Ре-Хаб

ГЛАВА 1. ДОРОГА В ЭНСК

В окнах мелькали весенние поля, столбовые указатели, встречные машины. Николай смотрел и не видел. Он физически чувствовал, как автобус отрывается от земли его прошлого, но внутри оставалась всё та же липкая, знакомая пустота. Не желания, не тоски — ничего. Только фоновый гул усталости, въевшейся в кости.
Он вспомнил, как год назад, в подобном же отчаянии, зашёл в полутемный храм. Подошёл к образу, посмотрел в бездонные глаза, написанные на доске, и мысленно, с холодной ясностью, бросил вызов: «Ну что? Ты есть? Измени хоть что-нибудь. Хоть одну мелочь». Он не просил — он требовал. Как в последней, фантастической инстанции. Ответом было молчание иконы, запах ладана и воска. И его собственная, никуда не ушедшая жизнь.
И вот он ехал. Если это и был ответ — то уж слишком изощрённый и витиеватый. «Что это за контора такая? Чем они могут помочь?» — рациональная часть мозга цеплялась за скепсис, как за якорь. Но якорь был бутафорский, и дна под ним не было. Чувство полной безнадёжности и неясности будущего — вот единственное, что наполняло его изнутри. Он был похож на вещь, сданную на хранение: поставленную на полку и забытую.
Если бы он только знал, к чему приведёт эта пустота и рефлексия над самим собой, и в какие причудливые формы они превратятся, и какие дороги откроются перед ним.
Большой вопрос — не развернуться ли ему и не сойти на следующей же остановке? Вернуться в тот самый, прогнивший, но привычный мирок, где единственным другом и ответом на все «зачем» был старый, добрый змей, который был уже не ярко зеленый а тошното коричневый. В нём ещё жил тот самый последний инстинкт саморазрушения, что шептал: «Сойди. Пока не поздно. Там ничего нет». Автобус, вздрагивая, набирал скорость. Николай закрыл глаза. Он уже сделал выбор — не ехать, а просто перестать сопротивляться движению. Впервые за долгое время в нём не было ни надежды, ни страха. Была только усталая, всепоглощающая капитуляция.
Имя нашего героя — Николай. По иронии судьбы, оно теперь отвечало за все его достижения. К своим тридцати пяти ёмкое «ни кола ни двора, ни флага, ни родины» довольно точно описывало пространство, в котором он существовал. Он был живым воплощением принципа «чемодана без ручки» — непонятно, как нести, и выбросить вроде как рука не поднимается.
Единственное, что не давало ему окончательно распасться, — его пытливый, вечно недовольный ум. Он задавал неудобные вопросы: «Зачем?», «Почему?», «Для чего?». Эти вопросы, как шторм, носили его по жизни: то швыряли на физическое дно — в беспамятство пьяного угара, то возносили на опасные экзистенциальные вершины, где хотелось и можно было совершать всё что угодно, даже самое немыслимое. Его ум, тот самый, что в юности выстраивал в воздухе смелые архитектурные проекты (диплом так и остался не взятым), теперь буравил его самого изнутри. И не находил ответа.
А по причине первого — беспробудного, всепоглощающего пьянства — он и ехал, как он думал, бороться с вредной привычкой. В Энск. На последнюю, отчаянную ставку. Или — на тихое, окончательное признание собственного поражения.


ГЛАВА 2.


По приезду на автовокзал Энска серость города его навязчивая суета и начинающаяся слякоть весны, всё это, ещё больше усиливало в нём внутренний настрой на предстоящие ему события.
Две недели, две недели и не дня больше- повторял он себе как мантру как единственную нить, которая удерживала его здесь, это обещание, данное родным и друзьям которых нужно заметить и без того было не так много, а ко времени повествования практически совсем не осталось.
Обещание, шаг к новой жизни, о которой он почти ничего не знал и даже не думал о существовании таковой вообще.
Все знания Николая сводились к тому представлению, что реабилитационный центр — это милое комьюнити людей, объединённых одной целью и задачей-
Стать Здоровым за тот не большой срок и приемлемую оплату. И это, собственно, всё. И уж тем-более Коля не представлял себе на сколько много видов Реб-центров, религиозных течений и психологических методик, о которых он ровным счётом не имел и малейшего представления.
В Энске Николая должен был встретить брат его хорошего приятеля, Дмитрия, по протекции которого Коля и должен был появиться в реб-центре. Дмитрий уже ждал и увидев Николая уверенно и с необыкновенной радостью на лучащимся счастьем лице, подошёл со спины и легонько хлопнув его по ней произнёс- Слава Богу" ты здесь! Коля, узнав голос обернулся и с максимально возможной учтивостью протянул Диме руку, а следом и сумку. Устал как собака-заметил он, - Что дальше? Продолжая, спросил Николай.
Всю дорогу от вокзала Николай украдкой, сквозь призму усталости и легкого отчаяния, изучал Дмитрия. Тот был знаком до боли — те же черты, тот же голос, — но в нём появилось что-то неуловимое и твердое. Раньше Дима был сгустком хаоса: хулиганистый, своевольный, с вихрем «тараканов» в голове и проблем на хвосте. Теперь в каждом его движении, в спокойной интонации чувствовался невидимый стержень, будто через него и всё вокруг прошла незримая ось и выровняла картину мира. Это пугало. И бесило. И заставляло смотреть снова.
Дом Димы был небольшим, аккуратным, пахнущим деревом и свежей выпечкой. У входа их встретила молодая женщина с открытым лицом.
— Елена, — протянула она руку, и улыбка её была такой же простой и тёплой, как свет в окнах.
— Николай, — ответил он, смущённый этой непритворной радостью. Его рука, привыкшая к холодным пожатиям или вялым кивкам, на миг застыла в этом тепле, будто обжигалась.
Стол ломился не от изысков, а от простой, сытной еды, в каждой ложке которой чувствовались домовитость и талант хозяйки. Вечер прошёл в лёгких разговорах, и Николай, к своему удивлению, ловил себя на том, что смеётся — по-настоящему, а не из вежливости. Внутренний мандраж от завтрашнего дня никуда не делся, но он притих, отодвинулся куда-то на периферию сознания.
И всё же главной загадкой оставался Дмитрий. На все прямые вопросы о центре, о процессе, он отвечал уклончиво или вовсе переводил разговор. Это не было скрытностью — скорее, тактичным указанием: «Увидишь сам. Слов не хватит».
Поняв, что «хитрого лиса» не расспросить, Николай отступил. Осмотрел свою комнату — чистую, спартанскую — и стал готовиться ко сну. Он ждал привычной бессонницы, тоскливого прокручивания прошлого в голове. Но вместо этого на него накатила тяжёлая, почти животная усталость дороги и этого странно-тёплого вечера. Звуки в доме затихли. Всё уснуло.
А он, перед самым сном, поймал себя на крамольной мысли: «А что, если... здесь и правда может быть иначе?» Мысль была такой пугающей и новой, что он тут же прогнал её, повернувшись на бок. Но семя сомнения в собственном безнадёжном сценарии уже было брошено в почву его усталой души.


ГЛАВА 3.

Утро не принесло ясности. Внутреннее смятение лишь затянулось туманом усталости и привыкло к своему месту под рёбрами. По дороге заехали в магазин. У кассы, когда Николай потянулся за сигаретами, Дмитрий мягко, но твёрдо остановил его: «Лучше потом». Фраза прозвучала не как запрет, а как предупреждение о других правилах игры. Игры, в которую Николай ещё даже не согласился играть. Мандраж от предстоящего стал от этого не только острее, но принял более чёткую форму — как холодный ком в желудке.

Город открывался за окном машины унылой чередой архитектурного шизофреника: облупленные «барачные шедевры» соседствовали с вычурными, бездушными усадьбами «новых русских». Всё это кричало о беспамятстве и дурном вкусе, и в Николае, его внутренний архитектор, сжимался от профессиональной и человеческой тоски. Каждый дом, каждый контур кричал ему: «Беги! Ты не для этого места.
За этими мыслями они подъехали к зданию, которое не вписывалось даже в этот беспорядочный пейзаж. Оно выглядело как насмешка. Старая протестантская кирха, грубо перелицованная в духе советского утилитаризма, с прилепившимся к ней ветхим домишкой. В этой уродливой попытке соединить несоединимое Николай с болезненной ясностью увидел метафору собственного положения: он и был таким же гибридом — обломком чего-то старого, насильно пригнанным к новым, чужим условиям.
— Что это? — спросил он, и голос прозвучал более резко, чем он хотел. — Ты решил свечку в храме поставить? — добавил он с язвительностью, за которой прятался нарастающий страх.
— Подожди здесь, я сейчас, — сказал Дмитрий и направился к неприметному зданию-«гаражу» через дорогу. Этот клочок асфальта вдруг стал границей двух миров: того, откуда он приехал, и того, куда его ведут.
Николай остался один. Закурил. Дождь начинал сеять мелкой изморосью. Любопытство, тупое и неотвязное, потянуло его к тому же гаражу. Грязно-коричневое кирпичное строение, нелепо переделанное из хозяйственного в жилое, с огромным пластиковым окном. Он подошёл, пытаясь разглядеть что-то в тёмном стекле. Сначала он увидел только своё отражение — искажённое, бледное. А потом — движение. И две пары глаз, возникшие из темноты и прилипшие к нему с немым вопросом и ожиданием. Он машинально махнул рукой, криво улыбнулся и поспешил назад к машине, чувствуя себя пойманным шпионом.
В этот момент из больших металлических ворот вышли Дмитрий и другой мужчина. Ворота с глухим лязгом закрылись за ними, отсекая ту улицу, и тот мир. Дмитрий поманил его.
— Ну вот мы и приехали. Тебя ждут. Всё объяснят. Если что — звони.
На этом прощание было исчерпано. Больше Дмитрий был не проводником, а лишь тем, кто закрыл за ним калитку.
Коля взял сумку. Машина тронулась. Он смотрел ей вслед, докуривая свою, возможно, последнюю вольную сигарету. Всё внутри кричало и цеплялось за этот клочок асфальта, за свободу просто развернуться и уйти. Он глубоко затянулся, швырнул окурок в лужу, где тот с шипением погас. И повернулся к воротам. Не было ни решимости, ни надежды. Было лишь усталое, безвольное движение вперёд, как у человека, шагающего с обрыва, потому что сил цепляться уже не осталось.
Он переступил порог.



ГЛАВА 4.


Переступив порог, он не вошёл — его ударило. Густой, тяжёлый воздух, пропитанный запахом немытого тела, дешёвого мыла, старой еды и чего-то ещё — влажной штукатурки, тоски, человеческого горя. Это был не просто запах, а физическая среда, в которой приходилось пробираться, как в густом бульоне. Духота обволакивала кожу мгновенно.
Он прошёл через тесный тамбур, толкнул первую дверь и очутился в узком, полутемном коридоре. Пространство жило своей, непонятной ему жизнью: справа за шторкой — умывальник и разбросанные чужие предметы гигиены, слева — проём на кухню, откуда тянуло запахом тушеной капусты, прямо — громоздкий старый холодильник, загораживающий выход во двор. Всё было утилитарно, бедно и предельно откровенно. Никаких интерьеров, только функции: есть, спать, умыться.
В комнате за лестницей он застал троих. Двое лежали на шконарях и что-то читали, третий — коренастый парень лет тридцати — что-то писал в тетради. Увидев Николая, он встал. Движение было спокойным, без суеты.
— Павел, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, сухим.
— Николай.
Двое читателей, словно по незримой команде, молча вышли. Этот синхронный уход без слов сказал о дисциплине больше, чем любые правила.
— Кто старший?
— Я.
Павел усадил его и начал расспросы: как добрался, первые впечатления. Говорил он не для того, чтобы поддержать беседу, а как бы сканируя: оценивая реакцию, считывая состояние. Николай чувствовал этот взвешивающий взгляд на себе. Когда формальности кончились, Павел спросил:
— Чаю? Отдохнуть с дороги? Или сразу экскурсия?
— Давай экскурсию, — Николай хотел поскорее понять ландшафт этой новой, враждебной планеты.
— Вот здесь, — Павел показал на лестницу, — живут сёстры.
— Чьи? — не удержался Николай, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая ирония, а не тот животный интерес, что кольнул его ниже живота.
— Не всё сразу. Узнаешь в своё время.
Они вышли на кухню. Там сидели те двое, что читали, и смотрели на Николая с плохо скрытым любопытством зрителей, ждущих продолжения спектакля.
— Поставьте-ка чайку, — кивнул им Павел. — И, кстати, знакомьтесь — Николай. Прошу любить и жаловать. А я пока делами займусь. Зайди после, Коля, нужно рассказать остальное.
Оставшись на кухне, Николай с первого взгляда «прочитал» новых знакомых. Всё было написано на них, как в открытой книге: синие, кривые рисунки на коже, взгляд «с прищуром», особая, чуть раскачивающаяся посадка — сидельцы. Старые, знакомые типажи. От этого на душе стало почти спокойно: он попал в предсказуемую, понятную среду. Он расслабился, присел на диван.
Высокий, худощавый Димон (он же Димка) первым нарушил паузу:
— Да, сейчас бы хорошего купца испить, а то пакетики уже надоели.
— Не вопрос, — отозвался Коля, — я, как знал, купил, когда в магазин заходил.
Второй, разукрашенный татуировками и без половины зубов (Санчо, Саша), оживился:
— Вот это ништяк! Где заварка-то?
— Да подожди ты, Санчо, не суетись, — осадил его Димон. — У Пашки спросить сначала нужно. Он здесь старший. Служитель. Предыдущий, — он уже смотрел на Колю, — неделю назад сбежал, прихватив казну центровскую во время похода в магазин.
— Подлец, — с неподдельным чувством добавил Санчо.
— Редкостный, — мрачно подтвердил Димон.
Пока Санчо нёсся к Павлу за разрешением на чай, Димон и Николай остались вдвоём.
— Хозяйский? — тихо спросил Димон.
— Почти, — усмехнулся Коля. — Полгода до суда покатался на централе, в лагерь, слава Богу, не уехал. Долгая история. А тебя и спрашивать не надо: по картинкам видно — сиделец опытный. Давно здесь?
— Неделю. Только от кумаров отошёл, чуток соображать начал.
В этот момент Николай впервые оглядел кухню не как помещение, а как текст. На стенах, помимо графика дежурств, висели листы с цитатами (Библия, как он позже поймёт). И прямо над входом, вместо дантовского «Оставь надежду…», белел лист с надписью: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ин. 3:16».
Слова были простыми и загадочными одновременно. Они не вселяли надежды, но и не усугубляли хаос. Они просто висели там — как чужеродный артефакт, как вызов всему окружающему убожеству.
И тогда его взгляд упал на вещи. Старый чайник, потрёпанные кружки, холодильник, гудевший, как умирающий зверь. Всё здесь появилось по принципу «чемодана без ручки»: и дома кому-то мешало, и выбросить было жалко. Именно так и собирался этот мир — из вещей, в которых жизнь уже отчаялась. И тут его, как молнией, осенило: он и есть такой чемодан. Его тоже сдали сюда, на эту полку. И теперь он должен лежать и ждать, пока кто-то решит, что с ним делать. Только сдал он себя сам.
Чуть позже он узнает, что по тому же принципу здесь и одеваются. И что подвал забит одеждой всех эпох — от сороковых годов до вчерашнего дня. И когда обитатели центра собирались «в люди», они представляли собой ходячую, комичную и жутковатую ретроспективу моды — музей собственной ненужности.
Но это понимание придёт потом. А пока он сидел на кухне, слушал, как Санчо возится с заваркой, и чувствовал, как тяжёлый, пропитанный чужими жизнями воздух входит в его лёгкие, становясь частью него самого. Погружение состоялось. Отступления не было.



ГЛАВА 5.

Время, тягучее и бесформенное в этом новом мире, приблизилось к обеду. Павел позвал Колю в свою комнату — ту самую, за лестницей. Пол скрипел старыми, истёртыми до желтизны досками, кое-где прикрытыми клочьями линолеума. Комната была такой же аскетичной, как и всё вокруг, но здесь чувствовался порядок: книги на тумбочке, сложенные вещи, гантели в углу. Это было не просто спальное место — это был кабинет управляющего тюрьмой милосердия.
— Ну как ты? — спросил Павел, его голос был ровным, профессионально-спокойным. — Прикрой дверь. Присаживайся.

Николай сел на край шконаря, чувствуя себя школьником у директора.

— Постараюсь ввести тебя в курс дела, — начал Павел, откинувшись на спинку стула. — Основные моменты. Полный список, — он кивнул на дверь, — там.
 Итак. Мы — христианский реабилитационный центр. Что-нибудь слышал об этом?
Николай молча покачал головой. Слышал, конечно. Сектанты, зомбирование. Но говорить этого вслух не стал.
— Мы никого не лечим в медицинском понимании, — продолжил Павел, глядя ему прямо в глаза. — Центр даёт инструмент. Посредством этого инструмента ты сам, с Божьей помощью, сможешь освободиться. Ключевое слово — сам.
«Сам, но по нашим правилам», — промелькнуло в голове у Николая.
— Первое, — голос Павла приобрёл чёткость, будто он зачитывал устав. — В центре запрещены: алкоголь, сильнодействующие препараты, наркотики, сигареты и всё, что может изменять сознание. Это основа.
Николай внутренне сжался. Сигареты. Значит, в машине Дмитрий не просто так остановил его.
— Второе. Запрещено сквернословие, агрессия, рукоприкладство. Любое. Даже в шутку.
— А если меня ударят? — не удержался Николай.
— Сообщишь мне. Разберёмся. Но ответный удар — это уже твой выбор, и за него последует исключение. Понятно?
Николай кивнул, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна злости: значит, можно быть жертвой, но нельзя защищаться. Справедливость отменяется.
— Я — служитель центра. Есть координатор, с ним познакомишься. Есть пасторы, дьяконы — они нас посещают. Третье: церковь напротив посещаем два раза в неделю — вторник и воскресенье. И праздники.
— Обязательно? — спросил Николай, уже представляя, как стоит среди этих «сектантов».
— Для желающих изменить жизнь — обязательно, — Павел слегка улыбнулся, но в глазах не дрогнуло. — Четвёртое: свободно передвигаться по территории нельзя. Туалет, баня, хозработы — с одиннадцати до двух. Выход за ворота — только со мной или по решению. Или если решил уйти. Силой не держим. Это не Божий принцип.
Он сделал паузу, давая информации осесть.
— Телефоны тоже под запретом. Связь — только через меня. Через две недели, если всё будет нормально, сможешь позвонить родным. По моему усмотрению.
«По моему усмотрению». Фраза повисла в воздухе, ясная и неоспоримая. Николай впервые за долгое время ощутил себя полностью зависимым от воли другого человека. Это было унизительно.
— Центр у нас смешанный, — продолжал Павел, будто не замечая его напряжённости. — Братья и сёстры. Они на втором этаже. Романтические и интимные отношения запрещены. Это не «Дом-2», мы строим отношения с Богом, а не друг с другом. Сейчас их нет, уехали, но скоро вернутся.
Он откинулся, будто перечислив всё главное.
— В одном здании — адаптация. У них свои порядки, но об этом позже. Сам откуда?
— С Алтая.
— Димка говорил, вы земляки. Вопросы есть?
Вопросов была тьма. Но все они упирались в одно: «На каком основании вы мне всё это диктуете?» Произнести это вслух значило признать, что он не готов играть по этим правилам. А значит — уходить. А идти было некуда.
— Пока нет, — выдавил Николай.
— Не стесняйся, если что — обращайся, — Павел встал и дружески хлопнул его по плечу, и этот жест после всей сухой регламентации казался почти неестественным. — А теперь давай посмотрим вещи. Есть что запрещённое? Ножи, колёса, наркотики? Контингент разный, сам понимаешь.
Он улыбался, но его взгляд был чистым, сканирующим. Он не просто спрашивал — он наблюдал за реакцией.
— Вообще-то нет. Кроме телефона, карты и перочинного ножа.
— Нож — давай сюда. В сейфе ему будет спокойнее. И карту тоже, если не хочешь, чтобы её «одолжили». Телефон выключи и положи в сумку. Будет нужен срочный звонок — подойдёшь.
Николай, стиснув зубы, вытащил из кармана складной нож — старого друга, с которым прошёл пол-России. Расставаться с ним было как отрезать часть себя. Он протянул лезвие Павлу. Тот взял его, не глядя, и положил в ящик тумбочки. Жест был таким будничным, как будто он принял у него авторучку.
— У новеньких три дня, чтобы прийти в себя, акклиматизироваться. Потом станешь полноправным участником. Пока отдыхай, располагайся. Кровать — любая свободная. Вещи — в шкаф.
Павел вышел, оставив Николая наедине с голыми стенами и жужжащей в голове мыслью: «Три дня. Срок, данный приговорённому до исполнения».

Он выбрал шконарь справа от входа, на нижнем ярусе. Присел. Огляделся. Комната была камерой. Но тюремщиком в ней был он сам — со своими мыслями, страхами, с той пустотой, от которой бежал. Павел лишь закрыл дверь снаружи.
А через час был обед — простой, сытный, с большим салатом, щедро сдобренным чесноком. И пока Санчо поглощал пищу с животной жадностью, а Димон ел молча и сосредоточенно, Николай наблюдал. Он изучал их, как изучал раньше чертежи, искал слабые места, точки напряжения. Это была его привычная работа — анализ, классификация, дистанция.
 Особенно Николая поразил размер суповых чашек — к таким объёмам пищи желудок Коли, прямо говоря, был не готов и слаб. Но он с удовольствием и даже наслаждением принялся наблюдать за остальными участниками трапезы. Ведь по тому, как принимает пищу и держится за столом человек, можно составить или дополнить представление о нём.
Санчо ничем не удивил: он не ел, он поглощал еду, бездушно наполняя себя ею. Скорее всего, это был старый зековский рефлекс — есть быстро и много. Что-то животное и низменное исходило из всего этого действа. Санчо, он же Саша, он же Санек, был лет сорока, не большого даже среднего роста, такого же среднего телосложения, с обширной залысиной на голове и почти отсутствующими
зубами во рту. Половина тела его была заполнена всевозможными рисунками, со смыслом и без такового, цвета толщи воды морской, в которой он и утонул лет в шестнадцать, да так больше и не всплыл на поверхность жизни нормальной, болтаясь с завидной регулярностью между её дном и поверхностным слоем. От этого и характер его был крайне ветреным и непостоянным. Человек он был азартным, но весь свой азарт тратил на глупые и утопичные затеи. В центре, видимо, оказался от безысходности и нежелания совершить самому хоть какое-то действо для созидания своей жизни. Много мелкого и подлого было в нём, всего того, что человек нормальный принять никак не может.
Размышляя о нём, Николай ещё не знал, что именно Санчо станет на долгий
срок для него, Николая, постоянно приходящей весточкой, весточкой о предстоящих новых испытаниях в его жизни. Как комета — предвестница бед и несчастий для всего света. Но всё это будет потом, далеко потом.
Речь его была крайне неграмотна и грязна и состояла преимущественно из смеси лагерной фени и русского мата, а при их запрете в центре выглядела ещё более нелепой. Ещё близко посаженные и бегающие глаза — в принципе, и всё описание, и первое впечатление о нём. Трапезу прервал стук в дверь, и из-за шторы в проёме кухни появился в меру упитанный парень в майке на голый торс и шортах, да ещё с красочной надписью на груди: «Не видала горя — полюби меня», протянул пару коробок сладостей служителю со словами: «Привет,
ребусы. Вот вам благословение» — так же быстро исчез в дверном проёме.
–Адаптанты разбогатели, видимо, – произнёс Павел, перекладывая часть сладостей в чашку и убирая оставшуюся часть в шкаф.
Все на мгновение оживились и вновь погрузились в безмолвное поглощение пищи.
Но в голове, как назойливый звон, повторялась фраза Павла: «Сам, с Божьей помощью».
Что, если этот «сам» — и есть самая страшная часть правил?



ГЛАВА 6.

После обеда, Павел объявил «тихий час», все, кроме дежурного по кухне (им оказался Димон), разбрелись по спальне. Николай свалился на кровать, и его накрыло волной тяжёлой, почти одуряющей истомы — смесь нервного истощения, сытой пищи и непривычного ощущения, что бежать больше некуда и незачем. Он провалился в сон мгновенно и без сновидений, как в чёрную, мягкую яму.
Проснулся он гораздо позже всех, и его никто не торопил — он был на трёхдневном карантине, живым грузом, которому давали отлежаться. На противоположной кровати лежал Димон и читал маленькую книжку в потрёпанной синей обложке.
— Что читаешь? — спросил Николай, голос хриплый от сна.
— Новый Завет, — не отрываясь, ответил Димон.
— И как?
— Да так… Пока не особо понятно. Но сказали читать и вдумываться. Вот и вдумываюсь. Скоро разбор слова, задание нужно выполнить.
Николай приподнялся на локте. Слова «разбор слова» прозвучали так же буднично, как «разбор полётов» или «разборка на кухне».
— Что это такое? Паша не объяснил?
— Ну, смотри… — Димон отложил книжку. — Тебе выдадут тетрадь. В неё нужно записывать ответы на вопросы по прочитанному отрывку из Писания. Потом вечером все собираемся, делимся, обсуждаем. У кого вопросы — Пашка отвечает. Если не может — оставляем для пасторов, они к нам заходят. В общем… весело. Только пока ничего не понятно.
Димон улыбнулся своей тихой, немного потерянной улыбкой. Он не выглядел фанатиком. Он выглядел человеком, который честно пытается разобраться в инструкции к слишком сложному прибору под названием «жизнь».
Николай задумался, глядя в потолок с трещинами. Библию он читал не раз. Относил себя, как и большинство, к «верующим православным по рождению и крещению». Для него это была категория культурной и национальной принадлежности, а не система координат. Библия в его личной библиотеке стояла где-то между «Одиссеей» Гомера и сборником славянских мифов — памятник древней литературы, источник цитат и красивых метафор. Что там можно «разбирать»? Какие «ответы» искать в тексте, которому две тысячи лет?
И тут его мысль, отточенная годами саморазрушения и рефлексии, уперлась в стену его же собственного лицемерия. Вообще, нужно заметить, что Николай относил себя к категории искренне верующих православных, из которых девяносто девять и девять десятых процентов верили в существование Бога, но ни разу не связывали свою веру с тем, что говорил Бог в Писании относительно веры, пришествия Христа, того, как должно жить верующим после принятия этого. Да и Русская православная церковь не очень-то старалась как-то более настойчиво осветить этот вопрос. Главное, по мнению многих иерархов, это что люди в храм приходят, смотрят на иконы, покупают свечи, наполняют церковную казну и с чувством глубокого убеждения в своём личном спасении на основании этого идут домой умиротворённые и счастливые. Вновь жить той безбожной жизнью, которой жили и прежде. Он вспомнил запах ладана, позолоту икон, мерцание свечей, тяжёлые взгляды священников. Это была система обрядов, эстетики, традиций. Система, которая удивительно удобно обходила вопрос: «А как жить-то теперь, после того как вышел из храма?» потом — идти домой и жить как живешь. Вера была не компасом, а успокоительным. Не изменением жизни, а её ритуальным украшением.
И теперь ему предлагали не просто «украсить» жизнь, а «разобрать» её по косточкам с помощью этого древнего текста. Не ограничиться общей верой в «что-то там», а задать прямые, неудобные вопросы к самому себе: а что ты об этом думаешь? Как это относится к тебе?
Это было страшно. Страшнее, чем запрет на сигареты. Потому что это был запрет на интеллектуальную лень, на которую он имел право, как на последнее убежище.
— И что, все так делают? — спросил он Димона.
— Кто как. Кто-то для галочки строчит. Кто-то спит. А кто-то… — Димон помолчал. — А кто-то правда ищет. Мне Пашка говорил, что главное — не ответ найти, а вопрос себе задать. Честный.
«Честный вопрос себе».
Эти слова повисли в душном воздухе спальни. Николай снова лёг и закрыл глаза. Он был готов к лишению, к дисциплине, даже к какой-то молитве «по необходимости». Но он не был готов к тому, что от него потребуют думать. Искренне. Глупо. По-детски. О самых главных вещах.
А где-то в коридоре уже слышался голос Павла, собиравшего всех на «разбор». Первый урок начинался. И его домашним заданием был он сам



Глава 7.

 «Ломка» — момент, когда вся теория, правила и внутренние противоречия упираются в одну физическую, животную потребность. Это проверка на прочность всего, что было заложено ранее.

Ключевая функция: показать, как абстрактный «инструмент» веры (молитва) сталкивается с конкретной, физиологической зависимостью. Это должен быть не драматичный, а почти комичный в своём отчаянии эпизод, который разрешится тихим, личным чудом. Важен контраст между истерикой нужды и спокойным, почти смешным противодействием Павла.

Что уже хорошо: Комедийный момент уговоров Павла, поиск курящих, «закон подлости», предложение о молитве.

Что усиливаем:

Физиологичность ломки: не просто «думал о сигаретах», а телесные муки, навязчивые ритуалы в мыслях.

Абсурдность ситуации: Николай, взрослый мужчина, устраивает детский «торг» о месте для курения — это должно быть и смешно, и жалко.

Реакцию Павла: Его сдержанное веселье и непоколебимая твёрдость — важнее криков. Он не борется, а просто констатирует закон.

Момент «чуда»: Пробуждение без мысли о сигарете должно быть показано не как восторг, а как тихий, почти мистический шок, изменение самой ткани реальности.

Символическое действие: Распаковка сумки — акт обустройства, признания этого места как своего, пусть и временного.

ГЛАВА 7.
Мысль созревала, набухала и, наконец, вырвалась наружу, став единственно важной вещью во всей вселенной: надо за курить.
Николай искал Павла повсюду. Этот вопрос, мелкий и постыдный, с каждой минутой становился глобальным, экзистенциальным. Весь его мир сжался до размеров тлеющей сигареты. Он узнал, что Павел во дворе, и пошёл туда, поймав его у дверей бани.
— Павел, — голос Николая звучал неестественно сдавленно. — Подскажи, где здесь можно аккуратно покурить?
Павел посмотрел на него. Сначала с удивлением, потом с медленно проступающим в глазах недоумением, переходящим в едва сдерживаемый смех. Он вдохнул, собрался с мыслями и начал объяснять — медленно, чётко, как ребёнку, — что в центре действует полный и безоговорочный запрет на табак. Внутри и снаружи. Вообще.
Николай слушал, кивал, и внутри у него росла паника, переходящая в азарт торговца на базаре.
— Я понял, понял, — перебил он. — Но я буду аккуратно. За баней. Никто не увидит. Никто не узнает. Я дым пускать не буду, в землю буду дуть…
Павел прикусил губу. Николай, ободрённый молчанием, развивал мысль:
— Или вот… я могу на ночь, когда все спят. В форточку. Или в туалете, с вытяжкой… Можно же как-то договориться? Я взрослый человек, я не буду злоупотреблять…
Он говорил, предлагал новые, всё более абсурдные схемы конспиративного курения, а Павел смотрел на него всё с более округлёнными глазами, пока его плечи не начали предательски дёргаться от сдерживаемого хохота. Это зрелище — взрослый, видавший виды мужик, который торгуется за право тайком сунуть в рот отраву, — было одновременно жалким и истерически смешным.
— Стоп, — наконец сказал Павел, резко, но без злости. — Я всё сказал. Запрещено. Точка.
И ушёл, оставив Николая одного с чувством полного, унизительного краха. Для человека, курившего с пятнадцати лет и не пропустившего ни дня, это было началом ада. Последующие два дня превратились в одно сплошное, навязчивое мышление о курении. Он просыпался с этой мыслью, за едой представлял, как бы затянулся, перед сном мучительно вспоминал вкус дыма. Даже приезд девушек из поездки — двух скромных, испуганных «сестёр» — не отвлёк его. При любой возможности он выходил во двор и жадным, волчьим взглядом высматривал хоть кого-нибудь с сигаретой. Но, по закону подлости, двор был пуст, как после чумы.
Видя его мучения, Павел на третий день предложил самое невероятное средство.
— Сегодня вечером общая молитва будет за твоё освобождение от этой зависимости, — сказал он просто.
Николай, уже привыкший к ежевечернему ритуалу, когда все по очереди что-то коротко просили или благодарили, отнёсся к этому с глубочайшим недоверием. «Ну помолимся, — думал он, сжавшись на своей койке, пока другие говорили свои «спасибо» за еду и кров. — И что?»
На следующее утро после пробуждения он направился во двор, потом умылся, привёл себя в порядок, перекинулся парой слов с постояльцами, сел на диван и только сейчас очень явственно, с трепетом и мурашками по коже, осознал, что первый раз за всю жизнь он проснулся и не помыслил первым делом о чашке кофе и сигарете — о ритуале, который неизменно продолжался каждый день, год за годом. Мурашки и мысли обо всём произошедшем ещё долго не отпускали его. Приток каких-то новых, неведомых сил и мыслей начал захватывать его. В голове зарождалась робкая надежда, что, быть может, он не зря сюда приехал.
Он сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное состояние. Прилив какой-то новой, неведомой силы, ясности — начал наполнять его изнутри. В голове, осторожно, как первый росток, проклюнулась мысль: «А вдруг… не зря?»
И тогда он, не отдавая себе отчёта, подошёл к своей кровати, достал из-под неё сумку — ту самую, с которой приехал, — и начал раскладывать вещи. Вешал рубашку в шкаф, клал зубную щётку в стакан. До этого он даже полотенце после умывания засовывал обратно, как беглец, готовый в любой момент сорваться с места.
Теперь он не бежал. Он распаковывался.
Это было маленькое, никому не заметное действие. Но для него оно значило больше, чем любая молитва. Это был первый шаг. Шаг в сторону жизни, а не от неё.

Глава 8.

Жизнь Коли каким-то неведомым образом начала меняться. И он решил полностью отдаться на волю этого нового течения, незнакомого и не сравнимого ни с чем прежде, но такого тёплого и такого манящего. Николай начал более вдумчиво и пристально вчитываться в строки «Нового Завета», у него стали появляться вопросы на этот счёт к Павлу, которых прежде не было, и вообще он стал выделяться своей активностью на фоне остальных постояльцев центра. И даже появление прекрасной половины этого населения центра не могло сбить его с этого нового курса исканий и переживаний.
На пятый день своего нахождения в центре, когда все готовились к разбору слова, в окно постучали, и Павел направился к двери, чтобы впустить
пришедшего. Им был мужчина в летах, среднего роста, с почти седой головой, открытым лицом и улыбкой. В стареньком пиджаке и таких же брюках. Поправляя очки, он приветствовал всех и предложил всем вместе собраться и пообщаться за столом на кухне. В центре началась какая-то приятная суета: девчонки поспешно, как могли, приводили себя в девичий порядок, Павел бросился ставить чайник и усаживать всех за стол. А Николай смотрел на это всё действо с удивлением и ожиданием продолжения.
И вот, когда чайные приборы были расставлены, чай разлит и все собрались за столом, мужчина сел во главу стола и предложил сесть всем остальным: «Зовут меня Владимир Иванович, я пастор церкви
Евангельских Христиан Баптистов, которая находится напротив. Пришёл пообщаться, больше узнать о вас и ответить на вопросы, которые, возможно, появились у вас». — После этих слов он поднялся и предложил помолиться перед началом беседы.
Он вкратце рассказал о себе, о церкви, о служении, которым занимался, попутно отвечая на вопросы, которые в этой связи ему задавали. Перешли плавно к Писанию, и он начал рассказ об апостолах, их служении, кем они были и кем стали после встречи с Христом. Что они совершили и как они закончили свою земную жизнь. Как погибли в страшных мучениях, но так и не отреклись от Христа. В кухне воцарилась полная тишина, и только голос пастора, такой размеренный и убаюкивающий, приятно и ненавязчиво нарушал её.
«Да как же такое может быть!»— подумал Николай. Чтобы все эти апостолы, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти, могли добровольно пойти на смерть? Ради чего? Разве способен человек на такое? Если только он не будет знать точно! Знать наверняка, что после смерти его ждёт что-то куда большее и ценнейшее? Да как такое возможно? Чтобы живые люди, у которых были семьи, дети, друзья, достаток наконец, вот так просто от всего отказались! Отказались от самого ценного, что есть у человека, — жизни!
Возможно! Вдруг так ясно и пронзительно осознал Коля, возможно! Потому как они все знали наверняка, на все сто процентов, были личными свидетелями и соучастниками жизни
Христа! Видели Его смерть и воскресение!
И в момент осознания этого нечто всколыхнуло всё нутро Николая, водяная дымка заволакивала глаза, руки дрожали от непонятного трепета и осознания этого.
—Господи! Прости меня, грешного! За грехи мои и неверие моё прости, Господи!
Слова его, сказанные с такой силой и неожиданностью, произвели, казалось, ошеломляющее действие на всех присутствующих, кроме пастора. Только он по-настоящему понимал и знал, что произошло в этот миг с Николаем. Он убрал накатившуюся слезу и радостно позвал Колю, позвал как сына родного, выйти из-за стола и вместе помолиться. Николай последовал его призыву, и они вместе
молились и благодарили Бога. Пастор — за новое, чистое сердце, а Николай благодарил вообще за всё. И впервые в жизни он почувствовал, что молитва была не обыденным монологом, а была настоящей беседой, беседой с Богом.
Слёзы, такие тёплые и непонятные прежде, текли нескончаемым потоком, с которым Николай не мог ничего сделать, да и не хотел.
Когда они поднялись, Павел бросился радостно поздравлять и хлопать по плечу Николая, крепко пожимая ему руку. Остальные смотрели на всё происходящее с лёгким чувством непонимания всему происходящему, чему свидетелями являлись. Но чувство оживления и радостного бурления эмоций нельзя было уже остановить.
Владимир Иванович отпросил Колю для личной беседы. Они оделись и вышли — два уже совсем других человека — и направились через дорогу, к церкви. Двери центра, которые неделю назад казались Николаю входом в тюрьму, теперь для него распахнулись как врата из тюрьмы — на волю.


ГЛАВА 9.

Тем временем, в одном городке, который ничем не был бы примечателен, если бы не был родиной нашего героя, разворачивались совсем другие события. Куда более тихие и безвозвратные.
В обычной больнице, в палате на пять коек, лежала Клавдия Алексеевна. Милая, добрая старушка с лицом, испещрённом морщинами-дорожками долгой жизни. Ей хотелось домой. Особенно хотелось увидеть внука. Того самого, непоседливого Колю, которого она не видела полгода и в котором души не чаяла. Между ними всегда была какая-то особая, тихая связь — может оттого, что всё его детство прошло под её негласной опекой. Может оттого, что он был первым внуком. А первые — они всегда чуточку другие.
Но увидеться было не суждено. Цепочка событий, приведшая её в эту палату, была абсурдна и неотвратима, как падение костяшек домино.
Первая костяшка: Год назад из местного мединститута отчислили за неуспеваемость студента третьего курса Мирона. Парень был неглуп, но безнадёжно плыл по течению, не находя в себе ни страсти, ни силы для борьбы.
Вторая костяшка: В одной из компаний, от скуки и юношеского отчаяния, он попробовал «того, чего нормальный человек трогать не должен». Попробовал — и провалился. Вещество стало единственным способом заглушить голос собственной несостоятельности.
Третья костяшка: Он всё же устроился медбратом в рядовую больницу. Работа была несложной, и он справлялся — пока руки не тряслись.
Четвёртая костяшка: В тот день дежурный врач запил. Его смену взял другой — молодой, самоуверенный. Для простой процедуры установки зонда для кормления он позвал ассистировать Мирона. Тот согласился. Голова у него была пуста и звенела от начинающейся ломки. Руки дрожали.
Пятая, последняя костяшка: Зонд. Дрожащие руки. Неверное движение. Тупой, непривычный хруст там, где его быть не должно. Мирон моргнул, отстранился. Всё. Больная постанывала, но не кричала. Казалось, пронесло. Молодой врач, торопясь, закончил процедуру. Никто ничего не проверил.
Эпилог. В морге патологоанатом, человек уставший и честный, под тусклым светом лампы разложил два заключения. В одном — реальная причина: «Перфорация стенки желудка медицинским инструментом». В другом, для отчётности и спокойствия родственников: «Смерть от сердечной недостаточности на фоне общего истощения». Он сидел и курил, глядя на эти два листка. Он думал не о справедливости, а о практичности. Сообщить правду — значит сломать жизнь ещё одному молодому, уже сломленному парню, вызвать скандал, проблемы. Скрыть — значит оставить всё как есть. Он выбрал второе. Результатом его размышлений стало тихое давление, после которого Мирон написал заявление «по собственному».
А тем временем Клавдия Алексеевна, в свою последнюю ночь, вспоминала. Вспоминала отрывочно, как перебирает чётки. Родителей, лиц которых уже не помнила. Холодное, военное детство. Эвакуацию из Москвы в сибирскую стужу. Любимых сестёр — Лизавету и Анну. Мужа Василия, рано ушедшего, оставившего её одну с тремя сыновьями. Младшего Витю, погибшего трагически и рано. Старшего Сергея, судьба которого легла на её плечи тяжёлым крестом, который она несла смиренно. И среднего Володю — того, что всегда был рядом.

Она вспоминала и внука. Кольку. Где он сейчас? Жив ли? Счастлив ли?
Силы покидали её тихо, как уходит свет с наступлением сумерек. Она ушла так же, как жила — без шума, без жалоб. Для вселенной её смерть была статистической единицей. Для одного человека, который ехал в автобусе в Энск и только что обрёл Бога, она была всем.
Клавдия Алексеевна умерла к утру. Тихо, без мучений.
А где-то в городе, молодой человек по имени Мирон, уже уволенный и окончательно потерянный, вколол себе очередную дозу, чтобы забыться. Чтобы не слышать тихого хруста в собственной памяти. Он ещё не знал, что его личное падение только что пересеклось навсегда с судьбой того, кого он однажды назовет братом.
Две параллельные линии — жизни и смерти — были проведены. Оставалось ждать, когда их сводит геометрия судьбы, боли и прощения.


ГЛАВА 10.


Войдя в дом молитвы Николай не увидел почему-то не икон с кадилами ни свечей, горящих в полумраке. А взору его предстал большой и светлый зал с большими хрустальными люстрами, ряды сидений простиралась от входа до небольшой сцены со стоящей по центру кафедрой. Большие арочные окна наполняли всё светом и подчёркивали тенями стены, богато украшенные классической лепниной с позолотой. А за кафедрой находилось большое, от середины стены, и до самой крыши распятие. Над входом был устроен балкон также с рядами кресел. На втором этаже находились несколько классов воскресной школы, детская игровая и комната мастеров куда Николай и Владимир Иванович направились, сразу войдя в здание церкви.
Это была не таинственная пещера, а чистая, простая мастерская. Мастерская по починке душ.
В комнате, где пахло старыми книгами и терпким чаем, с Николаем стало происходить что-то странное. Потребность выговориться накатила с физической силой, сжав горло. Груз воспоминаний, который он годами тащил в себе, вдруг стал невыносимым. Невыносимым не столько из-за тяжести, сколько из-за ощущения, что теперь, после того, что случилось на кухне, тащить это дальше — предательство. Предательство по отношению к этой новой, хрупкой чистоте внутри.
Он говорил. Говорил тихо, срывающимся голосом, глядя в стол. Говорил о вещах, которые стыдно было вспоминать даже наедине с собой. Он не просил прощения — он констатировал факты своей прежней жизни, как патологоанатом вскрывает тело. Пастор, Владимир Иванович, почти не перебивал. Лишь иногда кивал, и в его глазах не было ни ужаса, ни осуждения — только глубокая, уставшая печаль узнавания. Он видел это в тысячный раз.
И когда последняя, самая чёрная история была выложена на стол между ними, в комнате повисла тишина. Но это была не тишина пустоты, а тишина после бури. Николай сидел, опустошённый до дна, и ждал. А потом пастор помолился. Коротко, просто. И отпустил его.

Николай вышел. Холодный вечерний воздух обжёг лёгкие, как каленное железо. Он шёл, не чувствуя под собой ног. И мир вокруг был не таким. Он был вымытым до скрипа. Каждый звук — скрип ветки, отдалённый гудок, чей-то смех — звучал отдельно, ясно, не сливаясь в привычный городской гул. В груди, где годами клокотала тёмная, едкая тяжесть, теперь была пустота. Не боль, не отчаяние — а тишина. Свежая, почти звенящая тишина, в которой только-только начинала прорастать хрупкая, неуверенная надежда. Старые ценности, принципы, по которым он жил, рассыпались в прах, как дешёвая штукатурка, обнажив голые, но прочные стены. А самое главное — в нём зародилось странное, новое чувство: глубокая, тихая любовь ко всему вокруг. К этому грязному снегу, к этим спешащим людям, к этому чужому городу. Это было непривычно и немного пугающе.
Он был пустым сосудом. И впервые за долгие годы его наполнял не яд, а тишина с оттенком света.
А в кабинете Владимир Иванович стоял у окна, следя, как его фигура растворяется в сумерках. В комнате висел тяжёлый, знакомый запах — запах человеческой боли, вынесенной на свет и оставшейся здесь, как послеоперационный дым.
Он медленно опустился в своё потёртое кресло. Перед ним лежала раскрытая Библия, но слова не читались. Вместо них перед внутренним взором вставали глаза Николая: сначала — налитые мраком вызова и стыда, бронированные, а потом, в момент прорыва на кухне и здесь, во время исповеди — влажные, освобождённые, детски беспомощные.
«Как гнойник», — повторил про себя пастор слова, пришедшие ему тогда. Да. Гнойник лопнул. Яд вышел.
Но он, как врач, знал: облегчение от вскрытия — лишь начало долгой и нужной работы. Рана осталась. Она зияла, и её нужно было бережно очищать, промывать молитвой, терпением, любовью, и зашивать — день за днём — новыми, здоровыми привычками души. Этот мужчина вышел отсюда не исцелённым. Он вышел прооперированным. И самое сложное — реабилитация — было впереди.
Пастор вздохнул. Его взгляд упал на вышитую в рамке строчку на стене: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Он смотрел на эти слова, и они впервые за долгое время звучали не как красивая, вечная истина, а как конкретное обещание, исполненное сегодня, в этих четырёх стенах, для одного конкретного, сломленного человека. Обещание, в исполнении которого ему была отведена скромная роль санитара.
Сумерки сгущались. Пастор зажёг лампу. Мягкий свет упал на страницы. Завтра будет новый день, новые боли. Но сегодня случилось чудо. Маленькое, тихое, никому, кроме них двоих, не заметное. Чудо начала.
А Николай, выйдя на свою улицу, остановился у чёрной лужи, в которой дрожали отражения фонарей. Раньше в этой дрожи он видел приглашение к забвению. Теперь видел просто отражение света. Он глубоко вдохнул, и в памяти чётко прозвучали последние слова пастора: «Иди. Ты прощён. Теперь иди и учись жить заново».
Шаг его был неуверенным, но направленным вперёд. В разорванной ткани его души, там, где ещё недавно бушевал смрад, теперь сквозила прохлада чистого ветра.
И это было страшно.
И это было начало.


ГЛАВА 11


«Странная штука — жизнь», — думал Николай, приятно ворочаясь в своей постели. Мысль была простой, но за ней стояло целое открытие.

Всего месяц назад сама идея оказаться в одной компании с теми, кого он яростно презирал всем своим естеством, вызвала бы у него приступ брезгливой ярости. С наркоманами, чьи глаза были пусты, как выбитые окна. С бомжами, от которых несло тоской и тлением. С «сектантами», готовыми верить во что угодно.
Это была даже не ненависть — мёртвое, ледяное безразличие. Он мысленно вычёркивал их из вида «людей». Особенно наркоманов.  Одного из многих, но самого неприятного. Он давно перестал считать их за людей. Они были ошибками природы, ходячими трупами, и их участь вызывала в нём лишь холодное удовлетворение: так им и надо.
И вот теперь он заметил одну странность. Эта данность — испарилась. Как будто невидимый Художник взял и стёр толстый слой грязи со стекла, через которое он смотрел на мир. Люди не изменились. Санчо оставался Санчо, вороватым и грязным. Но теперь Николай видел не только вора, но и испуганного мальчишку, которого в шестнадцать лет выкинули из жизни, и он так и не нашёл дорогу обратно. Он видел боль за агрессией, отчаяние за цинизмом.
Как будто Некто великий и безжалостный уровнем прошёлся по его душе, сравняв всех в правах на сострадание. Взамен неприязни этот Некто вложил в его сердце что-то новое, хрупкое и невероятно сильное: любовь. Не чувство, а решение. Решение видеть в каждом — брата. Сестру. Пропавшего, но не потерянного навсегда.

А вместе с любовью, тихим стуком, постучалось в эту новую дверь и милосердие. И ещё одна мысль, острая и безжалостная: осознание полной своей несостоятельности и ничтожности перед лицом этого Великого Уравнителя. Кто он такой, чтобы кого-то судить? Он, который сам был «чемоданом без ручки»?
Время шло быстро. Так же быстро менялись лица в центре. И Николай, теперь уже с позиции служителя, начал различать среди них типы духовных путников:
Ожесточившиеся: Чьё сердце закалилось, как старый нарост. Ничего не принимали, ни во что не верили. Приходили сюда лишь переждать бурю или отлежаться. Их нельзя было изменить, можно было только терпеть, как терпят плохую погоду.
Хитрые мимикранты: Те, кто с поразительной точностью перенимали лексику, позы, манеры. Ходили на все молитвы, цитировали Писание. Но если задеть их по-настоящему — в глазах мгновенно вспыхивал дикий, звериный оскал неизменённой сути. Они строили не отношения с Богом, а убежище для своего старого «я».
Вечные туристы: Завсегдатаи всех центров города. Ходили по кругу годами, меняя адреса и конфессии, но не меняя главного — игры с грехом. Они не хотели исцелиться, они хотели удерживать болезнь в стабильной фазе. Их заигрывания обычно заканчивались плохо — уходом в небытие.
Наблюдая это, Николай понял одну фундаментальную вещь, которую позже сформулирует для себя чётко: «Для Бога не важно, сколько раз ты приходил в церковь и какая она — православная, баптистская или католическая. Важно, с каким сердцем ты в ней предстаёшь перед Ним. С каменным? С лукавым? С истерзанным? С пустым, готовым к наполнению?»
А он сам в это время преображался со скоростью, вызывавшей у окружающих сначала недоумение, а потом — у кого восхищение, у кого глухую зависть. Он, как иссушенная губка, впитывал Слово. Но главное — он понимал его. Не заучивал, а примерял на живую, кровоточащую нитку своей души. И это притягивало к нему не только ребят по центру, но и многих в церкви. На его «разборах слова» люди начинали думать, а не спать.
Видя это, Павел (служитель) всё больше расслаблялся и передоверял ему ведение встреч. У Павла появилось время на отдых, на походы в магазин. Николай, не замечая того, стал неформальным лидером.
И в один из таких дней к нему подошёл уже не служитель, а координатор — другой Павел, человек с тихим голосом и пронзительным взглядом. Он отвёл Николая в сторону.
— Коля. Вижу, как у тебя получается. Вижу, как ребята к тебе тянутся. Прежний Павел переходит в адаптацию. Церковь и пастор благословляют. Не хочешь возглавить центр?

Николай взял время подумать. Но, как говорится, небеса уже давно всё решили. Они решили это в тот миг, когда дрожащим голосом мужчина на кухне выкрикнул: «Господи, прости!». Они вели его сюда — через ломку, через откровение, через исповедь.
И вот так, не думая, не гадая, неожиданно для всех (и для себя в первую очередь), Николай стал с благословения церкви и пасторов новым служителем центра.  Бывший «чемодан без ручки» теперь принимал на хранение других.



Глава 12


Центр, вступив в новую фазу, жил своей особой, замедленной жизнью. Смена служителя случалась нечасто, но была частью круговорота — как смена времён года. Для Николая это было время тишины и негромких проб. Если раньше он был учеником, потом — активным братом, то теперь он остался наедине с пространством, которое должен был наполнить смыслом.
В центре, если не считать его самого, был только Димон — тихий, неспешный искатель, который продолжал своё медленное плавание по страницам Писания, будто вглядываясь в каждую букву. Эта почти монашеская пустота была подарком. Не было тех, кто сравнивал бы его с прежним Павлом. Не было конкуренции, суеты, необходимости сразу всё знать. Можно было выстраивать своё служение методом осторожных прикосновений, вслушиваясь в эхо своих же шагов в пустых коридорах.
Павел, теперь уже из адаптации, заходил периодически — с негласным контролем и помощью, которая чаще выражалась в молчаливом одобрительном кивке. А сам Николай всё чаще находил отдушину не в самом центре, а за его оградой, в ветхом домике у церкви.
Там жили Евгений Александрович и Мария Григорьевна — сторож, завхоз и, в глубинном смысле, душа этого места. Их дом пахнет пирогами, старым деревом и миром. Николай звал их дядя Женя и тётя Маша, и это обращение рождалось само собой, по-родственному.
У них не было пафосных проповедей. У них были истории. История о том, как строили эту церковь всем миром. Как прятали здесь Библии при советской власти. Как хоронили первых прихожан. Они были живой летописью, и Николай, сидя за чашкой крепкого чая, чувствовал, как прикасается к корням. Он чувствовал себя здесь как дома — в том самом смысле, которого был лишён давно. Степень доверия, возникшая между ними, была для него феноменальной.
Именно они однажды привели его к пастору, и пастор, улыбнувшись, сказал:
— Николай, нам нужно твоё решение. Наследники старого пастора принесли его библиотеку. Люди неверующие, выбросить рука не поднялась. Мы думали, куда её определить. Дядя Женя и тётя Маша предложили тебя.
Они повели его в подсобку. Там стояли два огромных, потертых баула. Николай развязал один. Пахнуло старыми книгами — запахом пыли, времени и нетленной мудрости. Он осторожно вынул первый том. Толстый, в кожаном переплёте, с позолотой на обрезе. Комментарии к Посланиям апостола Павла. Потом другой — по библейской археологии. Третий — сборник проповедей начала века.
Он стоял на коленях перед открытым баулом, и слёзы подступили к горлу. Это был не просто подарок. Это было благословение, переданное из рук в руки, через время и смерть. Старый пастор, которого он никогда не видел, как будто протягивал ему своё самое ценное наследство — инструменты для мысли, для борьбы, для строительства души. Тому, кто пришёл на его место.
— Я… не знаю, что сказать, — прошептал Николай, поднимая на пастора и стариков влажные глаза.
— Ничего не надо, — мягко сказал дядя Женя. — Бери. Читай. Это теперь твои инструменты. Строй.
Николай принял библиотеку с благодарным, трепетным сердцем. Он расставил книги на полках в своей комнате, и пустое помещение служителя сразу превратилось в кабинет, в мастерскую, в келью учёного. Теперь у него было не только горячее сердце, но и интеллектуальный арсенал. Теперь он мог не только чувствовать, но и понимать.
И ещё долгие годы, открывая ту или иную книгу, видя на полях аккуратный почерк старого пастора — пометки, вопросы, восклицательные знаки — он вспоминал этот день с немой, щемящей благодарностью. К ним. И к Богу, который вёл его такими тихими, негромкими путями — через пустоту центра, через чай в доме сторожей, через пыльные книги — к своему настоящему предназначению.
Он был больше не беглец. Он был наследник. И теперь ему было что передать дальше.






ГЛАВА 13.
 

Как часто Коля, ворочаясь на общем шконаре, завидовал Робинзону Крузо. Не его приключениям, а вынужденному, но абсолютному уединению. Он с удивлением обнаружил в себе эту новую, острую потребность: побыть наедине с собой. Не чтобы пить или колоться — а чтобы просто помолчать. Подумать. Побыть.
В условиях центра, где люди спали, ели, молились, переодевались и мылись на глазах друг у друга, это было практически невозможно. Уединиться можно было разве что в уборной, да и то ненадолго, пока снаружи не начинался нетерпеливый топот.
И эта маленькая, такая простая человеческая нужда — в одиночестве — стояла в одном ряду с ломкой и страхом как причина побегов. Кто-то не выдерживал физических мучений и бежал обратно в ад, к знакомому дьяволу. Кому-то начинало мерещиться, что его «зомбируют», лишают воли или, в особо параноидальных случаях, вот-вот разберут на органы. Центр обрастал легендами, страхами и анекдотами, которые рождались в этой давящей, коллективной тесноте.
У Николая, конечно, были привилегии: походы в магазин, молитвенные часы в пустой церкви, поручения за воротами. Он мог выйти. Он мог вдохнуть воздух, не пропахший чужим потом и тоской. Он носил в кармане ключ — не только от ворот, но и от клетки собственного одиночества. И каждый раз, возвращаясь, он видел взгляд Димона, Санчо, других — не завистливый, а тоскливо-вопросительный. Они провожали его до ворот взглядом собаки, которая знает, что поводок не отстегнут.
Остальным оставалось лишь смиряться. Или не смиряться. Многие уходили. Некоторые — срывались в истерике, ломая двери. Некоторые — тихо, ночью, оставив на подушке сложенную пижаму.
Вообще, множество забавных, а чаще — трагичных ситуаций происходило и происходит в подобных центрах. Многие не запомнились Николаю, какие-то врезались в память навсегда. И о таких стоит упомянуть особо.
Одна из самых, пожалуй, трагичных историй, о которой Коля много думал и которую потом часто рассказывал, касалась жизни Игоря.
Парню лет сорока пяти. Он появился в центре случайно. Вернее, как-то так вышло что одна из добрых церковных стариц заметила его у вокзала — по виду бомжеватого, но ещё с не до конца потухшими глазами. По доброте душевной она остановила его, рассказала про христианский центр, где могут помочь. Дала адрес, немного денег на дорогу и на еду.
Он, в свою очередь, всё взял. И, как обещал, доехал. Но, выйдя из троллейбуса, как назло, увидел ларёк с «фунфыриками» — дешёвым, палёным алкоголем. На эти же деньги он и «насытился», насколько хватило. А после очень быстро сошёлся с местным придонным контингентом, продолжив жить и употреблять уже в их компании.
Так бы, наверное, и тянулось долгое время, если бы он не разошёлся с ними во мнениях. Как следствие — был жестоко побит и изгнан из коллектива.
И вот он сидел у гаражей, побитый, оскорблённый, весь в крови и грязи, допивая остатки зелья и проклиная всё на свете. Как раз в таком состоянии его и заметил Николай, возвращавшийся из магазина.
Видел он таких, конечно, много. Но не ко всем располагалось подойти сердце. На этот раз — располагало.
Подойдя, он оценил ситуацию одним взглядом и сказал просто:
— Есть время. Есть возможность что-то изменить. Хочешь?
Игорь, увидев, что ситуация и впрямь патовая, медленно поднялся и поплёлся вслед. Без конца стреляя сигареты у проходящих мужчин, которые шарахались от него или ругались почём зря.
Судьба у Игоря прямо скажем была не простой, а про чем простой она не у кого и не бывает, отличается лишь степенью сложности и желанием их преодолевать. Вот и он отчетливо помнить он себя начал в детском доме, куда почти прямо из роддома и попал.
Всё последующее его становление происходило под тяжестью этой печати. Мелкое воровство, хулиганство, драки. После одной из них он впервые попал в советскую лагерную систему. Дальше жизнь шлифовала его абразивами всё крупнее и крупнее. После последней не долгой отсидки он решил полностью завязать с преступным прошлым даже женился, устроился на работу, жена была на сносях, когда ему предложили проехаться из родной Четы до славный столицы нашей родины с целю заработать на одно из многих стройках века. Спустя полгода он счастливый и довольный ехал на таком же поезде к своей любимой жене и уже родившемуся сыну. Ехал и уже представлял, как они не плохо сейчас заживут, как обрадуется жена и наконец-то он обнимет и поцелует своего пока ещё не известного, но уже такого любимого сына. С этими мечтами он и сошёл во время стоянки поезда в славном и незнакомом городе Энске, где в привокзальной "стекляшке" решил пропустить "пять капель" и не более того. Он очнулся только утром, когда поезд с его мечтами, но без него уже давно исчез в дымке жизни. Вид его был печален, да и место, в котором он очнулся, тоже. Какая-то старая коммуналка, по которой взад-вперёд сновали незнакомые лица. После изучения карманов стало отчётливо ясно: ни скопленных денег, ни документов, ни вещей при нём не было. Только в кармане брюк оставался брелок с надписью «Чита» и ключом от его квартиры. Так началась новая глава его жизни. Сколько времени он пропил и прожил в этой коммуналке он и сам ни помнил, только когда во время одного из просветлений он решил сходить в ближайший пункт милиции ему там не навязчиво, взглянув на него, дали понять если их встреча состоится ещё раз, закончится очень плачевно и настоятельно рекомендовали больше по поводу восстановления документов к ним не обращаться. Казалось ему что небо закрылось от него, и дальнейшие перспективы жизни были крайне туманными. Так полный скорбных раздумий, голодный и холодный он и бродил по привокзальной территории пока его не встретила наша сердобольная старица.
Так он и оказался в нашем центре.
Вообще надо заметить в центр можно было попасть нескольким путям-
Первый это по чей-то протекции и через собеседование, которое провалили каждую неделю по понедельникам в церкви. Его проводили координатор Павел и служитель центра в восемнадцать часов вечера. Все приходящие делились на несколько категорий, это первый раз обратившиеся, их брали без всяких условий и требований если они были трезвы. Также были и повторно обратившиеся с ними всё было несколько иначе, более глубокий разговор и обязательные характеристики служителей центров, где они до этого проходили реабилитацию. Благо связи были отлажены и работали безупречно. Если рекомендации были положительные брали, а если оказывалось что человек негодник и смутьян, расшатывавший и без того хрупкую дисциплину отказывали без зазрения совести, так как одна паршивая овца может всё стадо погубить. Так же была ещё одна сложная категория людей это члены церкви, которые по тем или иным причинам оступились и отошли от церкви и к которым уже применили методы церковной дисциплины. Это, пожалуй, были самые сложные случаи, им давалось две недели что бы прийти в себя решить, как они собираются строить свою дальнейшую жизнь, с церковью или нет, и уже на основании этого принималось решение о дальнейшей их судьбе. Да и много ходы тоже были публикой не простой и с ними всегда приходилось держать ухо востро.
Игорю повезло чуть больше, он попал в центр по прямой протекции Николая со всеми вытекающими последствиями.
Придя в центр Коля распорядился насчёт бани для Игоря и насчёт стирки его вещей, но из приличного на Игоре в общем-то не было практически ничего решил сменить ему гардероб полностью. Вновь поступивший обеспечивался всем необходимым, от нижнего белья и средств гигиены до верхней сезонной одежды, и осуществлялось всё это полностью за счёт церкви. Равно как и питание и прочее содержание центра. Игоря отмыли, одели, накормили и уложили отдыхать. Только ему то чего-то не спалось, он молча лежал на боку и задумчиво смотрел куда-то в даль, даль своей жизни и только тогда Николай заметил еле проявляющийся желтоватый оттенок его кожи, впалые уставшие глаза, и не по возрасту, гораздо старший его общий образ. Через неделю Игорька было почти не узнать. Он отошёл, стал более подвижен, не прошла только быстрая утомляемость, но это списали на остаточные явления. Началась процедура восстановления документов.
Она была уже хорошо отлажена, и во всех отделениях милиции с нами были хорошо знакомы и как правило шли нам на встречу. На это ушло ещё полтора месяца, за это время Коля чудом умудрился даже разыскать как телефон жены Игоря, они поговорили и, казалось, камень упал с его души если бы не всё большая желтушность кожи, которая всё больше и больше вызывала наши опасения. При этом духовная жизнь его также заметно улучшалась, он внимательно читал, размышлял и задавал очень правильные вопросы, по долгу разговаривая с Николаем на новые для него темы. Всё слава Богу улучшалось, кроме, пожалуй, здоровья и началась бесконечная череда посещения больниц, врачей и задачи анализов. Диагноз цирроз прозвучал для Николая от лечившего Игоря врача как гром среди ясного неба, Игорь о нём ещё не знал мог только догадываться. А Коля уже знал, знал, что и стадия уже не операбельна, а можно проводить лишь поддерживающие лечение. Их отправили домой. Они шли практически молча, изредка перебрасываясь парой фраз приехали в центр. Вечером Коля и координатор Павел долго и тяжело беседовали на эту тему, как быть, как не оборвать только что появившуюся у Игоря надежду на новую, нормальную жизнь, это была очень нетривиальная задача.
На следующий день поговорив и по молившись с Игорем, было решено перевести его в адаптацию, там ему будет по свободнее и по спокойнее и более комфортней. Игорек начал обживаться, братья благословили ему простенький телефон и он первым делом спросил у Коли бумажку с телефоном его жены и был такой счастливый и радостный каким прежде Коля его ни когда больше не видел, он бурно  строил планы, предлагал посильную помощь Коле, центру, церкви и вообще на какое-то время Николай подумал было что болезнь отступила пока не началось самое странное. Рано утром Игорь разбудил Колю, весь центр ещё спал, до подъёма было ещё часа два, его вид сразу бросился в глаза Коле и вызвал серьёзные опасения. Цвет лица его стал совсем жёлтым, даже глаза приняли не естественный жёлтый цвет,
Раздувшийся живот и боль с температурой всё это побудило Колю безотлагательно вызвать врача в центр. Врачи приехали где-то через час. Осмотрели Игоря и вынесли суровый вердикт — «госпитализация». Начались сборы, и мы с Игорем уехали в больницу. Больница была не далеко мы быстро доехали, потом ещё час пробыли в приёмном покое затем Игоря забрали в палату и Коля уехал в центр пообещав Игорьку приехать после обеда. И сдержав своё обещание к пяти часам вместе с куриным супом и фруктами приехал к Игорю. Его вид лежащего в палате вызвал сильные опасения у Николая, но ни дав воли эмоциям он прошёл и присел на край кровати. Он разговаривали около часа, и Игорь всё время смотрел такими вопрошающими глазами на Колю что тому стало даже как-то не по себе, а в конце перед уходом Коли он взял его за руку и попросил задержаться ещё на минуту, - Коля я хочу покаяться, сказал он тихим чуть хрипловатым голосом, Николай несколько растерялся, но придя в себя сказал– конечно давай,
Игорь еле-еле при помощи Коли привстал с кровати, опустился на колени и тихо чуть надрывно просил Бог простить его, и покаялся во всех грехах, после они вместе помолились Игорь глубоко выдохнул и лёг обратно на кровать, не отпуская руки Коли. Но взгляд его был уже спокойным и чистым, без суеты и смятения. В палате царила тишина, всё провожали только взглядами Николая прибывая в лёгком недоумении от происходящего. Коля сказал, что придёт утром, и чтобы Игорь не о чём не беспокоился.
Наступило утро. Николай шёл в больницу в прекрасном настроении, думал, как будет здорово что Игорек позавтракает домашним, и как он продолжат начатый важный диалог с Богом. Подойдя к регистратуре и справившись у дежурной сестры о самочувствии Игоря, он точно уловил во взгляде её что как-то не так она на него сегодня посмотрела, как забегали ее глаза и как он побежала за врачом, всё это не предвещало не чего хорошего. Врач, придя спросил кем я ему прихожусь и узнав сказал, что Игоря перевели, на вопрос Николая куда? Доктор после небольшой, неловкой паузы тихо, но резко сказал: «В морг». Принёс соболезнования и быстро ушёл. Николай стоял ошеломлённый. Николай стоял ошеломлённый и расстроенный, вышел к больнице, постоял на крыльце, придя в себя вновь зашёл и направился к сестре с вопросами о его дальнейших действиях, на что получил ответ что всё дальнейшее могут делать только родственники. Получив все объяснения по поводу нахождения Игоря в центре и отсутствии родных здесь, сестра ответила, что помочь не чем не может. Коля направился к старшей сестре, ситуация повторилась, потом к главврачу никакие доводы Коли ни возымели ровным счётом никого действия, не разрешили даже взять телефон Игоря, Коля с пеной у рта объяснял заведующему что в телефоне находится номер жены для связи, без полезно, всё было тщетно. Тогда он впервые столкнулся с бронёй медицинской бюрократией и был вне себя от этого. Звонки мастеру и от пастора в больницу также не возымели никаких результатов. Коля шёл в центр полностью опустошённый и подавленный. Никак не мог понять и принять всего происходящего. Всё это казалось ему нескончаемым театром абсурда.
На следующий день он решил продолжить, но также безрезультатно, единственное что он узнал, что Игоря скорей всего через три дня похоронят как неизвестного под безымянным номером. Коля долго не мог прийти в себя после и только задавал один вопрос самому себе- Почему? Почему?
А где-то далеко, в Чите, жена Игоря и его маленький сын до сих пор ждут его. И не знают, что их мужа и отца заменили — без их ведома — на пять или шесть цифр, которые чёрной, холодной краской обозначают их любимого на маленькой деревянной дощечке.





ГЛАВА 14.  (ЧАСТЬ 1: ОБОРОТНАЯ СТОРОНА)


Летом прошлого года, уже будучи в центре, Николай в очередной раз впал в алкогольную депрессию. Не запой — именно в депрессию, тупую, липкую, когда мир теряет краски, а будущее кажется бетонной стеной. И так удачно, что на третий день после выхода, вечером, он начал различать голоса.
Сначала — шёпот, еле слышный, за стеной. Потом — отчётливей. Голоса соседей. Он закрывал глаза, вжимался в подушку, пытался не вслушиваться. Но сон не приходил, а угрожающий тон нарастал, становясь навязчивым. Казалось, он даже различал слова: прямые угрозы, нелестные отзывы о себе. Поначалу он списывал это на усталость, на стресс. Но чувство животного страха и тревоги начало сжимать горло.
Проворочавшись до утра, он отвлёкся — голоса ушли. Умылся, позавтракал, занялся делами. Решил навестить сестру — Кэт. Посидели у неё минут сорок. И когда он уже собирался уходить, голоса — те же самые — вернулись. Издалека, но планомерно, наступая, как туман. Это уже было не случайностью.
К вечеру хор голосов настолько ясно и злобно желал ему погибели, что Николаю становилось жутко с каждой минутой. Что он такого сделал соседям? Он позвал товарища. Тот приехал, они долго сидели и.… слушал один Коля. Друг, сколько ни вслушивался, кроме тишины ничего не слышал.
И тут до Николая начало доходить. Это не соседи. Это он. Видимо, организм, измученный годами злоупотреблений, дал последний, чудовищный сбой. Голоса были началом «белой горячки». Чтобы не подвергать опасности ни себя, ни окружающих, он сам вызвал скорую.
Так он оказался в закрытом наркологическом диспансере, думая, что день-два — и домой. Реальность оказалась страшнее: местные обитатели просветили его — минимум двадцать один день. Внутренний протест, ярость, ощущение краха — всё выгорело за сутки. Он сдался. Смирился. Быстро сошёлся со всеми, и время потекло размеренно между процедурами, таблетками и разговорами в большой курилке — центре вселенной этого маленького мира.
Именно там он и встретил Ольгу.



ГЛАВА 14. (ЧАСТЬ 2: ИСКУШЕНИЕ И ВЫБОР)


Ольга была другой. Не такой, как все обитательницы этого отделения — запущенными, опустившимися. В ней чувствовалась остаточная, хрупкая красота и ясность взгляда, в котором ещё теплился огонёк. Они познакомились в курилке. Заговорили. Быстро нашли общий язык — язык боли, срывов, потерянных лет. Он чувствовал к ней не просто влечение, а родство душ, попавших в одну и ту же мясорубку.
Их роман развивался со скоростью, возможной только в таких местах, где будущее ограничено распорядком дня, а эмоции сжаты в тугую пружину. Проводили вместе всё время. Несколько раз он даже ночевал у неё в палате, прячась под одеялом от ночных обходов. Это было безумие, риск, всплеск жизни посреди царства таблеток и диагнозов. Через пару дней все поняли: у них серьёзно.
Прошло две недели. Николай с компанией таких же «ветеранов» решили устроить праздник — уже не вспомнить, по какому поводу. Привлекли лояльного санитара. Алкоголь пронесли в грелках. Устроили в курилке такую вакханалию, что Николай очнулся с Ольгой от истошных криков дежурной санитарки. Это был конкретный, бесповоротный провал.
Через два часа, взявшись за руки, с вещами в полиэтиленовых пакетах, они шли к автобусной остановке, решая, что делать дальше. Начиналась новая, сумбурная, беззаконная жизнь на воле.
Их роман продлился ещё месяца четыре. Бурные всплески, бурные падения. В целом — прекрасный и токсичный одновременно. Закончился он по ряду уже неважных причин. Но одно последствие осталось. Новость от Ольги, пришедшая как гром среди ясного неба: она беременна. Срок — около трёх месяцев.
Они поговорили. Решили оставить ребёнка. Николай, сжав внутреннюю панику в кулак, обещал помогать во всём — до родов и после. Он дал слово. И это слово, данное женщине и будущему ребёнку, связало его по рукам и ногам сильнее любых монастырских обетов.
И вот как-то в начале мая вечером раздался звонок. Голос Ольги, уставший, но спокойный:
— Коля, ты стал отцом. Здоровенького мальчика. Роды прошли хорошо.
Счастье и ужас накатили на него одновременно, смешавшись в один неконтролируемый вихрь. Он метался по центру, строя планы: срочно найти такси, добраться до вокзала, чтобы утром с первым поездом и огромным букетом примчаться к ним…
Его остановил звонок координатора Павла. Коля, захлёбываясь, поведал ему всё — про сына, про Ольгу, про своё лихорадочное желание мчаться к ним.
Павел выслушал. Не перебивая. И задал один-единственный вопрос, который прозвучал как ушат ледяной воды:
— Коля. А чем ты сейчас, в этот момент, поможешь сыну и его матери?
И, не дожидаясь ответа, продолжил тем же ровным, спокойным голосом:
— Ничем. А вот сорваться и вернуться к тому, от чего сбежал — очень даже быстро можешь. Вспомни, что было после рождения первого твоего ребёнка. Подумай об этом. Утром поговорим.
Николай опешил. Замер. И правда вспомнил. Ту самую, давнюю пьяную вакханалию «в честь» рождения дочери. Стыд, горечь, потерю. Павел был прав. Он хотел бежать не к сыну — он хотел бежать от груза ответственности, от страха, в знакомый хаос, который бы всё «объяснил» и всё списал.
Он помолился. Коротко, отчаянно: «Господи, не дай наделать глупостей». И сделал то, что раньше никогда бы не сделал. Он последовал совету. Не эмоции, а трезвому, жёсткому, пастырскому совету.
Первым делом позвонил сестре Кэт, обрадовал её, что она стала дважды тётей. Перевёл через неё деньги на всё необходимое для Ольги и малыша — благо, сдавал квартиру, и средства были. А потом, собравшись с духом, набрал номер родителей. Чтобы обрадовать и их. И чтобы услышать в их голосах тот самый страх, который он теперь должен был преодолеть. Не для себя. Для сына.



ГЛАВА 14. (ЧАСТЬ 3: ВЗГЛЯД ИЗ ПРОШЛОГО)


Решение родителей приехать пришло после долгого, настороженного разговора с Кэт. Именно она, осторожно и с опаской, поведала им о неслыханных переменах в жизни Коли. Не во внешних обстоятельствах — а в нём самом. В его речи, в спокойствии, в какой-то новой, непонятной твёрдости. Это было настолько не укладывалось в привычную картину их сына — вечного кризисника, — что не верилось. Неверие и тревога, как две лошади, понесли их в Энск.
Для родителей любые перемены Коли обычно заканчивались через месяц-полтора, после чего возвращался прежний Коля. А это сулило новую волну проблем, скандалов, долгов. Отец, Владимир Васильевич, был главным проводником материнской тревоги. Как только у Татьяны Юрьевны возникали подозрения, что «Коля сошёл с пути», отец выдвигался в разведку — под любым, даже надуманным предлогом. Хотя самому ему всё это было глубоко неважно и вызывало лишь глухую злобу ко всему, что было связано с сыном. Он был ведомым в этой долгой, изматывающей супружеской войне, где дети служили то полем боя, то временным перемирием.

Николай в это время вёл утренний разбор слова. Шум подъехавшей машины отвлёк, а потом приковал внимание. За окном мелькнуло знакомое лицо матери.
Пульс от волнения подскочил. Лицо на миг расплылось в старой, детской, почти забытой улыбке. Он попросил Димона продолжить, а сам поспешил одеться и выйти. Но уже у самой калитки застыл, будто наткнувшись на невидимое стекло. Он наблюдал за ними через щель в воротах. Как за посторонними.
Отец вышел из машины и начал оценивающе, по-хозяйски осматривать двор — ища то место, где мог бы прятаться Николай. Жест был таким знакомым, таким родным в своём недоверии, что у Коли в голове пронеслась кощунственная мысль: «А может, не выходить? Пусть поищут. Вот смеху-то будет».
Он распахнул калитку и вышел слишком бодро, почти театрально. К тому времени они уже успели сесть обратно в машину. Коля открыл заднюю дверь, встретил радостную маму и приветливого, натянуто-делового отца, и сел.
Пару минут они его просто разглядывали. Молча. Ощущение было странным: будто он — музейный экспонат, а они — сомневающиеся эксперты. Потом начался нескончаемый поток материнских вопросов о быте, о питании. Услышав о еде, отец оживился и предложил поехать в их любимый местный ресторанчик — ритуал всех прежних, обычно скандальных визитов.
Всю дорогу туда и обратно Николай чувствовал на себе незримый, изучающий, почти испуганный взгляд отца. Тот смотрел на него, будто не веря и всё ожидая — когда же вернётся тот, его Коля? Тот, с колючим взглядом, с нервными движениями, с речью, перемешанной с матом и циничными шутками.
Он не узнавал его. Ни манеры держаться — спокойной, прямой, ни чистой, размеренной речи. А главное — взгляд. Взгляд был твёрдым и мягким одновременно, с каким-то внутренним светом, которого отец прежде не замечал. Или не хотел замечать.
Время за разговорами пролетело. И по внезапным, неловким паузам всем стало понятно — пора. К концу встречи, когда отец отошёл оплачивать счёт, с Татьяны Юрьевны будто сдуло каркас. Она облокотилась на стол, и в полумраке ресторана Николай вдруг увидел не свою мать, а усталую, немолодую женщину с синяками под глазами, которые не мог скрыть даже слой пудры.
— Ты устала, — констатировал он.
— Не выдумывай, — отмахнулась она, но поправить плечи, вернув прежнюю осанку, у неё уже не хватило сил. — Просто… за твоим отцом глаз да глаз.
В этой фразе не было привычного диктата. Была усталая констатация тюремного надзирателя, который и сам не помнит жизни на воле.

Отвезя его обратно, родители — как ему показалось, хоть и уставшие, но довольные и успокоенные — уехали. Он стоял у калитки и смотрел вслед уходящим задним фонарям. В груди была не радость и не печаль. Была тишина. И глухая, давящая вина. Ведь это из-за него в жизнь родителей вползли этот вечный страх и невысказанное ожидание подвоха.
И тогда он, наконец, позволил себе подумать о том, о чём всегда боялся думать.
Тема алкоголя витала над их семьёй особенным образом. Как призрак. Как наследственность. Отец Владимира Васильевича покинул мир рано, не в силах совладать с бутылкой. Родители Антонины Юрьевны тоже были к ней неравнодушны. А ещё братья отца, особенно старший Сергей, дня не проводили в трезвом уме. Да и чего греха таить — сам Владимир Васильевич лет до тридцати пил, как в последний раз, словно хотел догнать и перегнать всех своих предков разом.
И если бы Антонина не взяла тогда всё в свои железные руки, не вырвала у него слово, что этого больше не повторится, — неизвестно, чем бы эта семейная летопись закончилась. Слово было дано. Демона загнали в угол, но не убили. И вся эта история — деды, родители, дяди, отцовское вымученное слово — наложила отпечаток. Глубокий, как морщина на фамильном портрете.
Он проявлялся во всём: в том, как смотрели на бутылку на празднике — с вожделением и страхом; в том, о чём молчали за столом; в том, чего боялись праздновать по-настоящему. Коля всё понимал умом. Но жить внутри этого отпечатка, этой вечной тени павшего ангела над их столом — стало невыносимо.
Он должен был либо сгореть, как они. Либо… выйти из картины. Навсегда.
Он повернулся и вошёл в центр. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Он сделал свой выбор давно. Теперь это поняли и они.



ГЛАВА 15 (ЧАСТЬ 1: ЗЕМЛЯК)


Полтора года примчались незаметно и плодотворно. Николай прочно врос в центр, заработал репутацию, принял крещение и вёл уже несколько служений в церкви. Он был на своём месте. Впервые в жизни. Пастор и старшие братья настойчиво предлагали ему семинарию. Он уже готовился к экзаменам, чувствуя, как жизнь, наконец, обретает чёткие, добрые очертания.

И вот в один ничем не примечательный день позвонил координатор Павел.
— Коля, везут тебе земляка. Встреть, устрой как родного.
Через два часа к воротам подъехала машина. Вышли двое: высокий, худой, с пустым взглядом парень с сумкой (Мирон) и его дядя — подтянутый, с виду состоятельный, с усталыми глазами человек.
Николай радушно провел первого в комнату, а со вторым прошёл на кухню. Разговор был обыденным и печальным: племянник наркоман, родители опустили руки, дядя даёт последний шанс. «Очередной шанс всплыть со дна», — думал Николай без особой надежды. Он уже видел таких — привезённых роднёй, безвольных, без искры желания меняться.
Молодому человеку было двадцать семь. Звали его Мирон. Имя редкое, странное, запоминающееся. По манере речи — образованный, начитанный. Но за этим — полная, ледяная апатия. Он не сопротивлялся жизни — он сдался ей. Николай сразу заметил в нём эту надломленность, эту усталость не от обстоятельств, а от самого себя. Казалось, он прожил не одну жизнь и просто износился.
Дорогой читатель, нужно отметить: у Бога или судьбы чувство юмора бывает особенно жестоко. И то, как они поступают с нами, а главное — для чего, не бывает понятно сразу. Николай тогда и не догадывался, какие испытания войдут в его жизнь вместе с этим тихим, надломленным парнем. Ведь это был тот самый неудачник-студент, тот самый медбрат, который стал невольным виновником смерти Клавдии Алексеевны. Но Николай ещё не знал об этом. И узнает не сейчас.

А пока Мирон медленно, с физическими и душевными муками, выходил из наркотического тумана. Его медицинские навыки неожиданно обрели в центре вторую жизнь. Он стал помогать другим обитателям — тем, у кого был букет болезней: ВИЧ, гепатиты, туберкулёз. Он нашёл в этом своё маленькое служение — служение тем, кого, как и его, списали со счетов.
Они с Колей сближались. Их сближали книги, наука, долгие разговоры. Николай всё больше видел в нём себя недавнего — запутавшегося, ищущего, жадного до смысла. А Мирон с неподдельным интересом начал читать Библию, задавать вопросы. Казалось, лёд тронулся. Жизнь — та самая, которую он похоронил когда-то в больничной палате, — делала робкую попытку вернуться.
Но первой, очень тревожной весточкой для Мирона стала предстоящая поездка Коли домой — на годовщину смерти его бабушки. От этой мысли у Мирона всё холодело внутри. Во время разговора он спросил, как бы между прочим о бабушке, её имени. Услышав — «Клавдия Алексеевна» — он хоть и не подал виду, но ноги его чуть подкосились. Дальнейшие уточнения смысла не имели.

После этого Мирон начал отстраняться. Избегать встреч. Старался не смотреть Николаю в глаза. Благо, тот уезжал на две недели — в отпуск, к семье, к сыну.
Перед Мироном вставал невыносимый выбор. Либо рассказать всё самому, вверив последствия Богу. Либо молчать. Но молчать он уже не мог. В Писании он нашёл слова, которые стали его приговором и его единственным ориентиром: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его…» Если Богу будет угодно, правда откроется. И он, Мирон, должен быть на стороне правды, даже если она убьёт его.
Он твёрдо решил рассказать. Осталось только найти слова. И дождаться возвращения Николая.
А Николай в это время ехал домой, в город своего детства, где его ждало откровение, которое разорвёт его новую, благостную жизнь на куски.



ГЛАВА 15 (ЧАСТЬ 2: ОТКРОВЕНИЕ)


Фотография бабушки стояла по центру стола. На ней она была счастливым, улыбающимся «одуванчиком» — как называл её Коля. Казалось, вот-вот лёгкий ветерок унесёт эту седую пушистую головку. Вот и унёс… Год уже как унёс совсем другой ветер — беспощадный и немой.
Вокруг стола собрались родственники. Шёл марафон тёплых, уютных воспоминаний. Около фотографии, по русской традиции, стояла рюмка водки, накрытая куском чёрного хлеба. Символ непролитой слезы и непроизнесённого тоста. Николай глядел на фото, и мысли его были устремлены к ней. Как много он ей не успел сказать. И как за многое не успел попросить прощения. Он был не идеальный внук. И понимал это.
Братья Пётр и Сергей сидели друг напротив друга, но даже в такой момент казалось, что разделяет их не стол, а пропасть молчаливого непонимания, вырытая годами. Внучки о чём-то оживлённо щебетали на диване. Жизнь, разбитая на островки одиночества даже в день памяти.
Пришедшие стали расходиться. Братья неожиданно разговорились о чём-то. Мама и Кэт начали убирать со стола. А Коля вышел в сад, сел на старые качели и, загадочно глядя в небо, думал о чём-то своём. Он думал о цикличности, о том, как жизнь уходит, оставляя после себя только светлые, отредактированные памятью картинки. И в этой почти философской грусти было что-то умиротворяющее.
Вдруг к нему подошёл отец. Сел рядом, обнял за плечи. Жест был неожиданно простым и тёплым.
— Мне тоже её очень не хватает, — тихо сказал отец.
Коля вздрогнул, потом обмяк и опустил голову ему на плечо. Впервые за много лет.
— Да, очень, — выдохнул он. Помолчали. А потом Николай, сам не зная зачем, спросил: — Пап… а как она умерла? Расскажи.
Отец вздохнул, как будто этот вопрос висел в воздухе всё время.
— Да что рассказывать… Забрали в больницу с температурой. Я вечером приезжал, привёз еды. Поговорили. Она ещё кефирчику попросила на утро. Я уехал. Утром позвонил врач. Сказал: «Срочно приезжайте. Соболезную». Всё. Ушла ночью, тихо. Без мучений.
Он помолчал, закурил. И добавил уже как-то невзначай, глядя в сторону:
— Пожалуй, одна странность только. Санитар в морге, когда мы забирали, бурчал что-то про практикантов. Мол, стрелять их надо, чтоб людей не губили. Я потом этого санитара нашёл, спросил. Он сказал, вроде как по ошибке того практиканта мама и умерла. Имя у него… странное. Мирон, кажется. Да, Мирон. Я к главному — узнать о нём. А мне: «Уволился по собственному». Вот и вся история.
Он посмотрел на сына, чтобы разделить с ним эту мелкую, абсурдную подробность.
И увидел, как лицо Коли стало белым. Белее бумаги. Белее стены. Белее всего на свете.
Николай сидел, не двигаясь, и губы его беззвучно шевелились, повторяя одно и то же:
— Мирон… Мирон… Как же так-то…
Пазл в голове сложился мгновенно. Со звонким, ледяным щелчком. Ему не нужны были адвокаты, прокуроры, доказательства. Свой приговор он уже вынес. Тот самый, старый, беспощадный приговор, который выносил всем, кто причинял боль ему и его близким.
Глаза его загорелись сухим, яростным огнём. Движения стали резкими, рубящими. Голос, когда он заговорил, был низким, чужим и грубым:
— Почему я только сейчас узнаю об этом?!
Отец пожал плечами, смущённый этой внезапной бурей.
— Ничего уже не изменить, маму не вернуть… — пробормотал он, отводя взгляд.
Наблюдавшая из окна кухни Антонина Юрьевна окликнула мужа:
— Что случилось?
Тот, глядя в спину уходящему в дом Николаю, ответил совершенно спокойно, внося полную ясность в происходящее:
— Ничего. Коля, по-моему, вернулся.

Не пробыв и недели, повидав сына лишь мельком, Николай уже мчался обратно в Энск. Ехал в каком-то пограничном состоянии: ясный, холодный ум планировал детали, а внутри бушевала слепая, первобытная ярость. Он жалел только об одном — что автобус ехал недостаточно быстро. В голове проносились сцены предстоящей встречи. Он знал, что сделает. Он уже сделал это в своём воображении тысячу раз.
Их уже почти привезли, как начался страшный, сплошной ливень. Видимость — нулевая. Они пару раз вставали у обочины. Даже природа, казалось, пыталась его остановить, замедлить, остудить. Бесполезно.
Наконец, они в городе. Ливень всё хлещет. Николай ловит такси, весь промокший, и едет в центр.
В центре царило полное смятение. К моменту приезда координатора он напоминал крепость, взятую штурмом после долгой осады. По полу были разбросаны вещи, повсюду — следы грязи и крови, скомканные тряпки и одежда — то ли разорванная, то ли просто сброшенная впопыхах. У ворот стоял милицейский «бобик». Всё кричало о страшном вихре событий, пронесшемся внутри этих стен и над ними, но странным образом не тронувшем ни единого цветка за забором. Постояльцы центра метались тревожными взглядами: с милиционеров — вглубь двора, с двора — на прохожих, которые, стараясь справиться с любопытством, спешили быстрее пройти мимо.
А дальше, дорогой читатель, я умолкаю. Ибо подробности произошедшего мне известны лишь из пересказов третьих лиц, и эти пересказы вносили в картину лишь новые противоречия.
Но точно знаю одно: что сразу после этих событий, в кабинете пастора, на стене, которую раньше занимали цитаты из Библии, появилась всего одна большая фотография. На ней, в потоках дождя, смешанного с грязью, стояли на коленях друг напротив друга два человека. Упёршись лбами, они пытались обнять друг друга, и по напряжению лиц было видно — что-то говорили. То ли себе, то ли небесам, которые, возможно, призывали в свидетели.
И на все вопросы, что же это такое, пастор неизменно отвечает одно, со светлой, усталой улыбкой:
— Это работа Божья. И Его любовь.
И тишина в опустевшем центре была уже не гнетущей, а святой. Как тишина после бури. Как тишина в храме, где только что свершилось чудо.