Глава 4. Деревня

Сначала казалось, что шоссе вот-вот упрется в цель, что оно — лишь короткий коридор сквозь белый ад. Но, пройдя несколько сотен метров, они ощутили жуткий обман пространства. Дорога, деревня вдали — все словно плыло вместе с ними, оставаясь на том же неуловимом расстоянии. Они шли, а точка назначения отступала, будто дразнящая мираж. Казалось, они топчутся на месте, загипнотизированные белой бесконечностью.

И вдруг — она материализовалась. Не мираж. Деревушка. Несколько призрачных домиков, припорошенных, словно саваном, но с целыми стенами и крышами. Сердца, сжатые холодом, бешено заколотились, грозя разорвать грудную клетку. За обледеневшими шарфами спрятались невероятные, почти болезненные улыбки. Последний рубеж. Оставалось только дойти.

Они ввалились в ближайший дом, прислонившись спинами к тяжелой двери, чтобы закрыть ее от воя стихии. Внутри их оглушила не тишина, а ее иллюзия — приглушенный, давящий гул ветра в стенах и абсолютная темнота, кроме двух бледных пятен от заиндевевших окон. Не раздеваясь, только отряхнувшись, они прошли в большую комнату. Пустую. Пыльный стол, пара ящиков и — главное — огромная каменная печь в углу, окруженная хаосом из поленьев, мешков и тряпья.

Инстинкт выживания включился мгновенно. Они обыскали все: ящики, выдвигая их с сухим скрипом (ложки, вилки, пыль), заглянули в нутро печи — пустота. Михаил сгреб в охапку дрова — часть сырые, обмерзлые. Мешки с углем оказались почти пусты, их содержимое рассыпалось в черную пыль от прикосновения.

— Получится ли растопить? — голос Михаила прозвучал сухо, без надежды. Он уже ронял рюкзак на пол. «Но попытаться стоит».

Он действовал с ритуальной точностью: коробок спичек (почти пустой), зажигалка (последняя надежда), старая книга, листы которой рассыпались в труху. Он вырвал несколько страниц, смял их в плотные комки, сложил в топке хрупкий вигвам из наименее сырых щепок. Первая спичка чиркнула и погасла. Вторая. На третьей бумага схватилась, зашипела, и слабый, дрожащий огонек пополз по древесной коре, отчаянно борясь с сыростью и холодом. Получилось. Маленькая жизнь зародилась в каменном чреве.

Пока Михаил, затаив дыхание, сторожил этот едва живой огонь, Александр подошел к окну. Мороз нарисовал на стекле хрустальные леса, сквозь которые мир был лишь размытым пятном. Снег падал теперь не косо, а стеной, сплошным, непроницаемым занавесом, стирая грань между небом и землей. «Метель», — подумал он беззвучно.

И странно — эта слепая ярость природы снаружи не пугала, а успокаивала. Она создавала иллюзию укрытия, кокона. Усталость накатывала волной, размягчая тело и разум. Хотелось забыть. Забыть страх, холод, погоню. Хотелось просто сидеть здесь, на пыльном полу, чувствуя, как от печи начинает веять первым, драгоценным теплом, и смотреть в этот слепой белый вихрь за стеклом.

Мысли текли вязко и тепло. Он думал не о прошлом ужасе, а о другом прошлом — о стихах, читаемых когда-то в тепле, о странной любви к этой жестокой земле, которую воспевали поэты. В такую погоду, закрытую от мира, хочется молчать и думать. Думать о красоте, которая, наверное, еще существует где-то. А перед сном — позволить мыслям уплыть в вымышленные миры, нарисовать внутренним взором картины ярче любых реальных. И уснуть, уносясь в красочные сны, как в последнее убежище. Здесь и сейчас, под вой метели, это было не бегством. Это было тихим, отчаянным актом сопротивления — напомнить себе, что внутри еще живет человек, а не просто животное, борющееся за тепло.

2022