Августе 42-го. Что забыл Черчилль в Москве?

42-ой. Участие Авиации Дальнего Действия в обеспечении ленд-лиза по Северному пути. Хроника и воспоминания.

При завершении лондонского визита наркома иностранных дел Вячеслава Молотова премьер-министр Уинстон Черчилль свел всякие договоренности об открытии Второго фронта в 1942 году на нет, прикрывшись «Памятной запиской» от 10 июня 1942 г., в которой прописал следующий пункт:

/V/ Мы готовимся к десанту на континенте в августе или сентябре 1942 года. Как уже было ранее разъяснено, главным фактором, ограничивающим размеры десантных сил, является наличие специальных десантных средств. Однако ясно, что если бы мы, ради того, чтобы предпринять действия любой ценой, пустились бы на некоторую операцию, которая окончилась бы катастрофой и дала бы противнику возможность торжествовать по поводу нашего провала, то это не принесло бы пользы ни делу русских, ни делу союзников в целом. Заранее невозможно сказать, будет ли положение таким, что станет возможно осуществить эту операцию, когда наступит указанный срок. Мы поэтому не можем дать никакого обещания в этом вопросе. Но если указанная операция окажется разумной и обоснованной, мы не поколеблемся осуществить свои планы.

Косвенно он решил это и за президента США Ф. Рузвельта, уповая на том, что без Британии ни о каком Втором фронте речи быть не может.

И каждый раз, когда несговорчивый русский союзник, которого Черчилль охарактеризовал как угрюмого, ворчливого и жадного, и который ещё недавно безразлично относился к судьбе Британии, противостоящей один на один гитлеровской Германии, напоминал премьер-министру о необходимости открытия Второго фронта, тот неизменно ссылался на эту «Памятную записку». В ней, оказывается, оговаривалось, что Британия не давала никаких конкретных обещаний по срокам высадки союзных войск в Европе, а лишь заявляла о своих намерениях, которые могли быть реализованы только при благоприятных обстоятельствах, которые, к сожалению, пока не сложились и, вероятно, не сложатся в ближайшем будущем.

Под давлением У. Черчилля англосаксонские союзники приняли решение перенести высадку англо-американских войск с Па-де-Кале на африканское побережье, запланировав её на октябрь 1942 года без какого-либо согласования с советской стороной. Операция получила кодовое название «Torch» («Факел»). А в качестве прикрытия этой операции была запланирована другая операция под названием «Jupiter» («Юпитер»), якобы направленная на создание небольшого второго фронта в северной Норвегии и Финляндии, чтобы отвлечь значительные немецкие силы. Но без русских здесь уже не обойтись!

Перед лидерами Великобритании и США встала деликатная проблема: как сообщить об этом решении Сталину и о том, что открытие Второго фронта откладывается на неопределённый срок и будет зависеть от итогов операции «Torch».

Эту проблему Черчилль разрешил самым радикальным способом: он напросился «в гости» к товарищу Сталину, и руководило им не угрызение совести, как предположил историк А.С. Сергиенко в указанной раннее статье «В Лондон и Вашингтон за… Вторым фронтом», а из чисто меркантильных соображений: коли он, Черчилль уже в Каире, то до Советского Союза рукой подать. Что лишний раз самолеты туда-сюда гонять!

«Мои сомнения по поводу высшего командования на Среднем Востоке постоянно подкреплялись сообщениями, которые я получал из многих источников. Мне стало настоятельно необходимо поехать туда и урегулировать решающие вопросы на месте.

Мы все также были озабочены реакцией Советского правительства на неприятное, хотя и неизбежное сообщение о том, что в 1942 году не будет произведено вторжение через Ла-Манш. Было решено, что я во всяком случае поеду в Каир и что я предложу Сталину приехать к нему для встречи ».

Однако, это мелкое проявление меркантильности, а более весомое, раскрывающее натуру этого политического деятеля XX века, состоит в следующем.

8 июля Черчилль писал Рузвельту: «…я уверен, что «Джимнаст» (первоначальный кодовый план англо;американской высадки во Французской Северной Африке. Авт.-сост.) – это гораздо более надёжный шанс для эффективного облегчения действий на русском фронте в 1942 г… Это самый безопасный и в высшей степени полезный удар, который может быть нанесён этой осенью ».

Черчилль, заручившись согласием заокеанского союзника, неспроста выбрал именно осень для вторжения в Африку. Операция «Torch» пришлась на период, когда Гитлер начал крупное наступление на южном участке советско-германского фронта. Это значительно усложнило военное положение СССР. Немецкое командование, завладев стратегическим преимуществом, максимально сосредоточило свои войска на этом направлении: Москву и Ленинград с первого наскока взять не удалось, так Сталинград на пути к Бакинской нефти теперь оказался. Наступление развивалось для немцев весьма успешно. Это предотвратило переброску какой-либо существенной части немецких войск в Северную Африку с Восточного фронта. Таким образом, вместо того чтобы оттянуть 40 немецких дивизий на себя при открытии Второго фронта в Европе и совместными усилиями разгромить врага, заставив его сражаться на два фронта, союзники, напротив, сохранили наступательный потенциал противника, оставив русского союзника со своими проблемами, заставив, как и прежде, справляться с ними самостоятельно. Свои же подготовленные и хорошо оснащенные части союзники направили на периферийный театр военных действий, выдавая это за открытие Второго фронта.

С подобным проявлением меркантильности Черчилля внимательный читатель уже столкнулся, хотя бы по событиям 11–13 февраля 1942 года, связанных с проходом немецких военных кораблей «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Принц Ойген» и эскорта из миноносцев и эсминцев из блокированного Бреста через Ла-Манш и Дуврский канал к северным берегам Норвегии.

Напомним реакцию адмирала Головко А. Г. из книги «Вместе с флотом» по этому поводу: «Известно, что премьер-министр Черчилль, выступая в парламенте, откровенно заявил, что он с величайшим облегчением приветствует уход германских кораблей из Бреста».

Вместо того, чтобы предпринять определенные усилия по уничтожению немецких кораблей, а возможность у англичан для этого имелась, этот великий стратег флот противника сохранил, а потом использовал, чтобы всячески препятствовать снабжению русского союзника по ленд-лизу по Северному пути.

Но вернемся к августовским событиям 42-го. У. Черчилль писал в своих мемуарах: «Я размышлял о своей миссии в это угрюмое, зловещее, большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать им теперь?..  я был уверен, что я обязан лично сообщить им факты и поговорить обо всем этом лицом к лицу со Сталиным, а не полагаться на телеграммы и посредников. Это, по крайней мере, показывало, что об их судьбе заботятся и понимают, что означает их борьба для войны вообще. Мы всегда ненавидели их безнравственный режим, и если бы германский цеп не нанес им удара, они равнодушно наблюдали бы, как нас уничтожают, и с радостью разделили бы с Гитлером нашу империю на Востоке.»   

К этому фрагменту имеется комментарий от редакции, который «не грех» привести: «Автор /Черчилль/ неоднократно приписывает Советскому правительству стремление вместе с Гитлером разделить Британскую империю. Но факты этого не подтверждают. Известно, что в ходе визита Молотова в Берлин в 1940 г. германская сторона предлагала СССР присоединиться к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии и участвовать в «разделе» Британской империи, объявив сферой советских интересов территории, выводящие к Индийскому океану. Однако СССР не пошел на это». И надо заметить, что эти воспоминания У. Черчилля были изданы в 1998 году, в период, когда в России «господствовала» либерально-западная тенденция на переписывание истории.

12 августа 1942 года около 17:00 два бомбардировщика B-24 Liberator с британским премьер-министром У. Черчиллем и представителем президента США А. Гарриманом на борту приземлились на Ходынском поле (Центральном аэродроме) после более чем десятичасового перелёта. Их встретили Вячеслав Молотов и Борис Шапошников. А уже в 19:00 в Кремле состоялся первый раунд переговоров.

В этот раз не будет ни цитирования, ни пересказа бесед между товарищем Сталиным и британским премьер-министром У. Черчиллем, а приведем лишь воспоминания прямых и привлеченных участников тех событий, и начнем с описания реакции товарища Сталина со слов самого Уинстона Черчилля на его доводы на отказ открытия Второго фронта в 1942 году:

«…Первые два часа были унылыми и мрачными…  лицо Сталина нахмурилось, но он не прервал меня… Сталин становился все мрачнее и мрачнее… Сталин, мрачное настроение которого к этому времени значительно усилилось, сказал, что… Сталин, который стал держать себя нервно, сказал, что он придерживается другого мнения…  Наступило гнетущее молчание…»

А вот как о переговорах высказался специальный представитель президента США Аверелл Гарриман в телеграмме Рузвельту:

«Вчера вечером (12 августа в 19:00. Авт.-сост.) премьер-министр и я долго совещались со Сталиным. Присутствовали также Молотов, Ворошилов и английский посол. В центре обсуждения были английские и американские стратегические планы на оставшуюся часть 1942 года и на 1943 год и их влияние на военное положение России.

Я убежден, что, учитывая все обстоятельства, дискуссия не могла бы идти лучше и нельзя было бы прийти к более удовлетворительным результатам.

Черчилль подробно объяснил различные возможности, связанные с операцией «Следжхэммер», н причины ее отсрочки и рассказал о планах и предполагаемом масштабе главной операции через Ла-Манш.

По каждому пункту Сталин вступал в спор с резкостью, почти граничившей с оскорблением. Он делал замечания вроде того, что нельзя выиграть войну, если бояться немцев и не желать идти на риск. Эту фазу обсуждения он закончил, заявив резко, но с достоинством, что, хотя он и не согласен с нашими доводами, он не может принудить нас действовать. Он проявил мало интереса к «Раундап», выразив мнение, что она сопряжена с большими трудностями. До этого момента атмосфера оставалась напряженной и ни по одному вопросу не было достигнуто соглашения.

Затем Черчилль описал кампанию бомбежек Германии и выразил надежду, что участие американской авиации значительно усилило бы эти бомбежки. Это было первым вопросом, с которым были согласны оба деятеля. Сталин сам начал развивать этот довод, заявив, что нужно уничтожать не только заводы, но и жилые дома. Черчилль согласился с тем, что моральное состояние гражданского населения является военной целью, но что уничтожение жилых домов рабочих является лишь побочным результатом непопадания в самые заводы. Атмосфера начала разряжаться, и стороны стали лучше понимать друг друга. Вскоре Сталин и Черчилль на словах уничтожили наиболее важные промышленные центры Германии.

С большой ловкостью Черчилль воспользовался возможностью, представившейся ему при этой более дружеской беседе, чтобы вернуться ко второму фронту. Он объяснил решение вопроса об операции «Торч» и ее тактику; подчеркнул необходимость соблюдения тайны; сказал, что хотел бы иметь такую же власть над печатью, как Сталин, что еще больше разрядило атмосферу. Сталин выразил большую тревогу по поводу политических последствий, к которым могла бы привести операция «Торч».

Черчилль нарисовал на листке бумаги крокодила и, показывая на рисунок, сказал, что совершенно все равно, ударить ли его в мягкое подбрюшье (то есть в Средиземное море) или в морду (Северную Францию). Затем он снова вернулся к положению на русском фронте, сказав, что вы и он изучали возможность отправки на южный участок русского фронта союзной авиации после разгрома Роммеля в Египте. Он спросил Сталина, как бы тот отнесся к такому предложению, и Сталин ответил коротко и просто: «Я принял бы его с благодарностью».

После этого Сталин подытожил стратегические преимущества операции «Торч», обнаружив глубокое понимание связанных с ней последствий. Он просил, в частности, чтобы политические вопросы разрешались особенно деликатно, и чтобы эта операция была начата как можно скорее, даже раньше, чем вы предложили. Он отнесся к этой операции с подлинным энтузиазмом ».

Не откажем и советской стороне, за которую предложим «отдуваться» переводчику Сталина Валентину Михайловичу Бережкову:

«Во второй половине дня 12 августа 1942 г. в Центральном аэропорту на Ленинградском проспекте собралась, как обычно в таких случаях, группа советских руководителей во главе с Молотовым. Среди встречавших находился также начальник Генерального штаба Красной Армии маршал Шапошников… Зачем <Черчиллю> понадобился столь внезапный визит? Что везет он в своем портфеле?

Проскользнув над крышами домов, <самолет> коснулся бетонной дорожки и, притормозив, съехал на траву. Плавно перекачиваясь, пересек зеленое поле и остановился неподалеку от нас.

Самолет казался необычно грузным, фюзеляж чуть ли не касался земли… из люка в брюхе самолета спустили на траву металлическую лесенку, и по ней сразу же стали спускаться ноги в тяжелых ботинках и изрядно помятых брюках. Ноги как бы присели, дав возможность объемистому туловищу выбраться из кабины. Вот и голова Черчилля. Придерживая рукой шляпу, он настороженно огляделся вокруг, как бы оценивая ситуацию. Нешуточное дело! Он впервые оказался в стране большевиков, которую после Октябрьской революции пытался «задушить в колыбели», против которой организовал интервенцию держав Антанты. Да и нынешняя его миссия не из приятных.

При первой своей встрече со Сталиным ему предстоит объяснить, почему обещанная высадка во Франции не состоится. Дело не в том, что подумает о нем Сталин. Его, отпрыска старинного гордого рода Мальбруков, мало заботит мнение этого сына нищего сапожника, семинариста-недоучки, кровавого диктатора. Советская печать не воспроизвела полностью его, Черчилля, речь по радио в день нападения Германии на Советский Союз. Народ России лишь узнал, что Англия готова поддержать его в борьбе против гитлеровских захватчиков. Но Сталин, конечно же, знает весь текст, включая и пассаж, где говорится, что «нацистский режим не отличим от худших черт коммунизма» и что никто не был более последовательным, чем он, Черчилль, противником коммунизма на протяжении двадцати пяти лет. Черчилль не отказался ни от одного своего слова.

Сталин пропустил все это мимо ушей. Более того, он в первой же своей после гитлеровского вторжения речи, произнесенной 3 июля 1941 г., назвал выступление Черчилля «историческим», заявив, что готовность Великобритании оказать помощь может «вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза». Впрочем, сам Черчилль тоже считал, и об этом он не раз говорил своим коллегам, что сейчас не время вспоминать о советской системе, о Коминтерне. Надо протянуть руку помощи стране, оказавшейся в беде.

Сталин сумел продержаться в войне более года, Красная Армия, хотя и несет огромные потери, все же перемалывает германскую военную машину. Важно не слишком обескуражить русских. Их сопротивление жизненно необходимо для Британии и Америки. Оно позволяет накопить силы, чтобы в подходящий момент ударить по Гитлеру...

К тому времени как Черчилль выбрался из-под фюзеляжа, перед ним уже стоял Молотов. Они поздоровались как старые знакомые. Нарком представил премьеру маршала Шапошникова. Черчилль тут же пояснил, что не может сейчас познакомить маршала со своими военными экспертами, так как самолет, на котором они вылетели из Тегерана, вынужден был из-за неисправности вернуться обратно, и они, так же, как и находившийся в этом самолете постоянный заместитель министра иностранных дел Кадоган, прибудут только завтра. Вместе с Черчиллем находился Гарриман в качестве личного представителя президента Рузвельта. Встречающие знали его по прошлому приезду в Москву. Британский премьер выступил перед микрофоном с хвалой героическому сопротивлению советского народа гитлеровскому вторжению, обещанием поддержки и выражением уверенности, что совместные усилия союзников приведут к полному разгрому нацизма.

Оркестр исполнил гимн Великобритании и советский гимн «Интернационал». Черчилль и Молотов обошли строй почетного караула. Солдаты в стальных шлемах и полной выкладке стояли не шелохнувшись, лишь поворачивая головы вслед за премьером, который пристально всматривался в их лица, словно хотел удостовериться в их стойкости.

С аэродрома Черчилля доставили в отведенную ему резиденцию в Кунцево. Гарриману был предоставлен особняк на улице Островского. Остальные члены делегации разместились в гостинице «Националь». Черчилля поразили удобства этой виллы, чего он никак не ожидал в осажденной Москве. Ему сразу же приготовили горячую ванну, в которой он долго нежился после длительного и утомительного перелета. В столовой был сервирован изысканный ланч. Вышколенные официанты, разнообразные закуски, красная и черная икра, холодный поросенок, блюда кавказской, русской и французской кухни, вина, крепкие и прохладительные напитки, дорогая сервировка — всего этого лидер тори не рассчитывал встретить в стране большевиков. Он на всякий случай даже захватил с собой из Лондона сандвичи, полагая, что в Кремле живут впроголодь. Позже, сказав об этом Сталину, он признался, что не надеялся на столь обильное угощение, съел в самолете несколько бутербродов, испортив себе аппетит. А Сталин впоследствии, в узком кругу, рассказывал об этом, приговаривая:

— Что за лицемер Черчилль! Хотел меня убедить, будто с такой комплекцией сидит в Лондоне только на сандвичах...

Молотов заметил, что когда весной 1942 года в английской столице Черчилль пригласил его на ланч, то, кроме овсяной каши и ячменного эрзац-кофе, ничего не подавали.

— Все это дешевая игра в демократию, Вячеслав. Он тебя просто дурачил, — убежденно сказал Сталин. Он не мог себе представить, чтобы где-то руководители делили тяготы со своим народом.

Черчилль недолго наслаждался прелестями своей резиденции. В тот же вечер состоялась его первая беседа со Сталиным.

Вскоре после семи часов машина Черчилля, миновав Красную площадь, въехала через Спасские ворота в Кремль и остановилась у здания Совета Народных Комиссаров под вычурным навесом крыльца, через которое обычно входил в свои апартаменты Сталин. Британского премьера сопровождали Аверелл Гарриман, посол Великобритании в СССР Арчибальд Кларк Керр и переводчик Денлоп. Павлов в качестве официального переводчика с советской стороны встретил всю группу у входа, провел на второй этаж и дальше по коридору в кабинет главы советского правительства. Меня тоже вызвали туда для записи беседы незадолго до прибытия гостей. Мое появление служило своеобразным сигналом о том, что иностранцы явятся с минуты на минуту. Сталин и Молотов прервали беседу, связанную с визитом британского премьера. Я услышал лишь последние слова Сталина:

— Ничего хорошего ждать не приходится.

Он выглядел угрюмым и сосредоточенным. На нем был обычный китель полувоенного покроя, к брюкам, заправленным в кавказские сапоги, давно не прикасался утюг.

Открылась дверь, и в проеме появилась тучная фигура Черчилля. Он на мгновение задержался, огляделся вокруг. Его взгляд скользнул по висевшим на стене портретам прославленных русских полководцев — Александра Невского, Кутузова, Суворова, по увеличенной фотографии Ленина и, наконец, остановился на Сталине, неподвижно застывшем у своего письменного стола и внимательно рассматривавшем заморского гостя. О чем он мог думать в этот, несомненно, исторический момент? Испытывал ли он удовлетворение от того, что к нему в Кремль пожаловал лидер британских тори, никогда не скрывавший неприязни к созданной Сталиным системе?

Разумеется, только чрезвычайные обстоятельства вынудили Черчилля приехать в Москву. До нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Великобритания находилась в отчаянном положении. Сам Черчилль допускал возможность оккупации нацистами английских островов, обещая в таком случае продолжение борьбы с территории Канады.

Советско-германский вооруженный конфликт коренным образом изменил обстановку. В Лондоне вздохнули с облегчением. Чем дольше этот конфликт продлится, тем больше у Англии шансов избежать вторжения и в конечном счете оказаться в числе победителей. Но пусть Черчилль не обольщается — так просто русские не гарантируют успех. Ему придется тоже потрудиться и пролить кровь. Если он собирается торговаться о втором фронте, надо ему показать, что это чревато опасностью и для Британии.

Сохраняя суровое выражение лица, Сталин медленно двинулся по ковровой дорожке навстречу Черчиллю. Вяло протянул руку, которую Черчилль энергично потряс.

— Приветствую вас в Москве, господин премьер-министр, — произнес Сталин глухим голосом.

Черчилль, расплывшись в улыбке, заверил, что рад возможности побывать в России и встретиться с ее руководителями. Улыбка премьера мне показалась деланной, плохо скрывающей его нервозность. Нередко приходилось наблюдать подобную реакцию иностранных посетителей при встрече со Сталиным. Несомненно, большинство из них считали его беспощадным, кровавым тираном, осуждали его жестокое, бесчеловечное правление. Но при контакте с ним многие не могли избавиться от некоего своеобразного пиетета. Быть может, ощущение безграничной власти, которой он обладал над миллионами своих подданных, независимо от того, какими методами такая власть была достигнута, создавало вокруг «вождя народов» подобие ореола, вызывавшего помимо воли человека нечто похожее на подобострастие. А может быть, это было непроизвольное проявление страха перед чудовищем. Способность Сталина играть роль любезного хозяина, его умение очаровывать собеседника вызывали готовность искать с ним общий язык.

Сталин предложил всем расположиться за длинным столом, покрытым зеленым сукном. Сам он занял место с торца. Черчиллю предложил сесть справа от него, Гарриману — слева. Остальные заняли места дальше, по обе стороны стола. После нескольких вежливых вопросов о самочувствии Черчилля, о том, как прошел полет, устраивает ли премьера отведенная ему резиденция, Сталин перешел к делу. Свой угрюмый облик он дополнил не менее мрачными высказываниями о положении на фронте.

— Вести из действующей армии неутешительны, — начал он. — Немцы прилагают огромные усилия для продвижения к Баку и Сталинграду. Нельзя гарантировать, что русские устоят перед их новым натиском. На юге Красная Армия оказалась не в состоянии остановить наступление немцев...

Черчилль, желая, видимо, ободрить собеседника, заметил, что, не обладая достаточными силами в воздухе, немцы вряд ли смогут развернуть новое наступление в районе Воронежа или севернее его.

— Это не так, — возразил Сталин. — Из-за большой протяженности фронта Гитлер вполне в состоянии выделить двадцать дивизий и создать сильный наступательный кулак. Для этого вполне достаточно двадцати дивизий и двух или трех бронетанковых дивизий. Учитывая то, чем располагает сейчас Гитлер, ему нетрудно выделить такие силы. Я вообще не предполагал, что немцы соберут так много войск и танков отовсюду из Европы...

Это уже был прямой намек на отсутствие второго фронта в Европе. Дальше тянуть с заявлением, ради которого он совершил поездку в Москву, Черчилль не мог.

— Полагаю, вы хотели бы, чтобы я перешел к вопросу о втором фронте? — спросил британский премьер.

— Это как пожелает премьер-министр, — уклончиво ответил Сталин.

— Я прибыл сюда говорить о реальных вещах самым откровенным образом. Давайте беседовать друг с другом, как друзья. Надеюсь, вы с этим согласны и так же откровенно скажете, что вы в настоящее время считаете правильным.

— Я готов к этому, — заявил Сталин.

Напомнив, что во время недавнего пребывания Молотова в Лондоне и Вашингтоне обсуждался вопрос об открытии второго фронта, Черчилль принялся рассуждать о том, что недостаток войск и десантных средств вынудил американцев и англичан прийти к выводу, что они не в состоянии предпринять операции в сентябре, который является последним месяцем с благоприятной для высадки погодой. Затем премьер стал излагать подробные выкладки, которые должны были подкрепить решение западных союзников.

Сталин все более мрачнел и наконец прервал собеседника вопросом:

— Правильно ли я понял, что второго фронта в этом году не будет?

— А что вы понимаете под вторым фронтом? — спросил Черчилль, явно стараясь оттянуть неприятное объяснение.

— Под вторым фронтом я понимаю вторжение большими силами в Европу в этом году, — не без раздражения ответил Сталин.

— Открыть второй фронт в этом году в Европе англичане не в состоянии. Но они полагают, что второй фронт может быть создан в другом месте. Операция на французском побережье в этом году принесла бы больше вреда, чем пользы, и отрицательно отразилась бы на приготовлениях к операции большого масштаба в 1943 году. Боюсь, что это для вас будет неприятным известием, но должен заявить, что, если бы операция в нынешнем году могла оказать помощь нашему русскому союзнику, мы бы не остановились перед большими потерями, чтобы отвлечь от него силы противника. Однако если бы это предприятие не привело к отвлечению никаких сил, то оно испортило бы перспективы операции в будущем и, следовательно, было бы большой ошибкой...

Черчилль попросил высказать свое мнение Гарримана, который тут же присоединился к позиции премьера. Стало ясно, что от обещания открыть второй фронт в 1942 году отказывается и президент Рузвельт. Медленно выговаривая слова, возможно, даже с нарочито подчеркнутым грузинским акцентом, Сталин произнес:

— У меня другой взгляд на войну. Тот, кто не хочет рисковать, не выигрывает сражений. Англичанам не следует бояться немцев. Они вовсе не сверхчеловеки. Почему вы их так боитесь? Чтобы сделать войска настоящими, им надо пройти через огонь и обстрелы. Пока войска не проверены на войне, никто не может сказать, чего они стоят. Открытие сейчас второго фронта предоставляет случай испытать войска огнем. Именно так я и поступил бы на месте англичан. Не надо только бояться немцев...

Эти замечания Черчилль счел оскорбительными. Дымя сигарой, он в волнении стал говорить о том, что в 1940 году Англия стояла одна перед угрозой гитлеровского вторжения. Тем самым он довольно прозрачно намекнул на то, что тогда Москва поддерживала «дружеские» отношения с Германией. Однако, продолжал британский премьер, англичане не дрогнули, а Гитлер не решился осуществить высадку из-за успешных действий британской авиации.

Но тирада Черчилля не произвела впечатления на Сталина. Он напомнил, что, хотя тогда Англия действительно одна противостояла Германии, она бездействовала. Не пришла сразу же на помощь Польше, никак не реагировала на захват Гитлером Норвегии и Дании, активно не вмешалась во время балканской кампании немецких и итальянских фашистов весной 1941 года. Действовала только британская авиация, но этого мало.

Изложенные Черчиллем планы высадки американских и английских войск в Северной Африке несколько смягчили атмосферу. Сталин даже увидел некоторые положительные стороны этой операции. Но все же горечь в связи с отказом от вторжения во Францию доминировала в кремлевской атмосфере почти до самого конца визита Черчилля…»

О дальнейшем развитии событий вспоминает У. Черчилль:

«На следующее утро я проснулся поздно в моем роскошном помещении. Был четверг 13 августа… Я договорился, что в полдень нанесу визит Молотову в Кремле, чтобы разъяснить ему полнее и яснее характер различных операций, которые мы имели в виду. При встрече я сказал, что было бы вредно для общего дела, если бы вследствие взаимных обвинений из-за отказа от операции «Следжхэммер» мы были бы вынуждены публично доказывать нецелесообразность таких операций. Я разъяснил также более подробно политическое значение операции «Торч». Он слушал вежливо, но ничего не говорил. Я предложил ему, чтобы моя встреча со Сталиным состоялась в 10 часов этим вечером. Позднее, днем, мне сообщили, что удобнее было бы устроить встречу в 11 часов вечера.

Прежде чем покинуть эту изысканную строгую комнату дипломата, я повернулся к Молотову и сказал: «Сталин допустил бы большую ошибку, если бы обошелся с нами сурово, после того как мы проделали такой большой путь. Такие вещи не часто делаются обеими сторонами сразу». Молотов впервые перестал быть чопорным. «Сталин, — сказал он, — очень мудрый человек. Вы можете быть уверены, что, какими бы ни были его доводы, он понимает все. Я передам ему то, что вы сказали».

Как и было согласованно 13 апреля 1942 г. в 23:00 состоялась вторая встреча Черчилля и Гарримана со Сталиным. Также присутствовали: Молотов, Брук, Кадоган, Уэйвелл, Джекоб, Гарриман, Теддер;переводчики - Денлоп, Павлов.

При беседе Сталин заметил, что «с военной точки зрения намеченные операции в Северной Африке правильными. Расхождения между нами состоят в том, что англичане и американцы оценивают русский фронт как второстепенный, а он считает его первостепенным. С военной точки зрения «Факел» является правильной операцией, хотя она недостаточно обставлена политически».

Черчилль, как по шаблону предлагает, чтобы военные с обоих сторон обсудили по этому поводу некоторые детали, на что Сталин возразил, мол, что касается операции в Северной Африке, то русские не имеют к ней прямого отношения, а поэтому и обсуждать тут нечего. 

Далее Сталин затронул вопрос о материальной помощи, которую оказывают Англия и США советской стороне. Поблагодарив союзников за эту помощь, Сталин заметил с упреком, что «составлялось столько планов, назначались эскорты для конвоев, а затем снова отменялись, так что теперь мы мало что получаем от англичан и американцев. Он не жалуется, но хотел бы, чтобы было отправлено то, что обещано. Например, предполагалось отправить в СССР поставок 4400 тыс. т, но потом это отменили. Его недовольство вызвано не тем, что нам мало дают, а тем, что дают не то, что обещано. Но если даны обещания, они должны быть выполнены. Здесь предлагают обсудить новую программу поставок. Это нарушает наши планы. В этом причина его, Сталина, недовольства, не в том, что нам мало дают. Что касается нашего фронта, то Черчилль считает этот фронт второстепенным, а мы считаем его первостепенным. Поэтому союзники дают свои дивизии в другие места. Среди союзников бывают разногласия, и в этом нет ничего трагического». 

«Черчилль заявляет, что англичане и американцы имеют в настоящее время для отправки в СССР ценные грузы на 100 пароходов. Весь вопрос в доставке этих грузов в СССР. Черчилль заявляет, что в отношении обещания по поставкам он должен сказать, что они сделали все, что лежит в пределах человеческих усилий, чтобы выполнить свои обещания. Он должен напомнить о том, что они обещали доставить товары для СССР только в порты погрузки. В этом отношении они свое обязательство выполнили. В нарушении планов, о котором говорил Сталин, виноват Гитлер».

Сталин возразил, «что в нарушении планов виноват не Гитлер. Дело в том, что мы получаем из Англии и США только остатки. Эти остатки посылаются в СССР тогда, когда они накапливаются. Если их нет, то нет и поставок».

Черчилль с данным утверждением русского союзника, естественно, не согласился.

Гарриман тут же встрял, мол «выполнение поставок СССР, согласно указанию президента, производится в первую очередь и поэтому он также не может согласиться с заявлением Сталина».

Сталин настаивает на своем, «что все дело в различной оценке значения нашего фронта, который мы считаем единственным фронтом, где в больших размерах заняты силы противника… Мы теряем ежедневно 10 тыс. человек. Мы имеем против себя 280 дивизий противника, из них 25 танковых дивизий по 200 танков в дивизии. Однако мы не плачем.».

Черчилль ничего не остается, как возбужденно заявить, «что они завидуют славе своего рус-ского союзника. Мы, говорит он, хотели бы заверить русских союзников в том, что мы хотим участвовать в этой жестокой борьбе... что он вполне согласен с тем, что сказал Сталин. Мы, говорит Черчилль, восхищаемся доблестью русских армий, и мы скорбим об их потерях. Мы надеемся в ходе войны доказать, что англичане и американцы не медлят в своих действиях и не лишены храбрости, что они готовы пролить кровь, когда будут шансы на успех. Но океаны, моря и транспорт - это факторы, в которых их нельзя обвинять».

Затем Сталин приглашает Черчилля и Гарримана отобедать на завтра часов так в 8:00-8:30.

«Черчилль благодарит. Он заявляет, что хотел бы установить со Сталиным товарищеские отношения. Его сердце болит по поводу той доли, которую приходится выносить России. Но он хочет напомнить о том, что в течение года Англия была одна в своей борьбе против врага. В настоящее время на стороне Англии две могучие страны - США и Россия. И поэтому впереди верная победа. Мы имеем силы и возможности, чтобы устроить будущее мира. Черчилль хочет добиться дружбы со своими русскими союзниками. Он заявляет, что готов пожертвовать 100 тыс. британских солдат при высадке на побережье Франции, если бы это смогло помочь».

Что тут можно сказать? Черчилль готов, видите ли, пожертвовать 100 тыс. британскими солдатами… если бы это смогло помочь… русским, а так, извините, им это однозначно пока в убыток, как и англосаксам. А то, что русские ежедневно теряют по 10000 солдат и противостоят 280 германским дивизиям, так русские же свое защищают в первую очередь и англосаксы не виноваты, что прикрыты океанами и морями… и все, что им преподнесено с Выше позволяет до сих пор держаться на плаву, в том числе и за счет русских. И выходит, что надпись над воротами Бухенвальда ; «Каждому свое» предназначена не только на смерть закланным нацистами, но и всем в живых остающихся с обоих сторон. 

Предоставим слово опять У. Черчиллю:

«Мы все прибыли в Кремль в 11 часов вечера и были приняты только Сталиным и Молотовым, при которых находился их переводчик. Затем начался крайне неприятный разговор. Сталин передал мне документ. Когда он был переведен, я сказал, что отвечу на него в письменной форме и что Сталин должен понять, что мы приняли решение относительно курса, которому надо следовать, и упреки тщетны. После этого мы спорили почти два часа. За это время он сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж плохо; что мы нарушили наше обещание относительно «Следжхэммера»; что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались. По-видимому, эти жалобы были адресованы в такой же степени Соединенным Штатам, как и Англии.

Я решительно отверг все его утверждения, но без каких-либо колкостей. Мне кажется, он не привык к тому, чтобы ему неоднократно противоречили. Однако он вовсе не рассердился и даже не был возбужден…»

Приводим два документа, о которых было упомянуто в воспоминаниях У. Черчилля. Они как раз и заменят пересказ бесед между Сталиным и Черчиллем, случившимися 12-13 августа 1942 года, и которые отражают диаметрально противоположные трактовки причин и следствий развития дальнейших событий.

И. В. СТАЛИН У. ЧЕРЧИЛЛЮ

МЕМОРАНДУМ

13 августа 1942 г.

В результате обмена мнений в Москве, имевшего место 12 августа с. г., я установил, что премьер-министр Великобритании г-н Черчилль считает невозможной организацию второго фронта в Европе в 1942 году.

Как известно, организация второго фронта в Европе в 1942 году была предрешена во время посещения Молотовым Лондона, и она была отражена в согласованном англо-советском коммюнике, опубликованном 12 июня с. г.

Известно также, что организация второго фронта в Европе имела своей целью отвлечение немецких сил с восточного фронта на Запад, создание на Западе серьезной базы сопротивления немецко-фашистским силам и облегчение таким образом положения советских войск на советско-германском фронте в 1942 году.

Вполне понятно, что советское командование строило план своих летних и осенних операций в расчете на создание второго фронта в Европе в 1942 году.

Легко понять, что отказ правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной Армии на фронте и наносит ущерб планам советского командования.

Я уже не говорю о том, что затруднения для Красной Армии, создающиеся в результате отказа от создания второго фронта в 1942 году, несомненно, должны будут ухудшить военное положение Англии и всех остальных союзников.

Мне и моим коллегам кажется, что 1942 год представляет наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, отвлечены на восточный фронт, а в Европе оставлено незначительное количество сил, и притом худших сил. Неизвестно, будет ли представлять 1943 год такие же благоприятные условия для создания второго фронта, как 1942 год. Мы считаем поэтому, что именно в 1942 году возможно и следует создать второй фронт в Европе. Но мне, к сожалению, не удалось убедить в этом господи-на премьер-министра Великобритании, а г-н Гарриман, представитель президента США при переговорах в Москве, целиком поддержал господина премьер-министра.

И. Сталин »

У. ЧЕРЧИЛЛЬ И.В. СТАЛИНУ
Строго секретно
ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА

В ответ на меморандум Премьера Сталина от 13 августа Премьер-министр Великобритании заявляет:

1. Самым лучшим видом второго фронта в 1942 году, единственно возможной значительной по масштабу операцией со стороны Атлантического океана является «Факел». Если эта операция сможет быть осуществлена в октябре, она окажет больше помощи России, чем всякий иной план. Эта операция подготовляет также путь на 1943 год и обладает четырьмя преимуществами, о которых упоминал Премьер Сталин в беседе 12 августа. Британское Правительство и Правительство Соединенных Штатов приняли решение об этом, и все приготовления идут самым ускоренным темпом.

2. По сравнению с «Факелом» нападение шести или восьми англо-американских дивизий на полуостров Шербур и на острова Канала было бы рискованной и бесплодной операцией. Немцы располагают на Западе достаточным количеством войск, чтобы блокировать нас на этом узком полуострове при помощи укрепленных линий, и они сконцентрировали бы в этом месте все свои военно-воздушные силы, имеющиеся у них на Западе. По мнению всех британских военно-морских, военных и воздушных органов, операция могла бы окончиться лишь катастрофой. Если бы даже удалось создать предмостное укрепление, то это не отвлекло бы ни одной дивизии из России. Это было бы также гораздо более кровоточащей раной для нас, чем для противника, и на это были бы расточительно и бесцельно израсходованы опытные кадры и десантные средства, необходимые для настоящих операций в 1943 году. Такова наша окончательная точка зрения. Начальник Имперского генерального штаба обсудит детали с русскими командующими в любой степени, которая может быть желательной.


3. Ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не нарушили никакого обещания. Я обращаю внимание на пункт 5 моего меморандума, врученного г-ну Молотову 10 июня 1942 года, в котором отчетливо сказано: «Поэтому мы не можем дать никакого обещания». Этот меморандум явился результатом длительных переговоров, в которых было исчерпывающим образом разъяснено, что существуют весьма малые шансы на принятие подобного плана. Некоторые из бесед, в которых были даны эти разъяснения, записаны.

4. Однако все разговоры относительно англо-американского вторжения во Францию в этом году ввели противника в заблуждение и сковали его значительные военно-воздушные и сухопутные силы на французском побережье Канала. Общим интересам, в особенности русским интересам, был бы нанесен ущерб, если бы возникли какие-либо публичные споры, при которых Британское Правительство было бы вынуждено раскрыть народу убийственный аргумент, которым, по его мнению, оно располагает против операции «Кузнечный молот». Были бы значительно обескуражены русские армии, которые были обнадежены по этому поводу, и противник смог бы свободно оттянуть дальнейшие силы с Запада. Самым разумным методом было бы использовать «Кузнечный молот» в качестве прикрытия для «Факела» и провозгласить «Факел», когда он начнется, как второй фронт. Это то, что мы намереваемся сделать.

5. Мы не можем согласиться с тем, что переговоры с г-ном Молотовым о втором фронте, поскольку они были ограничены как устными, так и письменными оговорками, дали бы какое-либо основание для изменения стратегических планов русского верховного командования.

6. Мы вновь подтверждаем нашу решимость оказывать нашим русским союзникам помощь всеми возможными средствами.

У.Ч.
14 августа 1942 года».


14 августа 1942 г. состоялся торжественный ужин в честь премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля и специального представителя президента США Аверелла Гарримана. Ужин проходил в бальном зале Екатерины Великой Московского Кремля. Гостей разместили за длинным столом, во главе которого сидели Сталин, Черчилль и Гарриман.

Отчет о банкете от 17 августа 1942 года У. Черчилль направил Эттли и президенту, как только представился случай:

«1. Обед прошел в весьма дружественной атмосфере при обычных русских церемониях. Уэйвелл произнес великолепную речь на русском языке. Я предложил выпить за здоровье Сталина, а Александр Кадоган предложил тост за гибель и проклятие нацистов. Хотя я сидел по правую руку от Сталина, я не имел возможности поговорить с ним о серьезных вещах. Сталина и меня сфотографировали вместе, а также с Гарриманом. Сталин произнес довольно длинную речь в честь «Интеллидженс сервис», в которой он сделал любопытное упоминание о Дарданеллах в 1915 году, сказав, что англичане победили, а немцы и турки уже отступали, но мы не знали этого, потому что наша разведка была несовершенной. Нарисованная им картина, хотя и была неточной, по-видимому, предназначалась для меня в качестве комплимента.

2. Я уехал примерно в 1 час 30 минут ночи, так как боялся, что нам придется застрять на просмотре длинного фильма, а я был утомлен. Когда я прощался со Сталиным, он сказал, что существующие разногласия касаются только методов. Я сказал, что мы попытаемся устранить даже и эти разногласия своими делами. После сердечного рукопожатия я направился к выходу и уже сделал несколько шагов по заполненной людьми комнате, но он поспешил вслед за мной и проводил меня очень далеко по коридорам и лестницам до парадной двери, где мы снова пожали друг другу руки.

3. В своем отчете вам о встрече в четверг вечером я, быть может, смотрел на вещи слишком мрачно. Я считаю, что я должен сделать скидку на действительно прискорбное разочарование, которое они испытывают здесь в связи с тем, что мы ничего не можем сделать, чтобы помочь им в их колоссальной борьбе. В конце концов они проглотили эту горькую пилюлю. Теперь мы должны обратить все свое внимание на ускорение операции «Торч» и на разгром Роммеля».

Далее высокий британский гость вспоминает: «Мы со Сталиным договорились о встречах между руководящими военными представителями обеих сторон. 15 августа состоялось два совещания.

Я послал следующее сообщение об их результатах Эттли и президенту Рузвельту:

«На совещании в Москве в субботу (15 августа) Ворошилов и Шапошников встретились с Бруком, Уэйвеллом и Тендером, которые подробно изложили причины отказа от операции "Следжхэммер". Это не произвело никакого впечатления, поскольку русские, хотя и были настроены вполне благосклонно, действовали по строгим инструкциям. Они даже не пытались сколько-нибудь серьезно и подробно обсуждать этот вопрос. Через некоторое время начальник имперского генерального штаба попросил сообщить ему подробно о положении на Кавказе, на что Ворошилов ответил, что он не уполномочен говорить на эту тему, но попросит соответствующих полномочий. В связи с этим днем состоялось второе заседание, на котором русские повторили то, что Сталин сообщил нам, а именно, что 25 дивизий будет выделено для обороны кавказских горных позиций и проходов по обе стороны и что, как они полагают, им удастся удержать Батуми, Баку и кавказскую горную цепь до тех пор, пока зимние снега значительно не улучшат их положение. Однако начальник имперского генерального штаба не успокоился. Так, например, Ворошилов заявил, что все проходы укреплены, но, когда начальник имперского генерального штаба летел на высоте 150 футов вдоль западного берега Каспийского моря, он видел, что северная линия обороны только начала возводиться вместе с противотанковыми заграждениями, дотами и т. п. В частной беседе со мной Сталин открыл мне другие веские основания своей уверенности, в том числе и план широкого контрнаступления, но он просил меня держать это в особом секрете, и я не буду дальше об этом распространяться здесь. Я лично считаю, что существуют равные шансы и на то, что они выдержат, но начальник имперского генерального штаба не уверен в этом».

О торжественном ужине в честь англо-саксонских союзников кратко обмолвился и А. Гарриман:

««Вчера вечером мы обедали в Кремле вместе со всеми членами советского Генерального штаба и членами Комитета Обороны. Сталин, видимо, совершенно забыл о неприятных спорах накануне. Он был в прекрасном настроении и весьма сердечен по отношению к премьер-министру и ко мне. Однако Черчилль, когда он прибыл на обед, все еще, видимо, был встревожен холодным приемом, но постепенно все более заинтересовывался своей беседой со Сталиным.

Беседы охватывали широкий круг вопросов — от теории военной тактики до послевоенной политики. Черчилль довольно подробно говорил об авиаэскадрильях для Южного русского фронта, который вы с ним имели в виду».

А вот как это «торжественное» событие описал Главный маршал авиации Голованов А.Е. в главе «Не бойся, России я не пропью» из своих воспоминаний «Дальняя бомбардировочная»:

«…На северо-западном направлении боевые действия наших войск также активизировались, и, пока шла Сталинградская битва, АДД была непременной участницей всех фронтовых операций. В газетах того времени сводки Совинформбюро скупо сообщали о боевых действиях местного значения на тех или иных фронтах. Между тем этими действиями была скована подавляющая масса войск противника на всем протяжении советско-германского фронта, и он не имел возможности снимать с отдельных участков столько войск, сколько ему нужно было для того, чтобы получить решающий перевес в районе Сталинграда и не оказаться в тяжелом положении на оголенных участках.

Известно, что на сталинградское направление немец вынужден был «тащить» войска с Запада, где вопреки договоренности с Рузвельтом и Черчиллем об открытии второго фронта в Европе в 1942 году им, то есть вторым фронтом, образно говоря, и не пахло. Ничем не рискуя, противник мог перебрасывать с Запада к Сталинграду свежие силы.

В один из августовских дней я был вызван Сталиным с фронта, что случалось нередко. Прибыв в штаб АДД, я, как всегда, занялся накопившимися делами. Раздался телефонный звонок. Сняв трубку, я услышал голос Сталина. Поинтересовавшись, как идут дела, он сказал:

— Приведите себя в порядок, наденьте все ваши ордена и через час приезжайте.

Раздались частые гудки. И прежде случалось, что Сталин, позвонив и поздоровавшись, давал те или иные указания, после чего сразу клал трубку. Это было уже привычно. Верховный имел обыкновение без всяких предисловий сразу приступать к тому или иному вопросу. А вот указаний надеть ордена и привести себя в порядок за год совместной работы я еще ни разу не получал.

Обычно я не носил никаких знаков отличия, и пришлось потрудиться, чтобы правильно прикрепить ордена на гимнастерке, почистить ее (так как вторых комплектов не имелось) и пришить новый подворотничок.

Придя в назначенный час, я и вовсе был сбит с толку. Поскребышев направил меня в комнату, расположенную на одном этаже с Георгиевским залом. Там уже были К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов, А. С. Щербаков и еще два-три человека.

Вошел Сталин, не один. Рядом с ним я увидел высокого полного человека, в котором узнал Уинстона Черчилля, и какого-то военного, оказавшегося начальником английского имперского генерального штаба Аланом Бруком. Сталин представил Черчиллю присутствующих, а когда очередь дошла до меня, и он назвал мою довольно длинно звучавшую должность, дав при этом соответствующую аттестацию, я почувствовал, что краснею. Черчилль очень внимательно, в упор разглядывал меня, и я читал в его взгляде некоторое изумление: как, мол, такой молодой парень может занимать столь высокую и ответственную должность? Поскольку я был самым младшим, здоровался я с Черчиллем последним. После представления Черчиллю и обмена рукопожатиями всех нас Сталин пригласил к столу.

Если не ошибаюсь, на этой встрече присутствовало человек десять, а может быть, чуть больше. Стол был небольшим, но за ним уселись все. Я оказался напротив Климента Ефремовича Ворошилова, перед тарелкой которого стояла бутылка водки со стручком красного перца. Это было, как он утверждал, его лекарство от желудка. По правую руку от Ворошилова сидел Брук, затем Черчилль, рядом с ним Сталин, далее Молотов и другие. Сталин налил Черчиллю вина и провозгласил здравицу в честь союзников. Сразу вслед за этим Ворошилов взял стоявшую перед ним бутылку, пододвинул две солидного размера рюмки, наполнил и подал одну из них Бруку со словами:

— Предлагаю выпить со мной за доблестные вооруженные силы Великобритании и Советского Союза. По нашему обычаю, такую здравицу пьют до дна, если, конечно, человек, которому предлагают, согласен с этим. — И выпил свою рюмку до дна.

Англичанину ничего не оставалось, как последовать примеру Климента Ефремовича. Он опрокинул рюмку в рот, но «перцовка», видимо, была хорошо настояна, и я с великим любопытством наблюдал, справится ли с ней англичанин, ибо по лицу его было видно, что в нем идет страшная борьба противоречивых чувств: явного стремления проглотить водку и столь же явного инстинктивного противодействия этому организма. Наконец сила воли победила, водка была выпита, но по его лицу потекли слезы. Последовавшее за этим добродушное предложение Климента Ефремовича продолжить тосты с перцовкой встретило галантный, но решительный отказ.

Тем временем я увидел в руках британского премьера бутылку армянского коньяка. Рассмотрев этикетку, он наполнил рюмку Сталина. В ответ Сталин налил тот же коньяк Черчиллю. Тосты следовали один за другим. Сталин и Черчилль пили вровень. Я уже слышал, что Черчилль способен поглощать большое количество горячительных напитков, но таких способностей за Сталиным не водилось. Что-то будет?!

Почему, и сам не знаю, мною овладела тревога. За столом шла оживленная беседа, звучала русская и английская речь. Референт Павлов с такой легкостью и быстротой переводил разговор Сталина с Черчиллем, что казалось, они отлично понимают друг друга без переводчика. Я впервые увидел, что можно вести разговор на разных языках так, словно переводчика не существует.

Черчилль вытащил сигару такого размера, что подумалось, не изготавливают ли ему эти сигары на заказ. Речь Черчилля была невнятна, говорил он, словно набрав полон рот каши, однако Павлов ни разу не переспросил его, хотя беседа была весьма продолжительна.

В руках Павлова были записная книжка и карандаш: он, оказывается, одновременно стенографировал. Павлова я уже знал, так как мы перебрасывали его на самолете Асямова в Лондон. Небольшого роста, белокурый молодой человек обладал поразительным мастерством переводчика.

Тосты продолжались. Черчилль на глазах пьянел, в поведении же Сталина ничего не менялось. Видимо, по молодости я слишком откровенно проявлял интерес к состоянию двух великих политических деятелей: одного — коммуниста, другого — капиталиста — и очень переживал, чем все это кончится…

Наконец, Сталин вопросительно взглянул на меня и пожал плечами. Я понял, что совсем неприлично проявлять столь явное любопытство, и отвернулся. Но это продолжалось недолго, и я с тем же откровенным, присущим молодости любопытством стал смотреть на них.

Судя по всему, Черчилль начал говорить что-то лишнее, так как Брук, стараясь делать это как можно незаметнее, то и дело тянул Черчилля за рукав. Сталин же, взяв инициативу в свои руки, подливал коньяк собеседнику и себе, чокался и вместе с Черчиллем осушал рюмки, продолжая непринужденно вести, как видно, весьма интересовавшую его беседу.

Встреча подошла к концу. Все встали. Распрощавшись, Черчилль покинул комнату, поддерживаемый под руки. Остальные тоже стали расходиться, а я стоял как завороженный и смотрел на Сталина. Конечно, он видел, что я все время наблюдал за ним. Подошел ко мне и добрым хорошим голосом сказал: «Не бойся, России я не пропью. А вот Черчилль будет завтра метаться, когда ему скажут, что он тут наболтал…» Немного подумав, Сталин продолжил: «Когда делаются большие государственные дела, любой напиток должен казаться тебе водой, и ты всегда будешь на высоте. Всего хорошего». — И он твердой, неторопливой походкой вышел из комнаты.

Из различных рассказов о Черчилле я знал, что у него на службе находится некое лицо по фамилии, по-моему, Томпсон, главной обязанностью которого было пить вместе с Черчиллем, когда это на него находило, ибо не всякий человек мог с ним пить. В этот приезд к нам британский премьер жил на даче Сталина, имел в своем распоряжении достаточное количество армянского коньяка, после употребления порядочной дозы которого устраивал борьбу на ковре со своим партнером. Привожу это я лишь для того, чтобы подчеркнуть, как непросто было состязаться с таким человеком и все же оставить его опростоволосившимся».

Общение товарища Сталина с г-ном Черчиллем на этом не закончилось. У. Черчилль далее вспоминает:

«... Нам предстояло вылететь на рассвете 16-го. Накануне вечером, в 7 часов, я отправился попрощаться со Сталиным. Состоялась полезная и важная беседа ...

Наша беседа, длившаяся час, подходила к концу, и я поднялся и начал прощаться. Сталин вдруг, казалось, пришел в замешательство и сказал особенно сердечным тоном, каким он еще не говорил со мной: «Вы уезжаете на рассвете. Почему бы нам не отправиться ко мне домой и не выпить немного?». Я сказал, что в принципе я всегда за такую политику. Он повел меня через многочисленные коридоры и комнаты до тех пор, пока мы не вышли на безлюдную мостовую внутри Кремля и через несколько сот шагов пришли в квартиру, в которой он жил. Он мне показал свои личные комнаты, которые были среднего размера и обставлены просто и достойно. Их было четыре — столовая, кабинет, спальня и большая ванная. Вскоре появилась вначале очень старая экономка, а затем красивая рыжеволосая девушка, которая покорно поцеловала своего отца. Он взглянул на меня с усмешкой в глазах, и мне показалось, что он хотел сказать: «Видите, мы, большевики, тоже живем семейной жизнью». Дочь Сталина начала накрывать на стол, и вскоре экономка появилась с несколькими блюдами. Тем временем Сталин раскупоривал разные бутылки, которые вскоре составили внушительную батарею. Затем он сказал: «Не позвать ли нам Молотова? Он беспокоился о коммюнике. Мы могли бы договориться о нем здесь. У Молотова есть одно особенное качество — он может пить». Тогда я понял, что предстоит обед. Я собирался обедать на государственной даче № 7, где меня ждал польский командующий генерал Андерс, но я попросил моего нового и превосходного переводчика майора Бирса позвонить и передать, что я вернусь после полуночи. Скоро прибыл Молотов. Мы сели за стол, и с двумя переводчиками нас было пятеро. Майор Бирс жил в Москве 20 лет и отлично понимал Сталина, с которым он в течение некоторого времени вел довольно живой разговор, в котором я не мог принять участия.

Мы просидели за этим столом с 8 ч 30 мин до 2 ч 30 мин следующего утра, что вместе с моей предыдущей беседой составило в целом более семи часов. Обед был, очевидно, импровизированным и неожиданным, но постепенно приносили все больше и больше еды. Мы отведывали всего понемногу, по русскому обычаю, пробуя многочисленные и разнообразные блюда, и потягивали различные превосходные вина. Молотов принял свой самый приветливый вид, а Сталин, чтобы еще больше улучшить атмосферу, немилосердно подшучивал над ним.

Вскоре мы заговорили о конвоях судов, направляемых в Россию. В этой связи он сделал грубое замечание о почти полном уничтожении арктического конвоя в июне.

В свое время я уже рассказал об этом инциденте. В то время мне не были известны многие подробности, которые я знаю сейчас.

«Г-н Сталин спрашивает, — сказал Павлов несколько нерешительно — разве у английского флота нет чувства гордости?». Я ответил: «Вы должны верить мне, что то, что было сделано, было правильно. Я действительно знаю много о флоте и морской войне». — «Это означает, — вмешался Сталин, — что я ничего не знаю». «Россия сухопутный зверь, — сказал я, — а англичане морские звери».
Он замолчал и вновь обрел свое благодушное настроение. Я перевел разговор на Молотова: «Известно ли маршалу (И.В. Сталину звание Маршала Советского Союза было присвоено только 6 марта 1943 г.), что его министр иностранных дел во время своей недавней поездки в Вашингтон заявил, что он решил посетить Нью-Йорк исключительно по своей инициативе и что его задержка на обратном пути объяснялась не какими-нибудь неполадками с самолетом, а была преднамеренной».

Хотя на русском обеде в шутку можно сказать почти все что угодно, Молотов отнесся к этому довольно серьезно. Но лицо Сталина просияло весельем, когда он сказал: «Он отправился не в Нью-Йорк. Он отправился в Чикаго, где живут другие гангстеры».

Когда отношения были, таким образом, полностью восстановлены, беседа продолжалась. Я заговорил о высадке англичан в Норвегии при поддержке русских и объяснил, что, если бы нам удалось захватить Нордкап зимой и уничтожить там немцев, это открыло бы путь для наших конвоев. Этот план, как можно заключить из предыдущего, всегда был одним из моих излюбленных планов. Казалось, Сталину он понравился, и, обсудив средства его осуществления, мы договорились, что нам следует выполнить его по мере возможности».

Приведем еще одну интерпретацию ночного «застолья» 15-16 августа 1942 г. от переводчика У. Черчилля майора А. Бирса. Надо отметить, что данная запись не противоречит официальной трактовке, а лишь дополняет ее неожиданной фактурой.

«Нижеследующий текст представляет собой сделанные по памяти черновые записи беседы между Премьер-министром и г-ном Сталиным за обедом, состоявшимся в ночь с 15 на 16 августа 1942 года в личных апартаментах г-на Сталина в Кремле.

Не было возможности сохранить рукописные заметки, поэтому я не могу гарантировать точность или полноту записи. Что касается пунктов, вызывающих у меня сомнения, то я отметил их вопросительными знаками.

Присутствовали:

Премьер-министр
г-н И. В. Сталин
г-н В. М. Молотов
сэр Александр Кадоган (присоединился позже)
Переводчики: майор А. Х. Бирс, г-н Павлов

Господин Сталин высказал нижеследующие просьбы.

(а) О поставке вместо танков грузовиков из Великобритании и США. Россия производит танки в достаточном количестве, и у нее нет необходимости в наших танках, но ей не хватает грузовиков, а потребность в них велика. Он объяснил, что каждую бронетанковую бригаду необходимо обеспечить грузовиками для перевозки мотопехоты, что они в срочном порядке моторизуют стрелковые дивизии и что в тылу существуют огромные потребности в грузовиках. Им необходимо от 20000 до 25000 грузовиков в месяц из Великобритании плюс США, неважно откуда. Русские производят 3000 грузовиков в месяц. В заключение он сказал: «Посылайте нам грузовики вместо танков».

(б) Затем г-н Сталин попросил о поставках алюминия в течение оставшихся месяцев этого года. Россия испытывает острую нехватку алюминия.

Премьер-министр ответил, что он незамедлительно займется вопросом поставок грузовиков и алюминия. У нас есть грузовики, имеются они и в США, трудность заключается в доставке и в получении шасси до начала работы в Америке завода Раббера Эрзаца. Дорогу через Персию необходимо совершенствовать. Г-н Сталин сказал, что северный путь значительно лучше. Когда г-н Черчилль обратил внимание на небезопасность северного пути, г-н Сталин сказал, что корабли могут сами идти вдоль ледяной кромки, не подвергая себя при этом опасности быть атакованными подводными лодками. Г-н Черчилль не согласился и сказал, что ему все известно о трудностях этого пути. Завязалась дискуссия о целесообразности рассеянных конвоев: г-н Черчилль сослался на результативный пример в Средиземном море. Если бы корабли не шли разрозненно в случае с недавним конвоем на севере, то TIRPITZ потопил бы все корабли, включая суда сопровождения.

У Англии имеются три судна KING GEORGE, DUKE OF YORK и ANSON, которые она не может потерять так, как были потеряны PRINCE OF WALES и REPULSE. Мы не можем себе позволить использовать их для конвоев. Пока Германия располагает авиабазами в Северной Норвегии, этот путь остается чрезвычайно опасным. Впрочем, несмотря ни на что в начале сентября на север России отправятся 40 кораблей.

В ответ на это г-н Сталин предложил провести операцию против Северной Норвегии с целью уничтожения германских баз там и в Петсамо. Премьер-министр сразу же согласился с этим, горячо поприветствовав такое предложение. Он сказал, что всегда хотел осуществить такую операцию. Г-н Сталин напомнил ему о прежнем плане аналогичного рода, который, однако, не был принят уважаемым Генеральным Штабом.

После последовавшей за этим непродолжительной дискуссии Премьер-министр согласился на то, чтобы в ноябре 1942 года Англия вместе с русскими предприняла атаку на Северную Норвегию и Петсамо. Англия предоставит две дивизии, специально обученные для проведения десантных операций. Г-н Сталин ответил, что Россия обеспечит три дивизии или шесть бригад. Премьер-министр сказал, что по вопросу операции против Северной Норвегии он будет сноситься непосредственно с г-ном Сталиным, а адресованные ему сообщения следует передавать по телеграфу, используя при этом гриф «Юпитер».

Г-н Сталин сказал, что на нашем месте он бы «строил больше эсминцев и меньше линкоров». Премьер-министр заметил, что с начала войны нами был построен всего один линкор, что мы сконцентрировались на эсминцах и малых судах, хотя в принципе он согласился с г-ном Сталиным.

Премьер-министр сказал, что наши бомбардировки германских городов усилятся, как только ночи станут продолжительнее.

Г-н Сталин сообщил, что в ближайшем будущем русские намерены бомбить Берлин, а также ряд других городов, таких как Кенигсберг, Данциг, Тильзит, Мемель. Г-н Сталин несколько раз подчеркивал важность роли авиации в войне.

Г-н Сталин поинтересовался сведениями о численности личного состава британской армии. Премьер-министр ответил, что в общей сложности мы располагаем 50 мобилизованными дивизиями в Великобритании, из которых 20 дивизий экипированы полностью, а экипировкой оставшихся мы активно занимаемся в настоящее время…

Каждый человек в Великобритании находится на какого-либо рода службе. Премьер-министр сказал, что, когда начнется большая битва, ему необходимо будет обеспечить пополнение за счет фабричных рабочих. В настоящее время на Ближнем Востоке мы численно превосходим противника.

Премьер-министр сказал, что если г-н Сталин собирается встретиться с президентом Рузвельтом, то ему следует приехать в Англию, где ему будет оказан великолепный прием. Г-н Сталин ответил, что он не возражал бы. Но прием не так важен в настоящее время. Главное — это победа… 

Премьер-министр в шутку сказал, что на встрече с г-ном Сталиным Президент США, возможно, попросит его сделать что-либо ради Господа Бога! Г-н Сталин оценил шутку и ответил, что лично он чтит Бога и надеется с Божьей помощью достичь победы.

Около часа ночи Премьер-министр поднял вопрос о совместном коммюнике. Сэр А. Кадоган и г-н Молотов подготовили альтернативные тексты. В конце концов, текст был согласован, и было решено просить британского посла согласовать с г-ном Молотовым точное время опубликования.

Премьер-министр получил фотографии, сделанные на предыдущем ночном банкете. Фотографии подписали Премьер-министр и г-н Сталин, а некоторые из них — Премьер-министр и г-н Молотов.

Вся атмосфера встречи была весьма сердечной и дружеской».

А закончим августовский «визит» блюстителей западной демократии Черчилля и Гарримана в «логово» коммунистического диктатора Сталина, объединившихся по жизненно необходимой причине – уничтожить гитлеровский нацизм, воспоминаниями Бережкова В.M., переводчика Сталина:

«Обстановка последней встречи двух лидеров 15 августа, накануне вылета Черчилля из Москвы, была прямо-таки дружеская. Сталин излучал любезность и предупредительность, что поначалу ошарашило Черчилля. Но вскоре и он включился в игру в «дружбу» с «хозяином» Кремля. Говорили о многом. Сталин вновь подчеркнул важное значение высадки союзников в Северной Африке, давая понять, что примирился с неизбежным, и заключил эту часть беседы словами:

— Да поможет вам Бог...

— Бог, конечно, на нашей стороне, — согласился Черчилль.

— Ну а дьявол, разумеется, на моей, и объединенными усилиями мы победим врага, — подхватил Сталин, намекая на объявленную некогда Черчиллем готовность заключить союз с дьяволом, если тот будет воевать против Гитлера.

Затем Черчилль напомнил, что предупреждал через посла Криппса Москву о готовившемся нападении Германии на Россию. Сталин никак не реагировал на это, заметив лишь, что всегда ожидал нападения, но полагал, что его удастся оттянуть до весны 1942 года. Не мог же он признаться, что на протокольной записи беседы Вышинского с Кригшсом собственноручно начертал: «Очередная британская провокация».

Поговорили о предвоенном периоде, причем Черчилль согласился, что англо-французская делегация, которая вела в Москве переговоры в 1939 году, была недостаточно представительной и не имела необходимых полномочий заключить серьезное соглашение. Сталин рассказал в общих чертах о поездке Молотова в Берлин, его переговорах с Гитлером и Риббентропом и о том, как во время последней беседы с германским министром иностранных дел в столице рейха была объявлена воздушная тревога.

— Зачем вы тогда бомбили моего Вячеслава? — шутливым тоном спросил Сталин своего гостя.

— Я всегда считал, что никогда не следует упускать счастливую возможность, — в тон ему ответил британский премьер.

Время уже приближалось к полуночи. Рано утром Черчилль должен был отправляться на аэродром. Но Сталин не хотел его отпускать.

— Почему бы нам не зайти в мою кремлевскую квартиру и не выпить по рюмочке? — спросил Сталин.

— Я никогда не отказываюсь от подобных предложений, — согласился Черчилль,

И они тут же отправились по переходам Кремля, вышли в небольшой дворик, пересекли проезжую часть и оказались в квартире Сталина, которую британский премьер назвал «скромной и умеренной по размерам»: столовая, гостиная, кабинет и большая ванная комната. Сталин не сказал гостю, что в прошлом это была квартира Бухарина. Они обменялись жильем после самоубийства жены Сталина — Надежды Аллилуевой.

Пригласив Черчилля к себе на квартиру, Сталин оказал ему исключительное внимание. До сих пор ни один иностранный политический деятель не удостоился такого жеста. Сталин, несомненно, хотел этим подчеркнуть, как он, несмотря на происшедшее столкновение из-за второго фронта, дорожит сотрудничеством с Великобританией и тем, что в Лондоне готовы рассматривать Советский Союз равноправным партнером. Чтобы еще больше подчеркнуть свое расположение к высокому английскому гостю и сделать этот вечер поинтимнее, он позвал дочь — школьницу Светлану, которая, хлопоча у стола, выполняла роль хозяйки. Через некоторое время появился и Молотов. Взяв на себя функции тамады, он принялся произносить многочисленные тосты.

— Одного не отнимешь у Молотова, — весело заметил Сталин. — Он специалист по проведению застолий, да и сам умеет пить...

На столе появлялись все новые блюда и разнообразные напитки. Черчилль понял, что предстоит обильный долгий ужин…

Сталин и Черчилль провели вместе в общей сложности почти семь часов. Только после трех ночи вернулся британский премьер на свою виллу, а в 5:30 утра 16 августа его самолет взмыл в воздух с Центрального московского аэродрома и взял курс на Тегеран…

…Изложенные Черчиллем планы высадки американских и английских войск в Северной Африке несколько смягчили атмосферу. Сталин даже увидел некоторые положительные стороны этой операции. Но все же горечь в связи с отказом от вторжения во Францию доминировала в кремлевской атмосфере почти до самого конца визита Черчилля. Не изменилась она и после банкета, устроенного Сталиным в Екатерининском зале Кремля в честь гостя. Черчилль, сославшись на усталость, отказался от традиционно следовавшего после ужина кинопросмотра, что в кулуарах восприняли как знак натянутых отношений между союзниками. Возможно, что именно это побудило Сталина сделать крутой поворот. Он понимал, что не может ничего изменить, что он не в состоянии заставить Англию и США выполнить обещание о втором фронте и что дальнейшее обострение отношений может иметь лишь отрицательные последствия. Нельзя было не считаться и с тем, что сведения о разладе в стане союзников могут просочиться вовне и будут использованы геббельсовской пропагандой. Раз ничего поделать нельзя, надо идти на примирение, решил Сталин. Придется продемонстрировать перед всем миром единство трех великих держав, показать, что они намерены действовать совместно против общего врага. Да и высадка в Северной Африке, если она произойдет, не может не затруднить положение немцев, а быть может, заставит их оттянуть какие-то части с советского фронта. Словом, нет смысла дальше ссориться с Черчиллем. Этим дела не поправишь.

Визит главы британского правительства закончился на примирительной, даже дружественной ноте. В опубликованном сразу же совместном коммюнике говорилось, что «беседы, происходившие в атмосфере сердечности и полной откровенности, дали возможность еще раз констатировать наличие тесного содружества и взаимопонимания между Советским Союзом, Великобританией и США в полном соответствии с существующими между ними союзными отношениями». «Но все же в Москве остался неприятный осадок в связи с отказом западных держав открыть обещанный в 1942 году второй фронт на севере Франции. Сохранилось и недоверие Сталина к Черчиллю. Оно усилилось после резкого сокращения в 1942 году конвоев с военными поставками для СССР северным маршрутом…»