Глава 14. Типичный препод - это диагноз

После зачёта у горняков, у Георгия было большое «окно», и он решил пойти к себе, в общежитие. Как только завернул за угол, и откуда уже был виден вход, он заметил его сразу. Чёрный клубок прямо на ступеньках у входа.

Он стремительно подошёл - почти подбежал, чтобы поскорей удостовериться: он ли это? Кот сидел, подобрав под себя все лапы. Сидел и... Плакал, что ли? Разве коты плачут? Чёрно-коричневый, с маленьким белым пятнышком... Неужели, он и сам когда-то был именно таким вот котом? Маленький, жалкий комочек шерсти...

   Жорик схватил его в охапку, и, наплевав на то, что кота все увидят, понёс его открыто, мимо вахты. Когда он проходил мимо вахтёрши тёти Вали, та, всплеснув руками, проговорила:

  - О, нашёл, наконец, свою животину! Убежал, да? Вот, дай ему колбаски!

   Жорик никак не ожидал от неё такой реакции: думал, заругает, и старался проскочить мимо вахты незаметно и быстро.

Однако, вахтёрша улыбалась ему, и даже протянула по направлению к коту хороший кусок сервелата. Кот, не будь дурак, подался вперёд, и, как только колбаса приблизилась к его носу, слышно было, как клацнули его  зубы.

   - Жениться вам пора, Георгий... Как вас по батюшке? - неожиданно спросила тётя Валя.

  - Владимирович.

  - Дак вот, Владимирович. Женитесь - и не будете по вечерам бегать котов ловить. Остепенитесь, успокоитесь.

  - Спасибо за доброе пожелание, тёть Валя, - сказал Жорик благодарно, и, чтобы поскорей оборвать беседу, устремился вперёд, и дальше - вверх по лестнице.

  Дома, открыв дверь, он выпустил кота на коврик и устало бухнулся в единственное кресло.Снова делать пассы? Возвращать Петьку... Но, похоже, вчерашние прививки отняли все его силы, и те до сих пор ещё не вернулись. К тому же, вроде бы, чисто по интуиции, нужно было дождаться ночи.

   Он встал, плотно закрыл дверь на ключ, цепочку и крючок. На всякий случай, заглянул под кровать и позвал Мнемозину, но её, конечно, там не было.  Кошка пока не возвращалась, да и не собиралась, похоже, пока что вернуться. Вроде бы, у неё появились какие-то дела... Интересно, и какие же такие дела могут быть у кошки?

- Прости, Петя, у меня сегодня нет сил на пассы. Совсем. Медики с прививками всё же укатали...
 
Но кот - как его, кстати, теперь величать? Васька? Масик? - виновато залез куда-то под кровать, поджав под себя хвост. Похоже, он пока и не думал безумствовать, бегать по комнате и всяческими другими способами указывать на то, что надо бы срочно решить его проблему.

Развалясь в кресле, Георгий, благодаря невзначай ляпнутым словам тёти Вали, неожиданно для себя погряз в тяжких раздумьях и воспоминаньях: «Жениться?! Хм... Ага! Самое время. С котом Васькой... Или - Масиком. И с недописанной диссертацией, с птичьими правами на работе и жильём в общаге... Вот весело-то будет».

   У него было не то, чтобы «трудное детство, прибитые к полу игрушки» - но всё равно, детство не пробуждало в нём приятных воспоминаний. Потому, вряд ли семейная жизнь могла бы показаться ему привлекательной.

 Сколько он себя помнил, его мать всегда  была Начальником. И на работе, и дома. А бабушка каждый день провожала его до самой школы - вплоть до седьмого класса. Это при том, что идти ему до школы было от силы минут пятнадцать. Провожала якобы потому, что по пути нужно было переходить дорогу. По которой иногда ходили машины. Одноклассники - а школа к тому же располагалась в рабочем пригородном посёлке и была на редкость бандитской, - всегда относились к нему, соответственно своим понятиям. Так, как нормальные пацаны всегда относятся к мальчикам в костюмчике с иголочки и при галстуке, вдобавок, провожаемым до школы бабушками… И потому, Жорику вечно приходилось драться. Домой он зачастую приходил с перекошенным галстуком, в синяках и царапинах, в мятом, а порой и порванном, костюме.

   А дома ему не давали ступить ни шагу без разрешения - мать у него всегда была на работе, но дедушка и бабушка оставались дома. Научить его мужской работе по дому - никто не научил, делать ничего не позволяли. Но этим же потом и попрекали, вдобавок прибавляя, что он «белоручка», и что руки у него, «как у девочки».
 
  И Жорик, от такой замечательной окружающей его действительности, с раннего возраста и зарылся в книги.  Только в них он и видел своё спасение. Конечно же, вскоре и это стало очередной темой для попрёков и издёвок: «Ну, и кем ты собираешься быть, когда вырастешь? Профессором?».

  «Пап» у него было много - только официальных четыре. С первым - отцом Жорика - мать развелась, когда ему был год. Второй из них в усмерть спился, третий - повесился. С последним, четвёртым, она прожила дольше всего, и при нём родилась сестра Юля, которая была младше Жорика на двенадцать лет. Папа Юли умер пару лет назад от сердечного приступа. Он трудился в последнее время постоянно где-нибудь грузчиком, и мать Жорика постоянно его пилила за то, что он приносит в семью денег меньше, чем она.

   Своего родного отца он не помнил. Соседи поговаривали, что он на него совсем не похож. Да и мать, пару раз, уставясь на Жорика, печально обронила:

  - И в кого ты у меня уродился? Пальцы длинные, тонкие, ладонь совсем не как у мужика... И волосы мягкие, как у девочки.

И, однажды, в самую минуту откровенности:

- Ты мне одного человека напоминаешь... Был у меня в школе одноклассник. Цветы мне дарил, после школы до дома провожал, вздыхал томно. До сих пор не могу спокойно слушать песню про розовые розы... В музыкалке учился и в художке. Но я ему дала разворот-поворот. Зачем мне такой? Мне настоящий мужик был нужен, хозяйственный. Который мог бы во дворе у дома моим родителям всё наладить, при котором наш домик бы заблестел, а не был развалюхой... Но, как-то встретила его в городе… Того мальчика; он вырос, конечно. Родителей своих навестить приезжал, из Москвы. А я была уже замужем тогда... Погуляли мы в тот день с ним от души... По городу.

   В этом месте начальственная мама неожиданно замолчала - и ещё внимательней посмотрела на Жорика и погладила его по голове. И глаза у неё при этом были томными-томными.

   Когда он вырос - было о чём задуматься... Возможно, его мама что-то не договаривала.

   Художка, музыкалка - это именно то, о чём он всегда тайно и явно мечтал, но в чём ему всегда отказывали. А ещё, Жорик всегда мечтал научиться плавать. Даже его родной дядя советовал не раз матери: да отдай ты его на плаванье, пусть походит в бассейн. Но нет, родной брат был ей заведомо не указ. К тому же,  мать почему-то решила, что, если сын научится плавать, то обязательно утонет. И никогда не подпускала Жорика к воде: даже, когда они всей семьёй ездили к родственникам, родителям отца Юли. Разве что, на велосипеде он там, у них, научился кататься.

  Конечно, после школы мать тоже захотела за ручку повести Жорика туда, куда она захочет. А хотела она отправить его в техникум - учиться на юриста.

   - Сейчас за учёбу везде надо платить, за поступление и за каждый экзамен, - выговаривала она важно. - А потому, вуз мы не потянем - никакой, а вот техникум я тебе оплачу.
 
   По её понятиям, платить надо было везде и всем. За каждый чих.

   Но у её сына вдруг взыграло ретивое, и  Георгий взял тайком документы и уехал поступать в вуз, в областной центр. Бабушка втихаря дала ему денег на дорогу и на расходы. С отложенных "на чёрный день", с пенсии.

   Жорик поступил на историка. И с тех пор отношение к нему матери было и вовсе на грани истерии. Она сразу же заявила, что помогать материально не будет - и никогда не помогала. Только бабушка с дедушкой тайком иногда давали ему деньги. В редкие приезды Жорика домой мать могла или обильно откармливать его бабушкиными борщами и куриными окорочками, или же больно отхлестать по лицу и выгнать - это смотря от того, какой стих найдёт.

   Но, когда сыну после вуза грозила армия, она схватила Жорика в охапку и долго таскала по врачам, а потом в военкомат привела - и как-то быстро решила вопрос о вечной, будущей и продолженной и впредь, отсрочке по состоянию здоровья. Кажется, его документы там случайно за батарею засунули - или в мусорный бак, быть может, закинули. У Жорика, конечно, действительно наличествовал и  гастрит, и порок сердца - но для простого смертного этого, скорее всего, было бы недостаточно. Кого это волнует - даже полных дебилов призывали. Поэтому, хотя вопрос и был решён, Жорик не знал точной суммы его решения.

   Как раз после «решения вопроса» ему позвонил научный руководитель и предложил  дневную аспирантуру. Что тоже предполагает освобождение от армии... Потому, он в точности не знал, сработали матушкины связи или нет, и прятаться ли ему от военкомата после аспирантуры или не стоит. А, поступив  в аспирантуру,  он стал заниматься своими любимыми Средними веками. Чуть позже, его научный руководитель посредством знакомств решил и вопрос его, Жорика, устройства на работу: сюда, в вуз, преподавателем. Жорик был безумно рад и счёл и работу, и аспирантуру  редким подарком судьбы. Главное, он мог снова жить отдельно от родственников, к которым на время пришлось снова вернуться по окончании вуза. Так, он оказался снова в общаге. К его несказанному удовольствию.

   Тем более, что сразу после вуза, когда Жорик, отучившись, вернулся домой, мать ему простила на время выбор образования, но зато задумала его женить.

    У какой-то другой начальницы, маминой знакомой,  была дочка подходящего возраста. Больше Жорик ничего про эту девушку не знал, кроме того, что её зовут Рита. И вот, его мать заставила Жорика пойти к Рите и подарить ей букет цветов. Так как у той был день рождения. И Жорик, как последний идиот, краснея и смущаясь, отправился к незнакомой ему девушке с букетом красных роз, купленных за углом матерью, и при этом та сама ожидала его внизу, у подъезда.

Девушка - очень полная, чтобы не сказать - толстушка, открыв двери, долго, наверное, потом тёрла глаза, думая: что это было?

   Жорик, быстро сунув букет, который будто бы жёг ему руки, этой самой Рите, пробормотал скороговоркой:

- С Днём Рождения.

 И тут же стремительно кинулся вниз по лестнице, с такой скоростью, с какой школьник на линейке, подарив букет первой попавшейся учительнице, устремляется вновь к своему классу. И – с таким же облегчением.

  - Подарил? - спросила внизу мать.

  - Как видишь, - ответил он. Логично: букета в руках не было.

  - Незавидный ты жених, раз тебя даже за стол не пригласили, - заметила  матушка Жорика, тяжело вздохнув.

  «Действительно - незавидный...», - подумал Жорик и сейчас, сидя в кресле и припоминая прошлое.

  Впрочем, жениху, к тому же, жениться явно не хотелось.

  Два последних класса школы и весь институт он был влюблён в Ленку. Причём, в последних классах Жорик был прыщавым и застенчивым подростком, который писал стихи: поначалу, тайно.
 
    Ленка тоже писала стихи – на этой почве они и познакомились: оба записались в поэтический клуб "Взлёт", когда в их школу приходил представитель клуба с приглашением. В этом клубе собирались начинающие поэты города. Ленка и Жорик учились в одной школе; она была на класс младше.

   Стихи Жорика Ленке не нравились: все они были для неё слишком заумными. Он писал стихи исключительно на исторические темы.

   Ленка же писала стихи про любовь. И вокруг неё всегда была толпа воздыхателей. А Жорик был так - друг и провожающий до дома, поскольку им было по пути.

   Она была яркая брюнетка, игравшая на гитаре; к тому же, Ленка с детства занималась бальными танцами. И эта девушка для Жорика - прыщавого парня, ничем не примечательного, - стала яркой и не достижимой звездой.

   Но он настолько был вне её женского внимания, что именно Жорику, первому, она сообщила о том, что «разбила коленку» - оказалось, что именно такими словами  девчонки их школы обозначали потерю девственности. И однажды, в редакции, где проходили встречи участников поэтического клуба, когда приехал очередной её друг, Ленка, расстелив газеты на полу, попросила Жорика выйти, оставив их с её парнем  наедине. И стоять при дверях в этот редакционный кабинет и никого сюда не пускать. И он стоял около дверей, слушая вполне недвусмысленные звуки…

   В общем, похоже, она Жорика абсолютно не считала за человека. Зная, что он её любит.

  Поэтому, Жорик очень удивился, когда Ленка, которая поступила на биофак того  самого вуза, где и он учился - внезапно и вдруг сама пришла к нему в гости. И потом, несколько раз, буквально затягивала в общаге к себе в постель. Впрочем, во всех этих случаях, она только что расставалась со своим очередным бойфрендом - и была в расстройстве и слегка подшофе. Наутро она трезвела, говорила, что «у нас ничего вместе всё равно не выйдет», и что он - не герой её романа, и через некоторое время находила себе нового парня. И отсылала Жорика куда подальше. Прекрасно зная, что он всё равно никуда далеко не денется. И так продолжалось долго. И Жорик понял, что лучше всего с Ленкой было просто болтать про жизнь, курить, слушать её песни о новой любви и читать ей свои стихи. Она была умным и искренним человеком. Но, слишком уж каким-то для него раскардашным. То есть, беспорядок, хаос и неразбериха - всё это были её взаимные спутники.

   И однажды он сказал себе: стоп! Произошло это, когда Георгий вдруг  понял, что готов набить морду и ей, и её очередной пассии... А так и вляпаться в неприятности недолго, или облик человеческий потерять. И решил он перестать приходить к ней в гости. Совсем. Только наука - так впредь решил для себя Жорик.

    Через некоторое время - а тогда Георгий был уже на пятом курсе, а Ленка - на четвёртом, - она вышла замуж, бросив институт и уехав к родственникам мужа в какой-то другой город. С тех пор он её не видел.

    «Если я когда-нибудь женюсь – то, на такой девушке, как Зоя», - подумал он сейчас, внезапно, и полностью для себя самого неожиданно. И, как только он подумал о Зое, на сердце у него потеплело.

   Время шло, а Жорик всё так же продолжал погружаться в глубину кресла и в глубину размышления, теперь уже о Зое: он так и не разыскал эту девушку и не встретился с ней ни разу, хотя она училась в том же институте, где он работал. «Заколдовали её, что ли?» - подумал он.

Расположение дома, где он жил у Зои, будучи котом, Георгий смутно помнил, а ещё - помнил тот двор и ближайшие к нему улицы. Но ещё дальше  он, будучи котом, не убегал. И как попасть, допустим, туда из центра - он не имел представления. К себе домой Зоя несла его в сумке, прочь оттуда - бабка, в пыльном мешке. Да и вообще, он же был котом... И названия тех улиц он тем более не знал.

 Шторы были задвинуты, полумрак. Тишина, только тикали настенные часы, да за окном раздавалось дребезжание трамваев. На время, Жорик выпал из реальности. Но, наконец, вот он рывком поднялся, посмотрел на умывающегося на коврике кота (тот как раз и только теперь вылез из-под кровати) - и  громко сказал:

    - Кот, в смысле – Петька, конечно… Ты действительно полностью прав. Мне надо срочно менять что-то в своей жизни...

    Чёрный кот с белым пятнышком резко перестал умываться, обернулся и посмотрел на Жорика выпученными от удивления глазами.

Просто, совсем недавно – да, впрочем, вообще всё  время, что жил здесь - Петька то и дело выговаривал Жорику, что так, как он живёт, жить нельзя.

- Посмотри, как ты живёшь! Вылитый препод! Типичный такой: вечно серьёзный, и с брюшком. Тебя профессором в детстве не дразнили? - как-то пошутил он.

   - Дразнили! - признался Жорик. - А ещё - Капитаном Немо. Или - просто Капитаном. Наша классная руководительница как-то поставила нам на уроке фильм, советский, по Жюлю Верну - и с тех пор...

  - Так вот, Профессор! Ты - очень программируемый человек. Ты с детства ходишь в школу, наверное, исключительно в костюмах с галстуком, а уж, будучи преподом, совсем превратился в этакий важный двустворчатый шкаф. Сеятель разумного, доброго и вечного! Но, думаю, ты – моложе меня. Ты же - молодой человек! А выглядим мы одинаково. Ну, примерно. А на фотографии в паспорте ты ещё старее, хотя снимался раньше, совсем молодым. Там ты и вовсе – как некий представительный адвокат из Нигерии, вот  как ты там выглядишь, на своём паспорте!

  - Ну, и что ты предлагаешь?

   - Я, в твоё отсутствие, купил тебе… В смысле - себе, конечно - хоть немного нормальной одежды. Джинсы, осеннюю куртку с капюшоном, свитер... Всё – очень дёшево, зарплаты мне хватало, если  есть поменьше. Хоть вне работы, ты не мог бы одеваться попроще? Лови штаны! - и Петька кинул тогда Жорику совершенно новенькие джинсы. Тот попробовал их надеть - но размер был Петькин, и Жорик в них не влез.

  - О чем это говорит? - ехидничал развалившийся на кресле Кот. - Роста мы примерно одинакового...

  - Хочешь сказать, что кто-то здесь слишком много ест? - спросил Жорик.

   - Нет, я хочу сказать, что ты  слишком мало двигаешься. Живот отрастил, задницу разъел. Каждый день с утра - чтобы пробежка! На бассейн запишись. Плавать  умеешь?

   - Нет, - честно признался несчастный Жорик. - Всю жизнь мечтал научиться, но...

 - Никаких «но»! Мамочка не научила, и ты в обидках? Давно пора про обидки забыть, ты давно уже взрослый, сам себе закон. Не умеешь плавать? Тем более – иди в бассейн. К инструктору по плаванию. А весна будет - на роликах тебя научу гонять! Так и запомни, Профессор: я из тебя человека сделаю. Причём, молодого! А то, проблем у тебя будет по жизни - не огребёшь. Говоришь, у тебя порок сердца? Так это предки тебе намерели. Выбрось все свои справки - и вдохни полной грудью! Не ведись. Тебя же запрограммировать - не фиг делать. А завтра тебе скажут, что у тебя астма - и действительно, будет астма… Натуральная! Знаю я таких субчиков, как ты - на интуитиве знаю. Тебя мать, небось, с детства хотела в будущем от армейки  отмазать - вот и навнушала тебе порок сердца. А я говорю - нет его у тебя! - вдруг гаркнул Петька. Затем  придвинулся поближе - и, глядя Жорику прямо в глаза, громко и чётко сказал:

  - Нет. У тебя. Никакого. Порока. Сердца. Понял? Котом был - был у тебя порок? То-то! - и Петька захохотал:

  - У меня - мр-рау! Порок сердца! Валерьянки мне, валерьянки! А если серьёзно - больше половины заболеваний люди сами себе внушают. Или производят от безысходности - чтобы сдохнуть побыстрей. Мы - самопрограммируемые системы. А шаг к выходу из самопрограммирования и болезней социума ты уже сделал - начал пассы крутить. Следующий шаг - добавь йогу, плавание, какую-нибудь спортивную секцию, весной - ролики, а летом - поход в горы.

   - Но - диссертация... Когда её писать? - вздохнул Жорик.

   - Правильно распредели время - и всё успеешь. А не успеешь - и дисер в мусорник! Речь же о твоём здоровье идёт, а не дядя Васи из соседнего дома.

  Жорик тогда тяжело вздохнул. Не дошло. Дошло почему-то сейчас.

                * * *

До очередного зачёта - уже у группы с химфака - ещё оставалось довольно много времени, но Георгий заранее вышел из дому. Направился в центр, прикупить канцтоваров - и, если успеет, хотя бы действительно присмотреть подходящие джинсы, прицениться. « Он прав. Надо мне чуточку измениться. И, хотя бы вне вуза, перестать быть преподом, - решил он.
Но, до центра города он так и не добрался. Где-то в районе пересечения Пушкинской и Просвещения, сразу после «Пончиковой», где студенты пили пиво и заедали его такими же сахарными, как на вывеске, и чудесно пахнущими на всю улицу кулинарными шедеврами, он встретил Иосифа Мартовича. Тот шёл, высоко подняв воротник, никого не замечая, уставясь в асфальт. И это было вовсе не характерно для пожилого чудака.
   - Здравствуйте, Иосиф Мартович! – проорал ему Георгий.
   - А, Георгий! Здравствуй. Как жизнь молодая? – протянул тот в ответ руку. Улыбнулся.
   - Ничего. Жив ещё. А как вы? Как Михаил Степанович?
   - Я – так себе. Михаил Степанович болеет, грипп на ногах перенёс, да и сердце шалит, осложнения пошли. Никого не принимает. Лежит в постели, читает книги. Да и вообще, всё печально. А может, это просто зима…, - ответил Иосиф Мартович.
   - Что так?
   - Собираться негде. Концертов новых никто не устраивает. Даже, в библиотеке вашего института их запретили, а заведующая библиотеки сама почти не у дел: боится каждую неделю заседаний у ректора… И что её уволят. Копают под неё. Я слышал, у вас в институте новая должность недавно появилась: проректор по режиму. Раньше такой должности не было. Придумали для приезжего, из Москвы. Некоего Раздраева. Он, как говорят, метит ни мало не много, как в мэры нашего городка. Внешне малость напоминает фюрера, только гораздо крупнее и осанистей. Пока что, наводит порядок в институте, как говорит. Обещает «полностью навести»… Скоро введёт усиленную охрану. Возродит доносы, стукачество. Будут мордовороты при входе стоять, проверять у всех документы.

  - Уже стоит охрана. Но, пока что – не мордовороты, а дежурные студенты, - прокомментировал Георгий.
    - А будут спецы – охранники раздраевские. Под видом борьбы с терроризмом. Планируют перекрыть даже внутренний двор, где стадион, и где все люди гуляли и отдыхали, а молодёжь на роликах каталась... Оставить незапертым только один вход туда, что рядом с Главным корпусом. И при нём тоже охранника поставить. Не будет теперь свободного посещения этого стадиона: только по пропускам и студенческим билетам будут туда пускать. Ещё, Раздраев грозится весной спилить там, вокруг стадиона, все деревья.  В том числе – даже дубы не пожалеет… Дубы ему не угодили. Век стояли – никому не мешали. Или – даже больше. Раньше же, до революции, здесь парк городской был, что простирался от нынешнего городского парка до институтского… Сплошь – деревья, озеро там ещё было. А дубы, возможно, ещё и раньше института здесь  росли… Ещё лет пять тому назад в институтском дворе белки скакали, совы летали, другие птицы разные. Но, спиливают потихоньку здесь деревья... А вскоре, будут пилить громко. Эх, - тяжко вздохнул Иосиф Мартович. – Ну, а Раздраев пойдёт далеко. Не до мэра – но вуз наверняка зацапает в свои руки. Станет новым ректором… Вон, новые учебные корпуса готов строить – когда старые не ремонтируются; видел лабораторный? Жуть! Трещина от низа до верха идёт, по всему зданию. Просто, они собираются пилить бюджет. А на ремонт много денег не запросишь и много не спишешь: нужно новое что-нибудь строить. Потому, старых зданий ему мало – он заявил, что интерактивности, мол, в них не хватает.
  - Стадион, говорите, перекроют? Это при том, что у нас в городе и без того гулять негде, - заметил Жорик. – И студенты мне жаловались, что после занятий им даже и пойти некуда. Потому, засели все по комнатам, уткнулись в компьютеры… В гости не ходят, нельзя в общежитие друзей приглашать. Кружки всякие – распускают, секции – закрывают. В театр сходить – дорого... Завидуют они моему поколению: говорят, что до интернета жизнь более живой была. А моё поколение – так, серединка между теперешним и вашим. Ни рыба, ни мясо. И не компьютерное поколение, которое сейчас в студентах ходит, и не успевшее чего-либо достичь, как ваше. Смотрел я как-то в библиотеке старые институтские  газеты… Студенты тогда писали заметки и стихи с рассказами, карикатуры рисовали, при газете был литературный клуб, встречи с интересными людьми… А сейчас газета выродилась в юбилейно – поздравительную и похоронно – сочувствующую. Только, к различным датам и выходит. Или, с разворотами Учёного Совета или ректорскими указами. И с объявлениями на последней странице об утере студенческих билетов.
  - Платными объявлениями. На них газета хоть что-то зарабатывает. Хотят, чтобы она стала самоокупаемой. А когда пресса была самоокупаемой? Да ни в жизнь. Те или иные структуры её финансировали. А сейчас – от малотиражки требуют извернуться ужом и начинать приносить доход… Это при том положении дел, что газеты вообще читать перестают: новости становится легче узнавать из интернета. С газеты требуют доходности, и каждый раз, на линейке, по понедельникам, пропесочивают: где доход, мол, от вашей работы? Плохо работаете! – мне о том редактор рассказывал. А у него штат - это он сам и полтора сотрудника. Именно: полтора, целая ставка и ещё половина корреспондента. На половинку фотограф работает, он только изредка там появляется. И сейчас никто сторонний им заметки не пишет и не приносит, как это раньше было. «За бесплатно только кошки мяукают», - девиз нового времени. И даже «лайки» в интернете уже имеют устойчивую стоимость. Скучно вы живёте, молодёжь! Мы уйдём – что останется? – спросил Иосиф Мартович.
    - Скучно, - согласился Жорик. - Кстати, вы случайно не слышали нигде выступлений Зои? Ну, той девушки, что играла в подвальчике, ещё в конце августа... Вивальди, помните?
    - Помню, но больше её нигде не видел. Мало сейчас таких, хорошая девушка. Но, трудно им придётся, молодым и талантливым; ничего и никому не нужно. Стало так жёстко, что временами кажется, что пришёл всему конец. Ладно, не слушай меня, это - так, старческое ворчание, наверное... Ты сейчас карикатуры упомянул - так их в газете рисовал Кондратов. Самоучка в рисовании, лишь на курсы походил где-то, при художественной школе или в классах рисунка: такие были тогда для студентов. Преподавал он потом на стройфаке… На одной из карикатур, опубликованных в наше студенчество, изобразил он однажды как раз ту самую комнату, где жил Михаил Степанович, будучи студентом. Одни ребята – чертят что-то, другие – бурно спорят, обсуждают; и даже на шкафу тоже сидит парень. Играет на скрипке… То была пародия на студенческую тесноту – а, в самом деле, теперь – такая ностальгия охватывает, глядя на тот рисунок… Со скрипкой – понятное дело, наш Михаил Степанович и был. Он тогда с деревни приехал – не с детства потому музыке учился. Хотя, всегда мечтал. Вот, кроме учёбы в вузе, в который здесь поступил, осваивал он в те же годы и скрипку: самоучкой, или был у него преподаватель – о том я не спрашивал... Теснота в общежитиях и сейчас осталась, а что-то главное, нужное - умерло. Задор какой-то, вера в будущее, что ли... В общем, я тоже люблю газеты старые просматривать… Вот, ещё к Званцеву заходил только что: он тоже по образованию был технарь, но по призванию – историк. Впоследствии и стал историком. У него богатый архивный материал: газеты с шестидесятых годов собраны, вплоть до нашего времени. Говорят, что будет интернет дальше развиваться – и всё в нем будет. Всё, что душа пожелает. Но, не верю я в это. Не в ту сторону он развивается. К тому же, легко залить – легко и выкосить. Хоть под полный ноль. А бумага… Бумага всё сохраняет. Это - память. Званцев, кстати, как и ты: тоже стихи пишет, но тоже почти никому не читает. Говорит: я не поэт, мол… Не встречался с ним в институте?
   - Нет. Не приходилось, - ответил Георгий.
   - Мы уходим. Наше поколение. Старенькие уже все, кто жив ещё. Мои друзья, что со студенческих лет, все оканчивали НПИ: Званцев, историк; Михаил Степанович – скрипач; Лящин – тенор и руководитель не существующего теперь студенческого оперного театра…
   - А был такой? Я не слыхал.
   - Был. Студенты оперы ставили… А какие голоса были! Коллектив Лящин создал, он же обучал ребят. Давно уже… На пенсии он сейчас, Лящин-то… Чуть позже – это я продолжаю список друзей – в наш городок занесло ещё одного моего друга. Он, как и я, холостяк. И лермонтовед. Занесло же в наш городок искусствоведа, подумать только! И что ему здесь делать? Раньше он в Михайловском работал, и всё-всё про Лермонтова знает, часами может о нём рассказывать. Картины стал уже здесь писать, маслом: видал портреты учёных нашего института, что в коридорах везде висят?
    - Да.
    - Все - его работа. Кроме того, портреты Ломоносова, Лермонтова и Менделеева тоже он институту подарил. Они висят в разных аудиториях, да в читальном зале библиотеки. Как художник, он - самоучка. И тоже здесь живёт, неподалёку. Я к нему сейчас иду. Пойдём вместе?
- Увы... Примерно через двадцать минут мне зачёт принимать, на химфаке.
- Жаль. Вот что ещё скажу... Мы, наше поколение, уйдём - но у кого-то память в сердцах останется. О словах, музыке, рисунках, портретах. А от вас, теперешних, что останется? Переписка в соцсетях? Что с вами происходит, с душой вашей? Кто-то из вас в интернете спрятался… Кто-то, ты меня прости, Георгий, за выражение – совсем забухал… Не виню я вас: знаю, это время такое. Это - как чума.
   - Так и есть, Иосиф Мартович… Правы вы. На все сто - правы, - согласился Георгий. - Это - чума. Духовная чума. Выкосила она всех нас.
   - Ну… С наступающим тебя. И – не поминай лихом, - попрощавшись, Иосиф Мартович пошёл дальше. Вверх, по аллейке.
   «Прав Иосиф Мартович», - ещё раз, грустно подумал Жорик. Старое поколение уходило, а нового – просто не было. Оно исчезло, сгинуло на просторах интернета, спряталось под одеяло в холодной комнате, пошло работать продавцами и товароведами. В то время, как, из всех щелей, повыползало нечеловеческое мурло. На плаву оказались те, кому было наплевать и на людей, и на развитие страны, и на невосстановимые и навсегда уничтожаемые природные ресурсы. Раковая опухоль на экономике, повсеместная жажда наживы - разъела страну, лишила её возможностей и будущего. А что он мог сделать сам, чтобы повлиять на это? Ничего. Будто, он так и остался котом Масиком: в бездомном, никому не нужном его варианте. Совершенно беспомощным и полуголодным. И что ему оставалось делать, кем быть? Разве что... Типичным преподом. И то, надолго ли ещё...