Глава 13. Отзвуки прошлого

Михаил начал читать уже вскрытые письма, чувствуя себя неловко, будто вторгается в чужую исповедь. Его взгляд скользнул по первому листку и вдруг наткнулся на слово, от которого похолодело внутри: «самоубийство». Не раздумывая, он резко швырнул эту страницу в огонь, как будто обжигался. «Нельзя, — пронеслось в голове. — Саша не должен этого видеть. Он и так видел достаточно».

Остальные листы были обрывками — то ли дневников, то ли писем, автор и адресат потерялись во времени. Чернила расплылись, даты стерлись, предложения обрывались на полуслове.

«…Наша бабушка сказала, что метель близко, велела дров принести. Но не успели — участковый вломился в дом. “Собирайте вещи, мебель. Выходим”.

На улице толпились бабы с ребятишками, старики. Мужики курили, молчали. А вдалеке уже тащили сундуки и шкафы к тому большому дому из красного кирпича… Участковый молчал, только курил. Рядом отец Владимир, наш священник, что-то ему горячо доказывал, бороду теребил. Жалуется, наверное. А участковый — ни слова. Зря мы его выбрали, надо было батюшку ставить… Потом он наконец объяснил: по радио передали, что на нас идет такая погода, что сметет все. Велели всем собираться в доме отца Владимира. Общими силами, мол, переживем…»

«…Ближе к вечеру пришли трое незнакомых — видно, те, что наши шкафы таскали. Жаль бабушку — всю жизнь в своей избе прожила. Теперь вся деревня под одной крышей. Хоть веселее, вместе…»

«…Ночью метель такая, что с фонарем в двух шагах ничего не видно.

В шесть утра стук в дверь. Батюшка встревожился. Это сосед с крайней улицы — проспал, когда всех собирали. Места ему не нашлось. Отец Владимир придумал — поселил его на чердаке. Кровать туда перенесли…»

«…Метель не утихает. Дрова кончились. Участковый послал троих самых крепких в лес за древесиной… Прошло два дня. Их нет.

Оборудование встало. Начали жечь книги для тепла. Отец Владимир сначала ругался, потом сдался — другого выхода нет… Бумага вспыхивает и гаснет, тепла нет. В комнатах становится холодно.

Старик с чердака спустился, кричит, что его там заморозить хотели. Скандал…»
«…Третий день. Батюшка вышел на крыльцо и вдруг — назад, в дом. И не один. Вел тех троих, что в лес ходили. Лица… белые, как смерть. Одежда в клочьях, один почти голый. Весь в ссадинах и ранах. Медик сказал — ребра сломаны, обморожения…
Моя бабушка, увидев их, забормотала: “Вернулись мертвецами…” Мне страшно. Сестра плачет.

Кто-то закричал… К дому идет огромный медведь… Двери наглухо закрыли. Отец велел всем женщинам, старикам и детям — в подвал. Сам с мужиками остался наверху…»
На этом текст обрывался. Последние строчки съежились, словно от жара, которого так и не дали страницы.

Голос Михаила, монотонно бубнивший, резко оборвался. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Александр, не отрывая взгляда от его лица, тихо спросил:

— Это… он? Тот самый?

В его голосе была не просто тревога, а щемящее предчувствие.

Михаил медленно сложил потрепанные листы в стопку и сунул их в глубину рюкзака, подальше от глаз.

— Надеюсь, что нет, — проговорил он глухо, глядя не на Сашу, а на огонь, в котором уже давно истлели страницы с тем самым, первым, роковым словом.

2022