Советские фантазии Максима

- Ты помнишь то собрание, когда меня исключили из партии?
- Откровенно нет. В общих чертах помню.
Я посмотрел другу в глаза. Он их не отвёл, чтобы пощадить меня перед фразой:
- А ведь ты тоже голосовал, чтобы меня исключили.
- Мне казалось тогда, что тебе было всё равно. Да и аргументов ты за себя не привёл…
- Аргументов… Я знал, что меня трудно оправдать, потому так уж сложилось… Да я и не в обиде. Что я, не понимал, как такие дела решаются?
Но всё-таки в его голосе была затаенная тень обиды.
А сейчас какая там может быть обида, ведь прошло больше сорока лет после того судилища!
Он на меня не обижался. На жизнь – да! Но и в этом случае, сейчас уже очень поздно о чём-либо говорить. Обе те прежние его жены-заявительницы уже в могилах. Детей от них Максим не забывает, поддерживает и материально и его советы очень ценятся ими. Он уже внукам тактично вправляет мозги. Один из них живет в Америке, другой учится в Москве.
Сам Максим представляет собой человека-болячку: ни толком ходить, ни толком заниматься по хозяйству не может. Ходит после большого приёма лекарств и натирания мазями в поликлиники, в аптеки, да в магазин за молоком и кефиром.
Лет пять назад работал электриком, полез к потолочному освещению, а какой-то дурак включил рубильник, шибануло с двухметровой лестницы на цементный пол, разбил коленную чашечку. Начальство очень просило не оформлять несчастный случай, обещало прибавку к жалованию, да другие льготы. Он не говорил мне, какие. Пожалуй, так, мелочи. А после, уйдя с работы на пенсию, начал уколы какие-то делать дорогие, в десять раз дороже, чем предложенная тогда сумма денег после падения… Одним словом, добрый он человек, грамотный, но жалостливый.
А познакомились мы, когда я работал ответственным секретарем в газете. Ну, сами понимаете – макеты, вёрстка, полосы, правка. А Максим работал верстальщиком в типографии. У меня в это время штат был не укомплектован, нужен был помощник. И предложил ему через полгода перейти ко мне в редакцию. Так и сдружились, выходит, на всю жизнь.
Припоминаю смутно, что было такое собрание о том, что он, член партии, бросил двух жён и женился снова женился, тем самым сильно он запятнал честь партии!
И был с ним разговор накануне. Спросил, есть ли шанс остаться в партии? Он честно признался, мол - нет, не заморачивайся. Всё равно пришла установка свыше – убрать.
Вот мы и вспомнили. Так, в разговоре привело что-то к  этому прошлому.
- Мой голос решил бы что-то?
Он подумал, подтянул ногу, усмехнулся:
- Конечно нет. Ведь ты меня после этого не уволил…
- И всё-таки ты уехал…
- Пойми, все вы были свидетелями моего "падения". И что ходить между вами образцом его? Но я не обижаюсь ни на кого… Все равно партии вскоре пришёл кердык. А я ведь предупреждал.
- Кого?
- Ах, да, ты не знаешь. Помнишь, у нас сидел на собрании представитель ЦК? Ну такой из какого-то крупного парткома столицы… Федоров Иннокентий Иванович. Он и отвечал за моё исключение. Как никак я учился тогда в высшей партийной школе. Меня прочили в редактора областной газеты. Мы с этим представителем разговаривали не один час, даже не одну поллитровку распили. Он тоже учился в партшколе.
- Ну что тебе стоило забрать заявление из суда на своих жен, где ты обвинил их в клевете? - Спросил он.
Помню, ответил, что было, да, заупрямился, мол всё не так, да зачем приплетать к моим сутягам партию? Она при чем? И позже, когда уезжал Федоров, поговорили с ним на вокзале, когда его провожал.
- Я, - признался он тогда, - уезжаю с тяжелым сердцем, хороший ты парень, честный, толковый. Перспектива вон какая была!
- Иваныч, что же  ты мне сейчас такую характеристику даёшь, а в отчёте покроешь последними словами.
- Ты же сам себе яму вырыл, заупрямился…  А люди, имею в виду твоих товарищей по партии, ленивы по сути до чужой судьбы… Проголосовали. Даже твой друг, вижу, поднял руку. Правда он стоял за тебя, говорил, что ты отличный работник, а  семейное дело тёмное...
- Вот так, - сказал я ему на прощание, - за глаза одно говорите, а вместе... Да ладно! Выжил же я!
Кстати, я ему сказал, что при таком двойственном отношении к человеку вы, мол, долго не протянете.
- Кто это вы? - спросил он с остекленевшими глазами.
- Ты, он, она, - запел я тогда, - партия ваша, не протянет. Набираете идиотов, а тех, кто что-то понимает, выгоняете!
Он оглянулся. Мы сидели в привокзальном ресторане. Рядом никого не было. Да и кому мы нужны были?
...Максим снова посмотрел на меня, что там вспоминать! Но в его глазах стоял вопрос: ну, кто вы все после этого? И где ваша партия?
- Кстати, - добавил он, - ты уехал тогда на Украину, не знаешь, что после всех событий в Москве, когда создавались новые партии, мне предложили вступить в созданную демократическую в республике. Я поставил условие, восстановить меня в компартии, а потом я перейду, как все, ведь вы все равно пришли из КПСС.
- Ты же знал, что это дохлый номер. Кому тогда нужна была компартия? От неё ничего не осталось, о неё ноги вытирали, впрочем те же бывшие её члены, а твоя просьба – чистая фантастика!
- Вот я и пофантазировал, - ухмыльнулся Максим, - по советски...