Золотая середина

Человек долго учится быть кем-то: образом, именем, правдой, учением, ролью. Он лепит из себя башню — высокую, правильную, освещённую словами, и поселяется в ней, думая, что это и есть жизнь. Мысли в этой башне ходят строем, чувства подчиняются уставу, а тишина кажется угрозой. И чем выше он поднимается, тем дальше становится от земли, от простого дыхания, от тяжести собственного шага. Там, наверху, удобно рассуждать о вечном, но трудно жить — потому что жизнь не терпит высоты без корней.

Потом башня даёт трещину. Не от удара — от усталости. Человек вдруг замечает, что он не мысль, не роль и не наблюдатель, смотрящий со стороны. Он — тот, кто идёт, спотыкается, злится, любит, молчит. И это открытие пугает не меньше, чем потеря прежнего «я». Потому что хочется либо снова спрятаться в форму, либо исчезнуть вовсе, стать пустотой, холодной и правильной. Но и то и другое — бегство: первое от жизни, второе от человека в себе.

Золотая середина — не в отказе и не в возвышении. Она там, где мысль становится инструментом, а не домом; где тишина не мертва, а жива; где человек не наблюдает жизнь, а участвует в ней без лишних слов. Быть здесь — значит не доказывать, не объяснять, не возвышаться и не исчезать. Просто идти, чувствуя землю под ногами, неся в груди тёплое, несовершенное, но настоящее сердце. И в этом простом, человеческом присутствии вдруг оказывается больше истины, чем во всех башнях и безднах вместе взятых.