Недолгое счастье Готфрида из Мозеля

Утро. Какая тварь это сделала????? Рассветный луч полночного заката, как спьяну распевал наш орденский поэт Финниан Светлый…

Огненная вертикальная полоса впилась в мой единственный глаз, ослепила, заставила заслониться, заорать, вспомнить вперемешку Аввадонна, Вельзевула, Астарота, сарацинов, шайзе (по нашему – дерьмо), жару, тухлую воду, Тео – моего придурка-оруженосца - стронцо (засранца – по итальянски), Бельфегора, мерд (тоже дерьмо, но по французски), потом вскочить, вылететь  наружу, и обнаружить, что мелкая сволочь Тео просто хорош, он, видите ли наточил мой меч, и решил поупражняться. Ну и рассек грубый холст моей палатки как раз напротив моей рожи, за что схлопотал удар по хребту и – немедля – похвалу. Поелику справедливость есть благо, подобное жемчугу среди гниющей падали, и оная справедливость не может быть отсроченной, поелику теряет смысл и аромат, поелику хер знает, какие еще могут быть «поелику»…

А теперь немного о гниющей падали. До вчерашнего вечера нас было девять.

Капитул Ордена Святого Лазаря.

Гроссмайстер, по своему - Гран Маэстро Оттавио ди Монтефальконе, родом из Северной Италии, для нас - он же - просто Мессере.

Командоры – сброд из восьми везунчиков: три француза, два фламандца, шотландец, литвин, немец. Имена оставили за порогом, обожаем клички, поскольку друзья. Какие, адова бездна, друзья???? Братья!

Вкусный – кошмарный верхний нарост, который когда-то был его головой, был всегда облеплен мясными мухами, зелеными и гулко жужжащими. Они явно чувствовали что-то родное, или, возможно, безмерно привлекательное… самозабвенно, кругами, сновали между язвами, буграми, бугорками, описывали круги и спирали. Вкусный давно уже бросил отмахиваться, отплевываться – впал с мухами в гармонию… по-видимому.

Какофон – мастер на все руки. Постоянно что-то вертел, любовался, точил, правил какие-то стальные финтифлюшки, не то стамески, не то резцы. Взял, и сотворил неприметный с виду ящик, нашептал Мессеру, тот поставил его у кресла, и, когда наш галдеж становился невыносим, просто отвешивал ящику пинок. В ответ – звон, кряканье, медный клекот, вой. Причем, этот ящик, сволочь, звучал громко и омерзительно. Вот такой вот струмент музыкальный. Мы, разумеется, затихали. И обсуждение орденских проблем шло далее - плавно и плодотворно…

Живчик – огромный семифутовый - уже не очень человек, хотя и по-прежнему рыцарь. Самый откормленный из наших коней-тяжеловозов с трудом выносил эту тушу, у которой Мать-Лепра непостижимым образом сохранила мясо, кости, ливер. Хотя и немного их перемешала, ну, и поправила внешность. Кстати, Живчик был сущей находкой в бою. Когда ЭТО, верхом на тяжко пыхтящем, увешанном броневыми чешуями коне, шло в атаку, бедняги-сарацины с визгом расступались, разбегались, давили друг друга. Эффективность, братья, превыше всего, как нудил и бубнил по вечерам наш любимый Мессер…

Пухлый – картинка, похож на богомола, болезнь почти сожрала ткани, осталось анатомическое пособие – кости, остатки мышц и сухожилий, огромные глаза, с трудом закрывавшиеся кожистыми веками, еле ходил, в бой пёр полуголый, но мечом владел знатно – получал наши аплодисменты и прочее…

Три Яйца – фу, как неприлично, но страсть, как похоже. Братец-воин, мало того, что поимел от щедрот Госпожи-Проказы пятифунтовые тестикулы, так еще и – строго между ними – еще одно - такое же украшение. Н-да-с. Неудобно, прямо скажем. Седло пришлось проектировать специальное, с полукруглым броневым щитком. Хотя дрался бешено… за что и был любим.

Свисток и Жужжалка. Братья. Обоим повезло – шли по Жизнесмерти рядом, медленно, были еще в силах, приятно было скакать рядом с ними, видеть, как они крошат супостата, спокойно, методично, выдергивая друг у друга вонзающиеся арабские стрелы. Почему такие кликухи – все просто – они упросили Какофона, принесли свои мечи, он им вставил между лезвием и долом – малюсенькие трубочки, и теперь, когда они на скаку вздымали их, и начинали РАБОТУ, раздавался соответствующий ЗВУК. Было очень удобно – видишь две пыхтящие кучи врагов, из одной доносится – басовитое «вжжжжик», из другой – острое «ссссс», все ясно – братья при деле.

Винохлёб, он же Свиноед – это просто я. Мало того, что немец, так еще и страстно любящий розовый мозель, не чуждый сладкого венгерского, или даже греческой анисовой… Все это заедается целым окороком, иногда шпигованным разной херней, иногда – в остром перечном соусе, а чаще – просто – жареным на углях и натертым чесночком… Мать-Лепра пощадила, сохранила у меня вкус и ольфакторно-сенсорные события, сиречь обоняние, за что ей, родной, мое нижайшее…

Осенний вечер. Святая Земля. Все, как обычно.

Ничего примечательного. Вечер, как вечер.

Девять тел, очень разных, но все же обнаруживающих некое – братское – сходство – лежат на высоких дубовых – не то столах, не то ложах. Вокруг нас суетятся слуги, наперсники, меньшИе братья – те, кому Госпожа еще не мазнула своей кистью по темечку, то есть здоровые. Пока здоровые.

Они ворочают нас с боку на бок, треугольными лопатками сандалового дерева густо обмазывают пахучей жижей – оливковое масло, немного мирры, сок молочая, мята, покрывают все  тело, оставляя нетронутой только рожу, точнее, ее остатки. У них наготове кувшины с прохладной ключевой водой, смешанной с медом, лимонными корками, кусочками стеблей полыни, Мессер запрещает вино во время совещаний Капитула, а завтра битва – надо быть в форме, в ответ хрюканье, надсадный кашель, откровенное «бугага» - чего-чего, Мессере, а форму мы Вам обещаем, и Вам, и соседям – тамплиерам и иоаннитам, а особо – египетскому сброду Ас-Салиха… Воды, поганцы, сладенькой, Пухлый, сколько можно надуваться этим сиропчиком, тебя, Трехъяйцевый, не спрашивают, а ну, все, заткнулись.

Тишина.

Мессере, поддерживая рукой челюсть – ему было явно тяжко сегодня, намедни у него провалилось нёбо вместе с носовой перегородкой – глухо, и непривычно тихо, почти робко:

-  Гийом и Монфор – мудаки. Свежая новость, не правда ли? Арман Перигорский, магистр тамплиеров, еще что-то соображает, но у него мало людей, и он вынужден подчиняться. Короче, за нами – вшивая деревенька Хирибийя, а перед нами – смесь из людей Бейбарса, Айюбидов, и каких-то импортных тварей не то из Персии, не то из Индии. В общем…. а… ахххх….

Сипение, хриплый вдох, приподнялся на лежанке, клокочущий выдох, во время которого - воткнув в меня единственный палец на правой руке:

- Немец! Фрателло тедеско!  Отныне ты ведешь братьев по Жизнесмерти к Цели! Завтра ты будешь… Прими меня, Госп…

Оруженосцы кинулись к нему, но тут же – шаг назад, закрыв лица… Мальчики видели всякое, служение Ордену пострашнее Ада, но тут… У покойного разошлась брюшная стенка, и внутренности поползли наружу… он был велик, наш Гроссмайстер, он был Гроссбрудер – Большой Брат, не знаю, чем я заслужил, но братья-командоры – хором:

- Прощай, Мессере! Здравствуй, Мессир Готфрид! Вина, мерзавцы!

Его спеленали и унесли закапывать, быстро, умело, спокойно.  Как говорят испанцы, мертвых в землю, живых за стол. Каких-то полчаса, и круглый стол посреди шатра уже полон – ягнята, моя любимая свинина – редкий деликатес в здешних краях, травы, хиосское, гипокрас, аквавита – для шутников и изгоев. Поели, попили, хватит. Завтра – ничего особенного, все буднично, на рассвете встаем, можно не умываться, но вот одеться в парадное – это уж всенепременно, мы в центре, черные кресты справа, иоанниты слева, тамплиеры – хитрожопые – вроде бы обещали подпереть нас сзади, но не всё ли нам равно, а? В ответ – громко, потому что вместе с челядью -  По хер, Мессир! Еще как по хер!

Утро.

Тео, судя по звяканью, конскому ржанию, и кошмарным призывам к Сатане, братья-командоры уже почти готовы. Поторопимся.

Меня, сорвав ночную рубаху – всю в пятнах запекшейся крови – сочится, знаете ли – обмотали холщовыми полосами, и начали вдевать в-... Нет, скорее, не меня вдевать, а на меня взгромождать – броню – пластины, чешую, кольчужные полосы, потом поножи, потом сияющую начищенную трубу-горловину, из которой теперь торчит голова. А мы все же эстеты…. Рыцари-лазариты не признают шлемов, ибо зрелище рожи, поцелованной Госпожой-Лепрой – все эти бугры, багровые дыры вместо носа, торчащие клыки в треугольнике, который когда-то был ртом – у врага это холод ужаса, сердце пропускает удар, рубящая рука дрожит…

Вот и прекрасно. Теперь я буду назидать братьям про эффективность как высшее благо… Тео, придержи коня. Выеду последним и встану на острие атаки.

Вот оно, счастье! Я когда-то был рыцарем Немецкого ордена, честным, простым, скромным, но как-то раз увидел во сне архангела Гавриила, который завел с мной странную речь – не слушай болтунов, я и то, и сё, главное – я не просто Сила Всевышнего, я еще и ангел смерти, и моя печать означает, что тебе предстоит жизнь перевести в новое – ЖизнеСмерть, и вот она!

Я проснулся в ледяном поту и в ужасе, а когда глянул в зеркало, то под левым глазом пламенел багровый треугольник. Он не жег, не болел, не мешал, он просто был.

А потом меня позвал сам Великий Конрад Тюрингский, и когда я приблизился, чтобы поцеловать руку, он жезлом остановил меня, и произнес – никогда не забуду этих слов:

- Брат Готфрид, ты светел, силен, мудр и бесстрашен! Ты – воистину пример для Воинства Господня! Но – случилась беда огромная и непоправимая! Наш лекарь осмотрел тебя – белые пятна на теле, выпавшие брови, ты почти не чувствуешь боли – это Она. Ты знаешь, о чем я. Тебе НЕЛЬЗЯ более жить, воевать, служить рядом с нами. Кресту на твоем плаще из черного предстоит стать зеленым. Орден Святого Лазаря – это наше страдание и наша гордость. И знай, это – почет. Я искренен, видит Бог…

Я услышал. Погрустил, понюнил, пришел к ним. Вначале шарахался и блевал по углам, потом разок глянул на отражение себя в полированном тесаке, и начал делать карьеру. Через три года пробился в командоры, много чего услышал от Мессере….

Счастье

Счастье. Это – когда тебя, туго обмотанного бинтами, звякающего доспехами, посадили на коня… Да, совсем забыл, кисти правой руки уже нет, поэтому меч примотали к ней ремнями, ничего, силенка пока имеется… Снежно- белый шелковый плащ, на котором – не намалеван, как у других, а вышит – зеленый крест, Гроссмайстер, как-никак…

Да, и еще – братья-паршивцы кое-что придумали – идем в атаку в зеленых треугольных колпаках с прорезями для рта и глаз, и перед вражеским строем – команда – Колпаки долой! – то-то арапчата порадуются…
 
Встали, как и задумано – в центре. Черные Кресты на Белом - немчура, Белые на Черном -  госпитальеры, даже поганцы – Красные на Белом – тамплиеры, увидев меня, загремели щитами и заорали – Хох Мессиру! Ну, и наши смогли не хуже, только погуще – хрипло и яростно…

Вот и все. Страшно завыл знаменитый рог Готье де Бриенна, я тронул шпорами коня, братья-командоры – следом, выстроились треугольником, потом шагом, потом всё быстрее и быстрее, потом все наши – молча, только гул и звон железа, вот и вражьи морды, выставили копья, угрюмо пялятся из-за щитов..

Пора. Каппе аб! Колпаки долой!
 
Зеленые тряпки сорваны, и вот оно – счастье! Перед нами – застывшие от ужаса рожи, подались назад, как метлой вымело, они кинулись врассыпную, вопли - что-то вроде – алла, билляхи мин аш-шайтани… а ними – еще одна линия, в черном, видать, покрепче будут… и стрелы… стрелы, много…

Вечером после битвы - его не нашли. Никого из командоров – тоже. Иоанниты успели заметить, что мамелюки Бейбарса выпустили тучу стрел, и бело-зеленые, уже мертвые – уже ПОДЛИННО МЕРТВЫЕ – доскакали до них, смяли переднюю линию, но потом исчезли под черной лавой наступающих. Их втоптали. Во Святую Землю. А что? Неплохо...

Никого не осталось. Цель Матушки-Лепры достигнута.

Госпожа наша - мудра, светла. Всегда рядом, наготове. Ждет. Выбирает...

Удачи. Если что...