Глава 3. В подвальчике

 
Дом с совой знали все, кто жил в центре города. Небольшой, двухэтажный, каменный, старинный. Но, всё же, простой, жилой дом, хотя и весьма оригинальный: на его фасаде была скульптурная сова и часы.  Дом этот вполне запоминался, хотя и более известных достопримечательностей поблизости хватало: Собор, площадь перед ним, ранее мощённая булыжником, но последнее время закатываемая в асфальт, старый театр драмы и комедии, почему-то имени Комиссаржевской,  и даже исторический музей. А также, большой универмаг в центре города – в него тоже народ ходил в качестве развлечения: посмотреть на недоступные по цене товары. Приметными были также центральный парк рядом с универмагом, и, несомненно, институт, где работал Жорик. Из необычной архитектуры, было ещё по городу несколько отреставрированных  храмов – тех, что не взорвали в советское время.

 Большое количество, впрочем, всё-таки взорвали, кроме прочего лишив общий архитектурный комплекс города весьма важных доминант.

 А из знаменитостей, как всегда это представляли неутомимые местные краеведы, здесь бывали проездом Пушкин и Лермонтов. И выступал однажды Маяковский.

   Последний так описывал город:
« Туман, пятна. Темно, непонятно. С трудом себя карабкал по ночи...по горе ли... И что ни дом - коробка, черней, чем погорелец». Впрочем, в институте Маяковскому понравилось. Первая Химическая, где выступал поэт – вполне себе ничего аудитория: Георгию как-то приходилось проводить там лекцию. Самая большая в институте; парты спускались вниз, лесенкой. Старинные, добротные. И акустика хорошая. Можно было представить, как туда входили дореволюционные студенты, заполняя Первую Химическую полностью, и как читали там лекции видные профессора...
Кроме Маяковского, на эту окраину земли из  знаменитостей, возможно, действительно заносило Пушкина. Поговаривают, что аж три раза. Конечно, проездом. Тем не менее, деревянный дом в центре, рядом со спортшколой, на котором красовалась  мемориальная доска о том, что именно в этом здании, ранее почтовой станции, останавливался Пушкин, скорее всего не имел к великому поэту ни малейшего отношения. Этот дом построили только в сороковые годы 19 века, а во времена Пушкина на его месте был пустырь. А где Пушкин точно бывал - так это в районе так называемого Хотунка; он даже купил там что-то из вещей. А ещё, кажется, весьма по-пушкински продулся здесь в карты, и потому долго не мог выбраться из этой дыры, пока не раздал все карточные долги.
   Пушкин и Маяковский взахлёб превозносились местными краеведами, как несомненная принадлежность этого города. А вот про то, что здесь родился и окончил гимназию Лосев, они скромно умалчивали: похоже, кто такой Лосев, им известно не было.

                * * *
   Итак, нужный ему дом Георгий нашёл без труда. Да, он всё же решился пойти туда, в незнакомую ему компанию. А почему бы и нет? Хороший ведь человек пригласил.

Было около семи вечера, когда он подошёл к знаменитому дому с совой. Нижний этаж, на самом деле, хотя и носил название «подвальчика», оказался вовсе не подвальным, а только полуподвальным. Там были окна, наполовину уходящие куда-то под тротуар. Эти окна теперь были плотно зашторены, и нельзя было рассмотреть, что там происходит внутри и есть ли там кто. Где вход, тоже было не понять: единственная парадная дверь, пожалуй, принадлежала хозяевам второго этажа. Или - первого, если нижний этаж всё-таки считать подвалом. А наверху, похоже, были шикарные апартаменты. И глупо было туда звонить или стучать.

      Георгий решил обойти дом с совой по периметру. И оказалось, что за поворотом был проход во двор, с не запертыми воротами. За воротами и был ещё один вход в здание, ведущий как раз в подвал. Цементные ступени под железным навесом спускались вниз, к грубой, но добротной железной двери. Однако, звонка рядом с этой дверью не было и пришлось стучать изо всех сил. В конце концов, ему открыл какой-то длинноволосый парень:

  - Проходи! –  и он пропустил внутрь Жорика, а сам вышел покурить.

 Новичок здесь, Георгий,  неловко себя чувствуя, пошёл по длинному коридору без окон, оклеенному обоями под кирпич и украшенному авангардистской живописью и крупными фотографиями города в деревянных рамках. За следующей дверью был небольшой зал, и там, действительно, был камин, как и описывал Иосиф Мартович. Свет в этом зале был приглушённым: горела только пара свечей на столике в углу. Звучала музыка, и несколько девушек, чьи очертания метались в полумраке, как неясные тени – танцевали здесь под мелодии Вангелиса, вдохновляясь этой музыкой почти в отсутствии света.

    - Проходите дальше, - попросила одна из них.
 
     А дальше, во второй комнате, свет был: в ещё одном зале, с зашторенными окнами, с длинным столом посередине и с большими, странными картинами на стенах. Зал был даже очень ярко освещён. На стенах, среди мрачной живописи в багрово-чёрных тонах, несколько жутковатой и по всей видимости принадлежащей кисти одного и того же художника, лишь одна картина, расположенная по центру, отличалась: на ней изображалась девочка лет пяти, с ясной беззубой улыбкой и в венке из ромашек. Должно быть, этот шедевр принадлежал совсем другому художнику.

     Иосиф Мартович был тут. Он сидел за столом, и вокруг него пустовали свободные стулья. Вообще, здесь было ещё много свободных стульев: и за столом, и у стен. Завидев Жорика, этот знакомый подозвал его жестом, и Жорик спешно подошёл к нему и присел рядом.

   Люди, которые здесь собрались, были за редким исключением  среднего и старшего возраста. Одна из женщин разрезала пирог и раскладывала его не тарелки.
 
    - Попробуйте! Сама пекла. Он - с яблоками, - предложила она всем, кто сидел за столом. – Маша, Зоя, помогите мне налить гостям чаю!

     Маша, Зоя – ну, ещё и те, кто танцевал сейчас в темноте, да и несколько парней, здесь присутствующих – были, напротив, совсем юными. «Кто эти девушки? Неужели, поэтессы, или просто чьи-нибудь дочки?» - подумал Жорик. Маша, довольно полненькая, тем временем наливала чай из электросамовара, а Зоя, миловидная девушка с русыми, слегка вьющимися волосами, раздавала гостям чашки.
 
    Вскоре, по куску пирога и по чашке чая находились перед всеми, кто сидел за столом. В том числе, и перед Иосифом Мартовичем, и перед Жориком. Последний покосился на соседа: не потому ли тот ходит на эти посиделки? Тогда, дома можно совсем не готовить… Но, он сразу же отогнал от себя эту крамольную мысль: достаточно было взглянуть на лицо Иосифа Мартовича, которое приняло столь детское выражение счастья именно тогда, когда он уставился на гитару...

- Анатолий! Исполни, пожалуйста, мою любимую, «В этой старенькой комнате», - попросил Иосиф Мартович того, кто держал в руках эту гитару. Молодой человек, не слишком заметный, тихонько побренькивал на ней, а теперь вздохнул. Многие за столом закатили глаза: похоже, репертуар Анатолия, и в особенности заказанная песня, всем давно надоели. Даже самому исполнителю. Собирались-то здесь не впервые... Анатолий виновато, растерянно улыбнулся и запел. Жорик его песню ещё не слышал, и потому она ему понравилась. Непритязательная, душевная:

  «Неужели, мой друг, ничего вы не помните,
    Или может быть, я вам бессовестно лгу»...

  - Кого бы ещё послушать? - спросил кто-то, как только бард допел.

- Ну, хотите, что ли, я рассказ новый прочту? – предложил полный добрый человек с круглым лицом.

      - Подожди, Константин, ещё не все в сборе! - попросила женщина, которая принесла пирог. - Нет ни Елены, ни самого Бориса… Куда без них начинать? И наш именинник что-то задерживается.

     - Я, сколько раз тут ни появляюсь, здесь всегда что-нибудь жрут… Мы – люди творчества, или кто? Кушать, что ли, сюда приходим? – спросил худой длинноволосый и бородатый человек в клетчатой рубашке. По виду – явно выраженный художник. – Вы бы ещё вместо стульев здесь поставили унитазы. Чтобы, значит, все удовольствия сразу…

     - Лёшенька, ты опять всё утрируешь! А поэтов нужно кормить! – при этих словах, все дружно повернулись к вновь вошедшему. В дверях теперь стоял видный высокий человек в чёрном, распахнутом сейчас плаще, под которым виднелась белая рубашка с галстуком. В руках он держал букет цветов и коробку конфет. Чувствовал он себя свободно, раскованно: явно, по-хозяйски.

     - Это и есть сам хозяин Подвальчика, Борис Видко. В прошлом – поэт, и стихи у него неплохие были. Давно не пишет, к сожалению, - наклоняясь к Жорику, прокомментировал Иосиф Мартович. - Говорят, что в молодости беда у него случилась с позвоночником - не знаю, какая, и тогда поехал он к Джуне Давиташвили: обычные врачи грозились, что ещё немного – и будет он прикован к постели, до конца лет своих. Денег у него тогда было не слишком много; Джуна его подняла на ноги – а расплачиваться чем? И уговор у них был заранее о том, что расплатится он стихами. Всеми теми, что ещё нигде не публиковались. Джуна издала их от своего имени. И с тех пор, он почти не писал... Такая вот ходит у нас байка. Вроде бы, от него самого она исходила. Не знаю, врёт кто, или правда это было. Но, в молодости Видко действительно писал стихи: я в старых подшивках газет их читал, в центральной библиотеке... Да, богат наш город на поэтов. Воздух, наверное, здесь такой…

    - Цветы – поставьте в вазу. А конфеты – раздайте женщинам, - распоряжался тем временем хозяин. – В том зале – кулёк на стуле, у окна, в нём – пирожные и вино. Как только придёт Степанович, открываем бутылку и чествуем именинника!

Следом за Борисом, сюда же грациозно вплыла дама с высокой причёской и накинутой на плечи шалью. Она села на противоположной от входа стороне длинного узкого стола: там был установлен музыкальный центр. Сразу же пробно пробежала по клавишам. Послышались звуки органа.

- Переключите мне на пианино; я пока не слишком здесь освоилась, - попросила она капризно. – Кто-нибудь знает, как?

    Подошёл длинноволосый парень – тот самый, что открыл Жорику дверь. Стал возиться в аппаратуре.

     В это время пришёл Михаил Степанович, а за ним ввалились и танцевавшие в темноте девчонки, представленные самим Видко остальным, как студентки театрального. Все сразу начали бурно поздравлять именинника. Борис вручил скрипачу букет цветов, но тот сразу же передарил его даме с причёской:

  - Елена, это - пусть будет вам! Давно собирался подарить вам цветы. В особенности, за то прекрасное сопровождение для моей скрипки, когда мы вместе исполняли Баха. Хотя, нам трудно бывает слаженно работать вместе – темперамент у нас разный… Но, думаю, тогда всё же вышел неплохой дуэт, - при полном молчании, произнёс Михаил Степанович. Все вокруг зааплодировали, вспоминая добрым словом какой-то бывший концерт. Елена подскочила, взяла букет и бурно расцеловала именинника.

     - Вы мне льстите, насчёт прекрасного сопровождения, но – спасибо! – раскрасневшаяся пианистка просияла.

     А потом кто-то читал стихи, и писатель, наконец, дождался своей очереди и прочёл новый рассказ. Что-то ностальгическое, о встрече в деревне молодого человека с любимой женщиной, что оказалась гораздо старше, чем он думал, и о чём он догадался только по её черно-белым детским фотографиям. Не смотря на разницу в возрасте, они поженились и были счастливы.

    - Зоечка! А ты не сыграешь нам сегодня? – спросил Борис Видко, уже хмельной изрядно. – Для меня, например?

     - К сожалению, я сегодня  без скрипки, и вообще я здесь случайно. Маша привела. А я и не знала, что сегодня собираются, - смущаясь, отвечала ему девушка, что сидела сейчас напротив Георгия. И у того появился повод её рассмотреть. Она была симпатичная, но не гламурная: без боевого раскраса, пирсинга и прочей модной сейчас ерунды. С недлинными, пышными волосами чуть ниже плеч, серыми внимательными глазами и тонкими чертами лица.

     - Возьмите мою, - предложил Михаил Степанович. Он всё-таки не расстался с инструментом и взял скрипку с собою, хотя раньше, у себя дома, говорил, что играть сегодня  не будет.

   - Что вы! Я не посмею. Скрипка – это как часть музыканта; у каждого она своя, - ответила Зоя и смутилась ещё больше, поскольку абсолютно все теперь смотрели именно на неё.

   Михаил Степанович не стал к ней приставать. Он понял, что девушка, ко всему прочему, стесняется: вероятно, у неё был опыт выступлений, но со сцены, а не так... Прямо среди людей, что сидят за столом и жуют…

    Но, Видко был настойчив.

- Зоенька, хотите конфетку? Откройте ротик! – подлетел к он скрипачке, что сегодня была  без скрипки.

   - Я не ем конфет, - отрезала, смущаясь, Зоя.

    - Сладкое портит фигуру? Впервые вижу девушку, которая не ела бы шоколадных конфет! – воскликнул Борис.

- Давайте мне! – попросила полная, длинноволосая блондинка, подруга Зои.

   Видко протянул ей коробку, и та выхватила сразу две.

   - Маша! – озабоченно воскликнула та женщина, что принесла пирог.

    - Мама, отстань, - отрезала блондинка.

- И всё-таки, Зоя, не ломайтесь! Не хотите для меня - сыграйте для именинника. Будете второй скрипкой нашего города. До недавнего времени, у нас был только один скрипач - Михаил Степанович.

    - Так вы - скрипач? - спросила Зоя. - Тогда... Тогда я сыграю. Для вас. Вивальди.

Она взяла протянутую ей скрипку Михаила Степановича, и сыграла на удивление чисто.

    Раздались громкие аплодисменты и крики Видко:
    - Браво! Брависсимо! - он не удержался и чмокнул раскрасневшуюся девушку в щёчку.

     А потом, на синтезаторе играла Елена; и какие-то пришедшие сюда позже люди рассказывали притчи о Христе. А ещё позже, Борис Видко, выпендриваясь, танцевал с артистами театра. Потом все пели хором. Под аккомпанемент то гитары, то синтезатора Елены. И далее, вечер уже понемногу перерождался в кошачий концерт, во многом благодаря хозяину Подвальчика.

     Зоя, Маша и её мама потихоньку собрались и направились к выходу. Несколько относительно молодых людей кинулись их провожать. Георгий тоже приподнялся и встретился глазами с Михаилом Степановичем: тот тоже  собирался на выход. Именинник готовился ускользнуть с бала, как Золушка: до того, как часы пробьют двенадцать.

- А вы – куда? Веселье в самом разгаре, -  широко расставив руки, преградил им путь Борис, прежде всего имея в виду именинника.

     - Покурить, - нашёлся Жорик.

    Они вышли; какая-то дама действительно выходила покурить и пообещала закрыть за ними дверь.

    Ярко светили звезды; неожиданно, небо стало ясным. Ночь была тихой, чёрной и прозрачной.

    - Всего хорошего вам, Георгий! – попрощался Михаил Степанович. – Пойду я домой. Мой кот уже ждёт меня - и, наверное, волнуется. Он всегда переживает, когда меня так поздно нету дома.

- Вас проводить?

- Не стоит: здесь близко. Вам надо было бы проводить Зою.

- Ну, у неё и без меня вызвались провожатые.

    - Да, увы, вас опередили. Но, в следующий раз - не теряйтесь! Удачи.

    - Счастливо вам. Спасибо, ещё раз. За знакомство, за этот подвальчик и за  за вашу прекрасную игру на скрипке.

Потом Жорик шагнул в темноту... Улицы в городе, кроме самых центральных, практически не освещались.

                * * *

   Вспоминая тот день, уже сидя в библиотеке, в свободное время между лекциями, Георгий недоумённо решил, что его участие в секте... Относится именно к подвальчику, поскольку он там был именно в последнее воскресенье августа. Ну, ведь были же там, в числе прочих, какие-то люди, что говорили что-то о Христе? Наверное, баптисты, или адвентисты седьмого дня... Да уж! Его участие в секте имени Видко было кем-то уж очень сильно преувеличено... Кто-то из весьма деятельных коллег, должно быть, в этот день видел его или в подвальчике, или возле него. И решил раздуть из мухи слона. Умелец, однако...

      Но это ещё означает и то, что у него в институте явно есть недоброжелатель. И, быть может, даже не один. Вероятно, успел молодой человек нажить здесь себе врагов. Только вот, чем он вызвал такое неприятие? И что им здесь делить? Студентов? Нищенскую зарплату? Выписываемые на деканат канцтовары?

    Более, чем странно.

     Бывают в жизни времена, когда всё, что происходит, полностью выходит из-под мало-мальского контроля, когда все события вокруг от тебя совершенно не зависят, и ты совершенно ни на что и никак не можешь повлиять. И хорошо ещё, если всё вокруг не разобьётся в щепки и не похоронит под ними тебя самого.

     Казалось, что это бесконтрольное и хаотичное время для Жорика уже разверзлось и набирало темп. Начиналась просто какая-то дьявольщина.