыграли свою роль: не без помощи тестя, его приняли на работу в наш институт, да ещё куда! – на кафедру новых проблем. Стык наук, имя старого профессора и цунами псевдонаучной болтливости не позволили сразу распознать его внутреннюю пустоту. Через год он как-то умудрился сдать экзамены в аспирантуру.
Вновь я встретил его, когда, отработав три года на производстве, вернулся в родную «Алма матер». Кафедру было не узнать. «Миня» опутал всех своими чарами, интригами, сплетнями, взаимообязывающими услугами и безмерным нахальством. Он всё ещё числился в аспирантуре и нещадно эксплуатировал своего научного руководителя и всех, кто имел хоть какие-нибудь возможности в помощи ему в написании выпускной работы, но это удавалось всё трудней. Его уже начали раскусывать, да и своих забот хватало. Розовая мечта о спокойной жизни на кандидатскую зарплату тускнела и съёживалась. Перестала работать ссылка на якобы неоперабельную язву желудка, постоянно мешающая ему плодотворно творить. Чаще стали приходить тревожные, какие-то животные страхи. Всё меньше оказывалось людей, на которых можно было «опереться». Всё-таки опомнившаяся кандидатка нашла силы оборвать затянувшееся «семейное счастье», и имя родственника-профессора перестало работать. Тучи сгущались, и Менелай почёл за благо тихо уйти.
Прошлым летом мы были озадачены резко нелепым по сути, но обворожительно ласковым по форме ответом на одно из наших предложений, направленных в смежное министерство. Туманный стиль письма показался мне знакомым, и я поехал повидаться с референтом. Да, это был он: расцветший на своих безукоризненных, но поддельных по сути, документах, он стриг купоны улыбнувшейся ему удачи: Он уже приобрёл небольшую квартиру со всеми удобствами, но главное - имел набор цветных карандашей для резолюций, и, при небольшой зарплате - многочисленные возможности для оказания жаждущим не совсем  корректных услуг. А главное – он был счастлив.
Люди понимают счастье по-разному. Оно, увы,  преходяще. Одни вспоминают о нём с улыбкой, а другие – со страхом, понимая, что за некоторые «счастья» полагается наказание.
                1975

                Карусель

Так было, так есть…
В четыре часа пополудни в Саду Культуры и Отдыха кончался отдых и начиналась культура. «Как хорошо мне крутиться с тобой на карусели…» рявкали разом динамики, развешанные по столбам во всех уголках Сада, хотя никаких каруселей в нём никогда не существовало, да и крутиться не ней, если бы она существовала, было некому. В это время его посетители состояли из бабушек с карапузами в колясках, увлечённые шахматами старички-пенсионеры, да несколько молодых людей с учебниками и конспектами, которым, было не до каруселей. Замечу, что любители постучать в домино тут не прижились: всё-таки культура требовала определённого, как теперь говорят, «дресс-кода», о котором, кстати, в те времена никто и слыхом не слыхивал. Доминошники предпочитали тихие дворы, где у привычных дровяных сарайчиков можно было сколь угодно громко «забивать козла» под привычное московское «Жигулёвское» и случайно срывающиеся при неудачном ходе матерки хоть в майках, хоть без них.
С шестнадцати часов у ворот выставлялся караул, за вход взимали плату и Сад превращался в рассадник культуры, приносящий  доход. Поочерёдно открывались буфет, пивной зал, ларьки гастрономических и галантерейных мелочей, шашлычная, закусочная, и, наконец, венчая когорту культурно-пищевых учреждений, в восьмом часу вечера зажигал свои огни ресторан «Нега».
На духовитые запахи начинали стекаться окрестные гурманы, стремительно налетали стайки школьников, появлялись наиболее нетерпеливые представители «позолоченной» молодёжи в расшитых цветными нитками штанах и сверхукороченных юбках с молниями наружу (слово «мини» ещё не было произнесено, а сверхукороченной границей приличия считался верхний край коленного сустава). Сад наполнялся запахами жареного и боевыми кличами обутербродившихся школьников, осаждавших приступом кассу  кинотеатра. Кассиры оборонялись директивой, что «на заграничные фильмы дети до 16 лет не допускаются», но также болели за выполнение плана. Последнее обычно перевешивало, и ребята гурьбой вваливались в полупустой (всё-таки – рабочее время!) зал, где начинались многочисленные перебежки в поисках лучшего места или лучшей компании.
К семи часам в Сад съезжались посетители в Зеркальный и два эстрадных театра, открывался второй кинозал, и в оркестровой ракушке гастролирующие музыканты начинали настраивать свои инструменты. Вскоре «культура» тонула в щекочущих ноздри пылевых облаках, поднимаемых танцующими рядом с ракушкой парами, в какофонии звуков от разных источников и неразборчивом гуле разговоров.
«Как хорошо мне с тобой на карусели…» - неутомимо надрывались динамики. «Хам, хам, хам,,,» - подхватывал из открытых окон Зеркального зала голосок Афанасия Белова. «Бу-бу-бу…» - выговаривала оркестровая раковина – «бу будет дождь!» - торжествовала Иованна под звуки выстрелов из одного и поцелуев из другого кинозалов. Охрипший лектор пытался перекричать негармоничный эфир: «Снежный человек…» - начинал он, ша-ша-шша… продолжали подошвы с танцплошадки. «Явление коммунистического быта…» - доканчивал экран кинохроники с натянутого меж деревьев полотна.
Люди покидали Сад с головной болью и опухшими слизистыми. Вслед им неслись жуткие всхлипы «Вернись…, вернись!...».
Ночью люди дёргались и вздрагивали  в своих кроватях, порой внезапно вскакивая  и с испугом озираясь вокруг.
Поздно ночью в  Саду отключали динамики, но долго ещё не стихали голоса: ресторанных гуляк сменяли отработавшие музыканты, шуршали дворники своими мётлами, причёсывая растоптанные газоны, а сторожа ловили и выпроваживали романтические парочки, прятавшиеся по самым укромным уголкам. Уставала, наконец, и любопытная луна, закатившись за кстати подвернувшуюся тучку.
Утром в Саду снова пахло цветами, очумелые с вечера птицы приходили в себя и снова пробовали петь, дедушки вспоминали прерванные партии, а бабушки соревновались с вывезенными внучатами в потреблении живительного кислорода…
Так было.
                1959.

                Эта с.ран.ая война - 2
 
Полевая баня представляла собой большую палатку, в которую набилось много служивого народа, желающего очистить, пусть не душу (та очищалась матом), то хотя бы тело потоками горячей воды из жестяных шаек. Здесь, находясь в первозданное естестве, все были равны, все - на ты, хоть и не все знакомы. И лица у всех, особенно концу помывки, были одинаковые: чисто детские, наивные и невинные. Потому случалось даже – генерал тёр спинку солдату, а ефрейтор покрикивал на старшину.
Внезапно, откинув непромокаемый полог, на пороге палатки возник адъютант и умильным голоском позвал: «Товарищ генерал, товарищ  генерал!»
Человек с непривычным для армейца детским лицом поспешил к выходу. Его лицо каменело на глазах. Он уже не походил на дитя – это был закалённый в боях и дрязгах мужчина. Он взял протянутую трубку, зыркнул на адьютанта, чтоб тот не подслушивал, и назвался. В трубке звучал незнакомый женский голос: «Васенька! Это твоя бабушка!». Несколько минут разговор крутился о здоровье, погоде и ломоте в костях. Суть его обозначилась в конце: «Васенька! Что ж ты денежки перестал посылать?» Генерал волком взглянул на адьютанта, и того как ветром сдуло. «Уже послал!» - ответил он в трубку. «Ну, спасибо! « - ответили оттуда, и добавили: «А брат-то твой, Сашка, ни свет, ни заря на рыбалку подался, как был, в синем костюме, так и уехал!
Генерал бросил трубку, оглянулся на недополученное удовольствие и гаркнул во весь командный голос: «Тревога!». Всю голытьбу вымело из палатки мгновенно. Старый банщик, делая вид, что собирает веники и шайки, пробрался в дальний угол, вынул из-под полога коробку допотопного полевого телефона и прошептал в неё: «Внимание, внимание! Долина – Горе, Наш веник выехал по тревоге, был звонок, зашифрованный под бытовой разговор!». На том конце провода кто-то досадливо крякнул.
Тем временем в командном бункере уже закончилось совещание. «А вас, начальник разведки, прошу задержаться!» - молвил генерал вслед уходящим, и, дождавшись,  когда тяжёлая бетонная дверь за ними  закрылась, продолжил: «Ну, кого пошлём?» Много лет подающий надежды начальник разведки был готов к ответу и чётко изложил затверженный на этот случай вариант: «Мотодивизию – в разведку боем, москитный флот – в плавни, полк ночных ведьм – в тыл!» Генерал одобрительно покачал головой, но неодобрительно хмыкнул. НР выдал запасной вариант: «Может – спутник?». Генерал снова хмыкнул: «Нет, тут надо что-то похитрее!». Оба понимающе переглянулись.

В подшефном колхозе (НИИ***) шла страда.  Замаскированный под трактор танк елозил по полю, то вспахивая его траками, то взрывая стругом котлованы под орудийные укрытия, заползал в них и задом и боком, поднимал над бруствером башню, крутил ею вправо-влево и удовлетворённо урчал. Через поле бежала девчонка в красной косынке, крича: «Мишка, Мишка! Председатель велел передать…», но внезапно остановилась в недоумении: никакого Мишки ни вблизи снаружи, ни внутри танка не было. Лишь в отдалении, на краю поля, маячил какой-то парубок. Это был ЛОН - лейтенант особого назначения. Он пассами и взглядом управлял маневрами танка, замаскированного  под трактор. Девчонка с трудом вывела ЛОНа из транса и прошептала ему на ухо сообщение председателя. Парубок встрепенулся, достал из-под куста спрятанную лейтенантскую форму, мгновенно переоделся и бегом скрылся в неизвестном направлении, поминутно сверяясь с картой и компасом. Даже пилотку обронил.
Девчонка (МЛОН – младший лейтенант особого назначения), примерила оброненную пилотку, а про себя проговорила: «Пойду, посмотрю, во что там мужики играют!».

Среди оврагов маневрировали  танки синих.  Их генерал был удовлетворён, но тут ему принесли сообщение банщика. Генерал досадливо крякнул  и вызвал начальника контрразведки. Прочитав сообщение, тот тихонько что-то прошептал в подшитый к воротничку микрофон. Рядом мгновенно возник его давний помощник Шестёркин. Выслушив поручение он стремительно растворился в ближайших кустах, но через пять минут материализовался вновь, и на нетерпеливое генеральское «Ну?» отрапортовал: «Мотодивизия демонстрирует активность!». Генерал сморщился: «Не то!». «В плавнях – неспокойно!». Генеральская гримаса не изменилась. «Летают!» – продолжает Шестёркин, показывая взглядом на небо. «Не то, не то!» - скрипел генерал.
Внезапно подле штабной группы появилась девушка в пилотке, и на изумлённые  вопросительные взгляды штабистов пожаловолась: «Ищу Мишку-тракториста, внезапно сбежал с пахоты!».
При этих словах контрразведчик торжествующе заулыбался, Генерал понимающе кивнул, а Шестёркин, сокрушённо покачав головой, заявил: « Да, теперь придётся побегать!», и вместе с контрразведкой убежал. Генерал галантно протянул девушке руку, но та неожиданно ловко взяла его на приём, связала и спрятала в кусты, а сама быстро переоделась в его мундир.
Тем временем начальник контрразведки и его зам, выбравшись из оврагов на небольшое поле, обменивались догадками. «Как ты думаешь, он через линию фронта попробует?» - спросил ведомый. «Не-а» - последовал ответ, «В плавнях мокнуть будет?» - уточнил Шестёркин? «Нет, его жди с неба!» - утвердил командир своё мнение. «Вот здесь и будем встречать» - топнул ногой контрразведчик, завернулся в плащ-палатку, прислонился к трухлявому пеньку и задремал.
Прошло минут двадцать. Ничего не нарушало тишины и покоя округи, лишь стая голубей нарезала круги в высоком небе, приближаясь постепенно к месту привала «синих» разведчиков. Когда стая оказались над задремавшими служаками, она внезапно распалась, и из неё выпал Лейтенант особого назначения. Звук его падения вывел из оцепенения ожидающих его противников.
«Ну, вот и он» - удовлетворённо подумал  Старшой, и скомандовал: «Стой! Подойти ко мне!». ЛОН, направлявшийся  было к Шестёркину, улыбнулся, повернулся в сторону команды, но внезапно прянул вбок и побежал. Шестёркин бросился за ним, за Шестёркиным – взвод оцепления, до того дремавший в засаде среди полевых кочек. Постепенно  погоня выстроилась в цепочку: физподготовка комендантского взвода явно хромала.
Любой бег изнурителен, особенно – по пересечённой местности, потому преследователи бежали опустив глаза, смотря под ноги. Один Шестёркин показывал легкоатлетические чудеса. Он уже готовился схватить ЛОНа, но тот вильнул в сторону. Контрразведчик по инерции проскочил вперёд, стал разворачиваться, но набежавшие бойцы комендантского взвода сбили его с ног. Пока они разбирались, ЛОН успел нырнуть в люк проходящего мимо танка.
В районе учения накапливалась техника «синих».  Два встречных танка остановились, не сумев развернуться на узкой дороге. Пока их командиры переругивались и сверяли карты, ЛОН вылез из ствола танковой пушки и таким же путём переполз во встречную машину. Танки разъехались, но манёвр ЛОНа был замечен, и погоня за ним продолжилась: Шестёркин был настырен. Не будем описывать все перипетии этой гонки: ЛОН мелькал то тут, то там, Шестёркин – не отставал, но не он задавал алгоритм погони.
Заглянем на командный пункт «синих», временно расположившийся на открытом воздухе под раскидистой кроной местной пинии. Командиры склонились над картой, на которую вдруг посыпалась шелуха сосновой коры. Они вскинули головы и увидели, что сквозь щели навеса карту фотографирует ЛОН. Не успели они среагировать (впрочем, солёный матерок из уст главкома вырвался), как вездесущий Шестёркин  уже организовал облаву вокруг мечущегося ЛОНа, провалившегося в яму, которая оказалась вентиляционным каналом командного бункера синих. Погоня продолжалась под землёй.
Множество функционирующих и ложных дверей преодолел ЛОН, пока не влетел в главное помещение, где над картой склонился «синий» генерал. Лон  влип в стенку, растянув перед собой крылья плащ-палатки,  … и стал невидим  на её фоне. В этот момент в блиндаж влетел торжествующий Шестёркин: он таки загнал злодея в тупик, но встретив холодный взгляд генерала, недоуменно попятился назад. Генерал же, увидев на фоне стены забрызганные грязью погони сапоги, не прикрытые плащ-палаткой, произносит девичьим голосом: «Мишка! Прикрой сапоги!». Плащ-палатка опустилась, открывая обалдевшее Мишкино лицо: «Галка! Милая!». Галка же  довольно плаксиво пожаловалась: «Да я давно уже сюда пробралась, да вот сейф  никак открыть не получается!».
Ликующий ЛОН приёмом карате вскрыл бронированную коробку, увязал тамошние документы в узел, левой ногой пробил бетонную стену бункера и, схватив за руку компаньонку, выскочил с ней в образовавшуюся дыру. На шум вновь влетел Шестёркин, но увидев пролом, схватился было за голову, но, не теряя её, тут же организовал новую погоню.
В это время, под кроной уже знакомой нам сосны контрразведчик допрашивал генерала, сидящего перед ним в нижнем белье, официально не признавая в нём своего начальника. После серии вопросов, и предъявлений уличающих фотографий, генерал в белье признался, что он не генерал, а дублёр ЛОНа, посланный с тем же заданием и почти выполнивший его. Начальник контрразведки удовлетворённо-торжествующе засмеялся, произнося свою фразу-коронку: «Ещё никто не сумел обмануть меня!».
«Конкурента» увели, а начконтраза  сел гримироваться под уведённого псевдогенерала.
Ночью в лесу, зевая, бдил секрет «синих». Старш;го насторожил хрустнувший сучок и испугал вдруг раздавшийся совсем рядом лешачий хохот филина – долгий, перекатывающийся и, по ночному, жуткий. Испуганный секрет спешно перебрался в другое место, а  за оставленным  кустом ЛОН, прозудев комаром пароль, встретил сбежавшего генерала, который прикрыл уже нижнее белье трофейным комбинезоном.  ЛОН  прошептал девушке последние наставления: «Это – дублёр, дальше пойдёшь с ним, а я ещё их повожу!». Передав бывшему генералу тюк с документами, ЛОН поцеловал девушку и исчез, как неприятное воспоминание. Оставшиеся порученцы недоумённо оглянулись, восхищённо ухмыльнулись и покрались по своим делам, обходя секреты синих в павшем поутру тумане.
По пути дублёр признался Галке, что имел то же задание, что и ЛОН, и почти выполнил его. Раздосадованная разведчица прослезилась, понимая, что она, пусть и невольно, на несколько часов задержала выполнение задания. Отмахиваясь от утешений бывшего генерала, она невольно смазала грим на его лице, и вдруг признала в нём контрразведчика «синих»! Провал!! Не выдавая себя, она решила вновь завладеть узлом, но это решение так явно читалось  на её лице, что спутник всё понял и бросается прочь, но Галина успела схватить его за полы. Завязалась борьба. В ход пошли изощрённые приёмы борьбы и  подручные средства, в результате чего пресловутый узел нечаянно развязался, и из него посыпались сухие листья. «Синий» сразу сник – он понял, что опять промахнулся.
Настоящий же неудачник-дублёр грустно возвращался на попутке в расположение своей части, но и тут его достала неудача – лопнуло колесо. Пока водитель его менял, дублёр уныло примостился на бережку речки. Внезапно он увидел под водой лицо своего напарника: произошёл молчаливый разговор глазами, дублёр сделал вид, что умывается, и в его пригоршне оказалась  капсула с донесением, которую он тут же спрятал во рту.
В штабе «красных» царила  напряжёнка. Генерал выслушал дублёра в присутствии посредника, принял флешку и приказал срочно её проявить, но влетевший в окно белый голубь нечаянно смахнул капсулу под стол. Генерал досадливо крякнул, и неожиданно приказал: «Отставить документы! Всем – взлёт!». Удивлённый таким оборотом Посредник прервал его командой: «Генерал! Ваше время истекает. Не зная планов противника, вы не можете принять правильное решение. Вам будет зачтено поражение!» Генерал «красных» широко улыбнулся и ответил посреднику совсем не по уставному, указывая на голубя: «Милый! Это знак, что на месте генерала «синих» – мой человек!». У Посредника выпала искусственная челюсть.
Поутру, увидев в окно взвод солдат со свёртками белья подмышками, генерал отыскал свой персональный веник и тоже пошёл в баню.

От Автора. До поры, до времени я нигде не публиковал этот рассказ, но примерно пару лет спустя на экраны страны вышло несколько фильмов, фабула которых явно напоминала упомянутые здесь события. Я не в претензии, замечу только: везде протекает!

                ;  1968 г


Эссе о юморе

Юмор наводнил планету. Оптимисты чувствуют юмор, пессимисты его анализируют. Понимают юмор умные. Если человек переписывает в записную книжку услышанное после того, как ему сказали, что это смешно - он глуп.
Юмор многолик. Есть юмор «Крокодила». Старый, добрый, располагающий к себе, вызывающий в душе улыбку. Это, кстати, самая главная примета хорошего юмора – улыбка в душе. Эта оценка искренна, ведь улыбку в душе никто не видит. И это хорошо, потому как этот юмор – официальный, и иметь свои индивидуальные оценки его не поощряется.
Есть искромётный юмор Ильфа и Петрова. Это юмор-шампанское, он пьётся, щекочет язык и слегка пьянит. Их шутки хочется дегустировать, Они развивают в человеке внутреннюю зоркость и гостеприимство, поскольку аналогичные ситуации невозможно переживать в одиночку, ими всегда хочется поделиться.
Есть юмор 16 страницы Литгазеты. Юмор – образец, официален и регулярен, юмор – утёс. Многие лодки самомнения о понимании юмора разбились об  него. Этот юмор «делают», и делают поднатужившись. Всё, что удачно – выдают за своё, что похуже – за габровское, всё неудачное берёт на себя Е Сазонов.
Юмор не знает границ, но имеет свою столицу. Претендовала на неё Одесса, но сделали ею не претендовавшее на эту роль Габрово. Габровцы больше не живут там: они разбрелись по свету. Этикетки «Сказано в Габрово» производятся  любой местной промышленностью, пришиваются на свою продукцию и продаются всем желающим. Желающие предпочитают покупать эти этикетки оптом.

                1971

                Эссе о футболе

Футболист, в среднем за 90 минут игры, владеет мячом 2-3 минуты. Остальное время он активно ищет боевую позицию, разрушая комбинации своего противника и создавая голевые ситуации у его ворот
                Из устного футбольного Кодекса восточной
                Трибуны.

Все футболисты активно предлагают себя….
                Из репортажа Ведущего комментатора.

Я хожу на футбол с 1931 года. Видел Старостиных, обоих Федотовых, Бобра – само собой. «Не видать тебе в среду Понедельника!» - это я придумал. Раньше было эмоционально, теперь – технически. Раньше – играли, теперь – творят. Теперь трибуны построили слишком большие, вот нас на них и незаметно.
Вот «Игра без мяча». Раньше слов «точность паса» - не знали. Пинали мяч куда-то, а там обязательно уже ждал свой, и доводил дело до гола.
Теперь придумали «Свободный игрок» - вот они и бегают, освобождаются. Нешто теперь угадаешь, куда пасовать? Раньше напарник сам определял, куда бежать, а теперь опекун за ним не гонится только тогда, когда к своим воротам бежишь. Вот и шуруют поперёк поля, знают, что впереди своих нет.
Вот тренеры учат: «Пасуй на свободное место!» Срамота! Паснут, а мяч там и лежит. Свои - от опеки освобождаются, чужие - опеку навязывают. Мяч не видят - начинают друг дружку пинать, лишь бы им «неактивность» не припаяли.
Или вот ещё: «Игра без мяча». Все бегают, все активно предлагаются – новое веяние. Судья придёт к началу, мяч положит в центре, через полтора часа заберёт его там же: мог бы и не приносить – его и не касались. Все до того «наоткрывались» - пар валит! Если кто старое вспомнит и станет по мячу пинать, да ещё, не дай Бог, в ворота его загонит, да ещё в чужие – все кидаются к нему прямо на поле: «тёмную» тому устраивают.
Теперь сначала надо десять ничьих сыграть, показать, что можешь без мяча играть, потом только  можно и в мяч.

                1981