Нога, часть 2

Часть 2. Нога
Стояла поздняя осень 94 года, я уже целый год занимался продажами лаковой миниатюры на Измайловском вернисаже, живя этим творческим трудом в трудные 90-е годы. И вот в конце октября я с сумкой, полной готовых лаковых шкатулок с разными сюжетами, отправился в Москву на художественный рынок в Измайлово, со мной поехал молодой студент Леня, хотевший встретиться с Эммануэлем, да и я планировал совместить мою работу с теплой встречей с нашим бельгийским товарищем. В ту пору не было такой коммуникации, как сейчас, в квартирах стояли обычные домашние телефоны, но у Эммануэля, как у продвинутого западного гражданина, имелся компактный пейджер, и мы могли, позвонив с обычного уличного автомата на его номер, послать туда сообщение или просто позвонить на домашний номер однокомнатной квартиры, которую он снимал около метро «Щукинская» на Волоколамском шоссе, и адрес, который он продиктовал нам еще когда мы провожали его во Владимире. И вот, продав на вернисаже большую часть своих произведений и получив небольшое количество долларов и рублей, мы с Леней вышли к метро и начали звонить, но телефон молчал, и мы послали Эммануэлю на пейджер сообщение, строя догадки, где он, мы же звонили ему из Владимира, и он сказал, что он будет нас ждать. Погуляв по осенней Москве, мы несколько раз звонили ему, но он не отвечал, уже совсем разочаровавшись, мы хотели ехать домой на вечерней электричке с Курского вокзала, но мне пришла мысль навестить моего московского товарища Сергея, позвонив ему и договорившись у него дождаться ответа Эммануэля, мы отправились к нему в Теплый стан, где он жил в трехкомнатной квартире с родителями и был довольно странным типом, он был старше меня на десять лет, я его знал с детства, у его семьи был дом в селе Воскресенском, где мы и познакомились, когда меня отправляли на лето туда на каникулы. Я не буду про него много рассказывать, лишь скажу, что он достоин отдельного описания по ряду причин, и я посвящу ему отдельную главу в своих рассказах о друзьях. Приехав в Теплый стан, мы пошли в его панельку на улице Тюленева, Сергей встретил нас по своей обычной привычке весьма настороженно, подозрительно осматривая нас с Леней, я знал это свойство его характера давно, поэтому, чтобы растопить его настороженность, предложил выпить водки и закусить полукопченой колбасой, которую я купил по дороге, надеясь встретиться с Эммануэлем. Но Сергей категорически не любил, чтобы его угощали, я не знаю почему, но он все эти предложения встречал в штыки и всегда пытался угостить сам. Пока мы решали, кто кого будет угощать, сидя в его маленькой комнатке, Леня наконец-то дозвонился до нашего бельгийского друга, он вернулся в квартиру и ждал нас там, время было еще не позднее, и мы, так и не угостив Сергея, поехали на Щукинскую. Эммануэль был не один, а с девушкой, мы выпили водки и пошли прогуливаться по окрестностям, беседуя о разном. Девушка с нами почти не говорила, они с Эммануэлем забили по косячку, и она, надев наушники под музыку, шла рядом с нами, но была наедине с собой. Мы же шли, весело болтали, Эммануэль, наоборот, был весел и приветлив и был нас рад видеть, правда, ночевать он нас не хотел оставлять, предпочитая остаться, видимо, с этой самоуглубленной девушкой. Но мы, разгоряченные алкоголем и нашей встречей, и не думали, что будет дальше, дойдя до канала Москвы, мы погуляли по окрестностям и вернулись в квартиру, мы разговаривали, Эммануэль рассказывал о своей работе телеоператором, он недавно вернулся из Чечни и показывал фото, где он стоит с камерой с чеченскими боевиками с оружием наперевес и обмотанными пулеметными лентами. Мы много спорили про политику, он кричал, вскакивал, махал руками, он очень горячо реагировал на всё, что происходит вокруг, мне он со своей политически неравнодушной позицией внушал какое-то доверие, хотя я и не со всем был с ним согласен. Он рассказывал, как попал в Москву в начале 90-х, приехав с гуманитарным конвоем с Запада, как его ограбили бандиты в первый же день на стоянке большегрузов, отобрав видеокамеру, как до этого учился в Брюсселе в университете, потом работал таксистом. Мне нравился его свободный и независимый нрав, тем более он хорошо говорил по-русски, и мы могли хорошо разговаривать и спорить. Рассказывал про свою семью, отец уже у него умер, а мать жила в своем доме в Брюсселе и вела торговлю мебелью и сувенирами, у него были еще братья и сестры, а он был младше всех. Выпив нашу водку, он достал свою, мы и ее выпили и решили прогуляться, перейдя через Волоколамку в парк, но поскольку мы уже были в подпитии, то не совсем оценили опасность загруженного шоссе. Было уже темно, и мы втроем, перебежав на разделительную полосу, ждали, когда получиться окно в пролетавших мимо и слепящих нас фарами автомобилях. Вдруг Леня бросился на ту сторону, я за ним, а Эммануэль, схватив меня за плечо, пытался задержать, чтобы я не рисковал, но я вырвался и бросился за Леней. И только визг тормозов, удар, и я, как в замедленном кино, подлетаю над машиной и вижу всё кругом, и падаю на асфальт, подбегает Эммануэль, из машины выскакивают трое парней и кидаются на него с криками, что он толкнул меня под машину, я пытаюсь встать, боли не чувствую, но нога подламывается, и я падаю опять на асфальт, подбегает Леня, какие-то люди. Кто-то кричит: «Вызывайте скорую, скорую!» Я не пойму, что со мной, Леня говорит, что у меня торчит из лодыжки кость, мордастые парни из «Вольво» кричат, что я им ногой фару разбил, а она стоит 300 долларов. Приезжает патрульный бобик, потом машина ГАИ и скорая, парни кричат и ругаются матом и обвиняют бельгийца, что он меня толкнул. Меня грузят в скорую,и только там я почувствовал боль в ноге, и меня начало трясти. Руки, всё тело ходило ходуном, врач вколол успокоительного и обезболивающего. Эммануэль упросил врача и сел со мной в скорую, меня с мигалками повезли в больницу, на носилках завезли в приемный покой, где лежало несколько таких же переломанных бедолаг и ждали очереди на операцию. Я был ошарашен и напуган, еще только недавно всё было хорошо, я был пьян и разговорчив, я спорил и смеялся, в моем кармане лежали рубли и доллары от продажи шкатулок. А через мгновение я мог просто погибнуть, и жизнь моя бы закончилась на этом холодном асфальте в луже моей теплой крови, а дальше пустота и небытие, слезы родных и скорбь друзей и много несбывшегося, нереализованного и несделанного. Но судьба хранила меня, задержи меня Эммануэль на секунду, тяжелая «Вольво» сломала бы и раздавила меня и разорвала мое молодое и крепкое тело на кровавые куски, испугав таким ужасным зрелищем моих друзей и прохожих. Но вот я лежу, жду очереди, Эммануэль прикуривает сигарету и дает мне, на ногу я боюсь смотреть, она ноет и болит. Выходит врач и говорит: «Платные без очереди», мой сопровождающий говорит: «Я заплачу».60 руб. в кассу, и меня везет Эммануэль с сигаретой в зубах вперед всех переломанных бедолаг и говорит: «Это художник из Владимира, пропустите, мы оплатили операцию». Никто не спорит, и меня завозят в операционную, раздевают и вкалывают снотворное, но я не засыпаю, видимо, алкоголь вступил в реакцию с лекарством и не дает заснуть. Я сделал вид, что сплю, но иногда посматриваю одним глазом, что делают с моей ногой, боюсь, как бы не отрезали. Но московские хирурги-травматологи знают свое дело, если это художник из Владимира и операцию оплатил поданный королевства Бельгии, который меня чуть и не угробил, как я потом шутил с ним, наверное, чтобы не оставлять меня ночевать. Ногу мою в итоге собрали, затянули аппаратом Елизарова, лодыжку, которая торчала наружу, заправили на место, кость совместили, и всё забинтовали и зафиксировали гипсом, вернее лангеткой. После всего этого меня отвезли в палату для лиц, поступающих в состоянии алкогольного опьянения, с оранжевыми стенами и постоянно горящими лампами дневного света, там было еще двое клиентов помимо меня. Рядом лежал худощавый мужик в годах с усами в абсолютно невменяемом состоянии и что-то мычал нечленораздельное, у него было что-то серьезное, бедро вроде сломано. А один ходил с пробитой перебинтованной головой, его доставили с митинга, которых в 90-х годах было великое множество, неизвестно, кто его приложил — омоновец дубинкой или политические оппоненты, но он ходил и декламировал какие-то политические стихи. Я так и не понял, к какой политической партии он принадлежал, но под утро его санитары увели, хотя я все равно не мог заснуть, нога ужасно болела, и сделать я ничего не мог, только терпеть, глядя в оранжевую стену. Через некоторое время пришел санитар и сказал: «Ложись на носилки, повезу тебя в палату». Он вывез меня в коридор, а в палату завели, видимо, самоубийцу с перевязанными кистями рук, вскрывался наверняка из-за любви к Люсе, которую он постоянно звал, хотя я нигде ее не видел. Но вдруг он оттолкнул санитара на меня, я интуитивно сжался, пытаясь сохранить больную ногу, санитар падает, а мордатый самоубивец с воплем «Люся, я-я» побежал, видимо, ее искать, санитар вскочил и, забыв про меня, пустился за ним. И уже через пару минут его, закованного в наручники, привели назад, трое санитаров и один милиционер, дежуривший, видимо, на входе, а сзади шла какая-то заплаканная невзрачная женщина. Наверное, Люся, и упрашивала его не убегать, но он больше и не мог уже никуда убежать, санитары завели его в оранжевую палату и приковали двумя наручниками к кровати. И тут наконец вспомнили обо мне и отвезли в обычную палату с такими же переломанными бедолагами, как я, Эммануэль принес мне костыли и сигарет с гостинцами, и уже вполне освоившись, скакал на перевязку, на процедуры и на перекур. В ноге у меня торчали три спицы с загнутыми краями около пятки, на них она и была собрана, каждый день я ходил на перевязку и уколы, а потом приехала моя мать с моей будущей женой Тонечкой забирать меня домой, врач нашего отделения вызвал меня к себе, сказал, что они сделали всё, что могли, и чтобы сохранить ногу, мне надо наблюдаться по месту жительства, в общем, домой. Хоть и раненый, но на родину!
Через пару недель приезжает мой бельгийский друг навестить меня с двумя девушками: гречанкой с Кипра Джорджиной, живущей в Лондоне и работающей в Москве на радио, и египтянкой Нивеей, он привез бумагу из милиции, чтобы я подписал, что претензий к нему не имею. «Да нет, конечно, дружище, под машину толкнул, я без претензий», — решил пошутить я, мы вместе посмеялись и решили отметить его приезд. Я так понял, он обещал своим попутчицам показать Владимир, но так получилось, что после того, как мы выпили водки, а Эммануэль по своей давней привычке с девушками забили косячки, они забыли о своей культурной программе и окунулись в пучину разгула и безудержного веселья. Тут же подтянулся уже известный всем Леша по прозвищу Малыш, похожий на русского медведя, и мой приятель Игорь, бывший моряк рыбного флота, исходивший много стран и изгнанный из него за появление в пьяном виде на корабле, как раз в то время, как мы только захотели замутить одно коммерческое предприятие. Он снимал тут неподалеку полдома от меня и часто заходил ко мне, а такой повод он просто не мог пропустить. Мы веселились и шутили, пили водку и разговаривали о многом, девушки не говорили по-русски, но они поймали общий кураж и тоже смеялись вместе со всеми.На следующий день мы уже пошли к Игорю в гости и целый день провели там, Леша возил меня на детских санках по снегу, шатаясь из стороны в сторону. -Нормально, нормально, Володя, сейчас доберемся, успокаивал он меня, а я бил его костылем по спине, если он наезжал на асфальт и чуть не переворачивал меня. Но все обходилось благополучно, и он доставлял меня туда-обратно без приключений, сохраняя мою ногу. Мы гуляли у Игоря весь день, пока не заявилась моя соседка Ленка по прозвищу (Седая), видимо, из-за светлых локонов спадавших на ее плечи. Увидев темненьких подруг Эммануэля, она вдруг ни с того ни с сего заревновала и начала кричать: «А это что вы за ****ей притащили, чего вам наших девчонок не хватает?» Мы пытались объяснить ей, что это иностранки, но она с недоверием переводила взгляд с них на нас. Хорошо, девушки ничего не поняли, когда она начала их спрашивать, а то бы мог случиться конфуз. Но мы усадили Ленку за стол и налили ей водки, чтобы она успокоилась, потом она поняла свой промах, и мы уже смеялись все вместе. А потом даже водила девушек по нужде в снежный огород, и мы слышали их веселый хохот оттуда. Тогда в домах не было туалетов, и все удобства находились на улице. Да, вот такая жизнь, без теплых удобств, а для иностранок, тем более южанок, пописать в снежных сугробах было еще той экзотикой, хотя Ленке было не привыкать. Джорджина сидела со мной рядом за столом и сочувственно глядела на мою ногу и жалела меня, а я понемногу ухаживал за ней, наливая немного выпивки и накладывая закуску, она рассказывала про Лондон, про родственников, и она нравилась мне все больше и больше. Она была небольшого роста, видимо, хорошо сложена, большие груди придавали ей еще больше очарования, подчеркивая ее женственность. Но я понимал, что она подруга Эммануэля и у них, видимо, какие-то отношения, поэтому не мог просто так взять и оказать ей видимые знаки внимания, и лишь когда он отворачивался или выходил из комнаты, я целовал ее в ее темные локоны, а она, глядя на меня, печально говорила по-русски: «Спасибо». На этом все мое увлечение ей и закончилось. А галдеж и шутки продолжались, и мы разошлись лишь глубокой ночью. Прогуляв так два дня, туристы лишь перед отъездом с помощью моей матери и друзей посмотрели достопримечательности старого Владимира и быстро ретировались в Москву. Тоня ухаживала за мной, и я каждые выходные приезжал к ней в квартиру в центре города, где она жила, мои друзья заносили меня на пятый этаж, и я им за это наливал водки, и они, довольные, удалялись, оставив нас наедине. Тонечка тогда меня очень поддерживала, готовила вкусные блюда, мыла меня в ванной и укладывала с собой спать. Так шли дни, и приближался Новый 1995 год, мы решили встречать Новый год у Тони, она пригласила свою подругу Ларису с толстым Серегой, на свадьбе которых мы познакомились, подругу Галю, симпатичную девушку из Вологодской области с очень русским лицом, я пригласил молодого студента Леню и Эммануэля, и он приехал прямо перед празднованием. Начиналось все довольно традиционно: тосты, поздравления, проводы старого года. Тонечка собрала шикарный стол. Тут были всевозможные салатики и соленья, традиционный оливье и селедка под шубой, жирная пряная селедочка под луковыми колечками, разные нарезки копченых колбасок и ветчины, свиной студень, покрытый жирной корочкой с пахучим хреном в баночке, солененькие огурчики и помидорки, маринованные маслятки и соленые волжанки, традиционные оранжевые мандаринки и другие фрукты в большом и красивом блюде. Всё было аккуратно и со вкусом оформлено и готово к употреблению. Ну и, конечно, еще горячее: тушеное ароматное мясо с разваристой отварной картошечкой и жаренный в масле до хрустящей корочки отменный цыпленок. Мы же принесли много водки и шампанского, много алкоголя, оно и сыграло с нами злую новогоднюю шутку. Праздновали мы полночи, наверное, сначала отвалился толстый Серега, несмотря на свой вес и довольную круглую физиономию, его первого уложили в угол на матрас, Галя весело смеялась и выходила с нами курить в подъезд, там мы с Эммануэлем щупали и хватали за разные выступающие и соблазнительные места Галиной стройной фигурки, я нахваливал ее перед ним и говорил: «Смотри, какая красотка, настоящая русская красавица из Вологодской глубинки», и он пьяно и согласно кивал, не оспаривая сего факта. Но она была, видимо, не в его вкусе, он любил женщин с большими грудями и крупных, как он мне потом по секрету признался. Всё бы хорошо, но все эти знаки внимания разозлили Тоню, которая сначала терпела, но когда Эммануэль забрался на диван, чтобы нас сфотографировать, его мотануло, и он не удержался и упал на наряженную ёлку, полетели игрушки, звёздочки и снежинки. Тоня не смогла такого вынести и всех нас разогнала, вернее, меня оставила, так как я на данное время был инвалид, оставила толстого Серёгу, который храпел в углу, и его жену Ларису, которая прикорнула рядом. А Эммануэлю, Лене и Гале было указано на дверь. А меня выставили потом, вернее, уже утром, я уехал на такси, которое помог вызвать Леня.