Глава 15. Праздник

    После зачёта, который он принимал у третьей группы химиков, своего коллегу, Георгия Владимировича, выловила в коридоре секретарь кафедры, нарядная и довольная Эмма Анатольевна, и ехидно так его спросила:

    - Молодой человек! Вы не в курсе, какое сегодня число?

    - Ну, двадцать восьмое декабря... А - что?

   - А то, что мы всей кафедрой, давно уже, решили именно сегодня отметить Новый Год. Никак, вы забыли?

    - Да ведь... Погода-то совсем не новогодняя... Слякоть. И плюс пятнадцать на термометре! – отшутился Георгий.

   - И не говорите! Творится непонятно что. Ну, в общем, заходите на кафедру, денежку сдайте - и милости просим, начало праздника - ровно в семь! - и она ускакала, цокая каблуками-шпильками.

    Деньги Жорик занял у завкафедрой, Павла Сергеевича - в счёт завтрашней зарплаты. И подошёл к Зинаиде Григорьевне, которая распоряжалась балом. Сдал положенное. На этот праздник нельзя было не пойти – надолго станешь врагом для всех сразу.

    Завтра и послезавтра в институте ожидались укороченные рабочие дни. А некоторые студенты уезжали домой уже сегодня. На кафедре царил предпраздничный кавардак. Шефуля, декан всего гуманитарного факультета, Владимир Исаевич, зашёл как бы в гости и чтобы их всех, их кафедру, поздравить, да так и завис здесь. Он, похоже, уже начал праздновать, поскольку уже страстно пытался обнять каких-то старшекурсниц, а те слегка и бочком от него отодвигались.
 
Эмма Анатольевна  купила заранее торт, а теперь как раз водружала его по центру стола. А лаборант Дима чуть не сбил входящего Жорика с ног: он устремился к дверям, посланный домой за дисками с «хорошей музыкой».

До семи часов была ещё уйма времени. Тогда Жорик решил внести свою лепту в подготовку, и Эмма Анатольевна поручила ему купить колбасу, сыр и масло. Он сбегал в ближайший магазин, на угол Пушкинской, купил продуктов и возвращался обратно. Неподалёку от института Жорик почти столкнулся с лаборанткой Катей и молодой преподавательницей Оксаной, которые радостно с ним поздоровались. И, подхватив под руки с двух сторон, просто вознесли вместе с собою по мраморной лестнице к площадке перед входом, к массивным дверям, и весело заскочили внутрь «храма науки».

Даже в преддверии Нового Года в Главном корпусе не останавливали ремонтных работ: сдирали старую, чуть ли не антикварную плитку, меняя её на современную ерунду. И даже перекрыли лестницу. Ничего пока с ней не делали – но верёвку с красными тряпками уже повязали. Причём, только что: когда Жорик спускался – верёвки ещё не было.

   - Неужели, всю мраморную облицовку с лестниц тоже сдерут? – удивилась, глядя на это, Катя.

   - Не сомневайся: сдерут. С той стороны от входа – всю лестницу уже ободрали. Взамен сделали что-то серо-цементное, - «утешила» Оксана. – Говорят, армяне, что производят ремонт, не дураки: всю старую плитку и облицовку себе заберут. У них с Раздраевым договор на это.

Поднимались по чёрной лестнице.

  На узкой  площадке второго этажа стоял и курил заведующий их кафедры, культурологии и дизайна, Павел Сергеевич. Он был совсем не в праздничном настроении, какой-то потерянный и грустный.

 Жорик, притянув за руки вместе с собой Оксану и Катю, подошёл к нему:

    - Здравствуйте, - они обменялись рукопожатием. Затем профессор докурил сигарету, и вместе со всеми направился к дверям родной кафедры.

  Когда они вошли, на главном месте за столом уже восседал явно подвыпивший шефуля, декан Владимир Исаевач. А пил он, как всякий бывший комсомольский работник, много. Рядом с ним примостилась знакомая Жорику только своим внешним обликом, всего пару раз виденная им тётка из отдела кадров, буквально прилипшая сейчас к Владимиру Исаевичу. А с другого бока от шефули сидела, подобострастно на него поглядывая, заместитель Павла Сергеевича, Зинаида Григорьевна.

   Когда Жорик первый раз пришёл на кафедру и встретился взглядом с этой дамой, то почему-то сразу понял, что с ней отношения у него не заладятся… Мысленно, он моментально ей приклеил, сам того не желая, прозвище: Крошка Цахес. Как-то, само собой вылезло оно из подсознания.

Вообще, у Жорика было такое свойство... Садился он, например, на стульчик на приём к доктору или экзаменатору - и вдруг этот доктор или экзаменатор ему явно не нравился, вызывал резкую антипатию, причём, абсолютно не объяснимую.

 А потом можно было сколько угодно убеждать себя мысленно, что показалось, что перед ним - хороший, благожелательный человек... И всё будет хорошо. Бесполезно. Выходила дрянь. Тройка по экзамену, направление на все анализы, которые только возможны, в кабинете у врача - и тому подобное.

Так и в этом случае: взаимная антипатия возникла сразу. Зинаида Григорьевна, маленькая незамужняя женщина-колобок средних лет, с колючим взглядом и большим самомнением, будучи уже в возрасте, писала под руководством Павла Сергеевича кандидатскую диссертацию. Тот во всём старательно помогал ей, как научный руководитель и добрый человек. Но, это совершенно не ограничивало Зинаиду Григорьевну в её кознях за его спиной.

 Жорик и другие замечали это, кто-то из коллег даже несколько раз намекнул на её нечистоплотность в делах самому Павлу Сергеевичу. Но тот лишь отмахивался: давно, мол, её знаю, она, по сути, безвредна: она у меня диссертацию пишет… «А что же будет, когда напишет? Если она так по-хамски ведёт себя уже сейчас, и при этом уже нагло заправляет многими делами на кафедре?» - задавался вопросом Жорик.

Сейчас он, как всегда, перекинулся с этой грымзой не слишком приветливыми взглядами: вдобавок, она явно заметила, кто и с кем вместе вошёл, и злобно усмехнулась. Его, Жорика, она всегда считала блатным контингентом Павла Сергеевича.

Войдя в зал, где все столы сейчас были составлены в центр, образуя единый большой стол, да ещё накрытый скатертью, завкафедрой тут же громко поздравил всех с наступающим, и все ему ответили нестройными голосами. Сотрудники, кроме Владимира Исаевича и его окружения, а также секретарши, Эммы Анатольевны, тоже явились незадолго до этого момента, и ещё только скромно рассаживались. Жорик передал секретарше купленные им продукты, и она, подозвав лаборантку, теперь спешно нарезала последние бутерброды за тем столом, который по-прежнему оставался на своём месте, у стены, и сейчас был завален пакетами, фруктами и бутылками.

   Как-то так само собой получилось, что пожилые работники сели по одну сторону стола, а молодые - по другую. Лишь немного опоздавшая Ксения Никифоровна потихоньку присела с краю рядом с Жориком, и спонтанно оказалась на стороне «молодых». Кроме того, на этой же стороне небольшой отдельной группкой расположились все кафедральные художники, преподаватели  рисунка и живописи. Жорик вспомнил, как он недавно выручал Ксению Никифоровну лекцией - и на душе потеплело. Приятно было помочь хорошему человеку. Потихоньку он разговорился с ней о том - о сём...

  Ксения Никифоровна сообщала:

   - А ко мне - мои завтра приедут... Разговаривала с ними по телефону, потому и опоздала. На каникулах у меня будут; дочка из Германии приедет, с двумя детьми.
 
   - Они там живут?

   - Да. Уехали навсегда. Я сама наполовину немка - из тех немцев, что издавна живут в России.

 - Ксения Никифоровна, а вы тоже уедете к ним, в Германию? - спросил  Жорик.

  Ксения Никифоровна вздохнула.

   - Не знаю. Я там была уже три раза, и в других странах Европы во время этих поездок тоже побывала - там передвижение везде свободное. Моя дочка с мужем, а он тоже выходец отсюда, из России - каждые выходные куда-нибудь ездят, по всем европейским странам не раз уже прокатились. В общем, там – совсем другая жизнь… Но, уехать навсегда в Германию я пока не решаюсь. У моих там дом по немецким меркам маленький - только три комнаты есть. А там положено, чтобы у каждого члена семьи была своя комната, плюс ещё одна - общая. Так там все живут. Вот переедут они в новый дом - а им его скоро предоставят, и тогда я, быть может, тоже решусь к ним уехать. Пока что, живу здесь ещё из-за сына - а он у меня оболтус, каких поискать! Да что-то с ним совсем трудно стало... Еле уживаемся. И сейчас последнее, что ещё немного останавливает – то, что всё же другая страна, и всё там - незнакомое...

  - Ну, немецкий-то вы хорошо знаете, раз вы его преподаёте, Ксения Никифоровна! Так что – сориентируетесь и в остальном, - подбодрил её Жорик.

   - Да, я ещё в ту пору училась, когда давали крепкие, хорошие знания. А после - была стажировка. Мы, молодые переводчики, стажировались в Германии. Приятно вспомнить то время... Как раз тогда, приезжал в Германию Тихонов. Тот самый, знаменитый артист. Мы даже попросились  с ним сфотографироваться, и он согласился, - лицо Ксении Никифоровны на миг просветлело, стало молодым и весёлым. - У меня до сих пор хранится дома эта фотография... Да, тогда здесь нужны были и переводчики, и преподаватели... Не то, что теперь. Дочка окончила вуз - и уехала. А я - так за неё рада была! Здесь ей было бы не найти ни хорошей работы, ни достойного заработка...

   Тем временем, под продолжающиеся тосты, произносимые шефулей, уже все потихоньку всё же начали вставать со своих мест, передвигаться, пересаживаться и болтать между собою, теперь уже не слишком походя  на единый коллектив: скорее, на пчелиный улей. Ксения Никифоровна, извинившись, сказала Жорику, что теперь его покинет: хочет подойти к Ангелине Михайловне, кафедральной художнице, чтобы поздравить её. Картина Ангелины Михайловны, висевшая на институтской выставке, заняла недавно первое место и тут же была куплена зарубежными гостями из Изерлона.

    А раскрасневшийся уже Владимир Исаевич громко пел  про "Белой акации гроздья душистые", и глаза дам наполнялись слезами. Тосты, произносимые шефулей, постепенно становились всё страньше и страньше и всё более удалялись от новогодней тематики, и наконец, он дошёл до того, что провозгласил:
- Давайте, выпьем за то, чтобы наши работницы почаще уходили в декрет, потому что умные и хорошие люди должны размножаться.

   На этом знаменательном месте этого замечательного собрания Жорик вышел в мужской туалет покурить. В туалетной курилке он застал заведующего кафедрой истории Виталия Андреевича Волика – единственного «начальника», который всегда ходил на работу не в мешковатом костюме, а в клетчатых рубашках и неизменной кожаной жилетке. Жорик поздоровался с Виталием Андреевичем и пожал его руку.

  - Что, уже празднуете? - спросил коллега.

    - Да, наступающий Новый Год отмечаем.

- Дело хорошее... А наши – завтра соберутся. А вы что - никак, закурили уже?

- М-мм... Да.

    - И я - был некурящий, а как здесь работать начал - стал курить, а сейчас - вообще смолю по чёрному. Нервная работа...

    Они помолчали немного. Потом Жорик расхрабрился и спросил:

  - А как у вас на кафедре? Нет лишней ставочки для молодого историка? Я диссертацию пишу по истории...

   - Куда там! Всё время идут сокращения. Мне директиву сверху спускают. Опять требуют убрать ещё двух... А кого? Это же - люди. Живые. Куда их, на улицу? Вот и дроблю ставки... Пополам, потом - ещё раз пополам... Чтобы хороших людей совсем не выгонять. Вдобавок, сам предмет - историю, в совершенный цирк превратили. Вы же знаете, что у нас каждый божий день историю России кроят, как кому заблагорассудится?

   То - писали в девяностые правду про сталинские репрессии, потом - кто в лес, кто по дрова, а теперь - видите ли, считается уже непатриотичным писать правду о Сталине, как мне тут один студент сообщил... Какой же, мол, это тогда патриотизм? В общем, теперь оказывается, что Сталин был во всём прав и таким образом о нашем народе заботился. Как о кустах, которые надо прореживать. И вообще - кто бы ни был у власти, значит, был прав! Во все времена советской и постсоветской истории. Фарс! К нашему предмету всерьёз уже никто не относится.
 
    Можно сказать, что русской истории сейчас просто нет. Представляете, можно учить лишь по учебникам, которые не старше пяти лет. Историю! Не старше пяти лет... Какие уж тут архивные материалы! А переписывать её и того чаще, по-видимому, собираются... Когда я учился - был подъём гуманитарной науки. Я кандидатскую сразу после вуза написал - о казачестве. Оно как раз тогда немножечко существовало: и вроде как возрождалось. Пока на корню этот процесс изнутри не подорвали и не покрыли гнильцой. Я писал и об истории казачества, и о репрессиях на Дону, и про уничтожение казаков – не нужны они были новой власти. В командировки разные ездил, и в московских библиотеках сидел, и в питерской Салтыковке, и по сёлам искал материал. Всё, что смог охватить и на что смог выйти – конечно же, использовал. Тогда ещё были у вуза деньги на командировки и научную работу... Ещё и с докторской успел проскочить. А сейчас... Наверное, сейчас ни за что бы не стал историей России заниматься.

   Всё к тому идёт, что скоро скажут, что правильно было, что в России казаков раскулачивали, а в шестьдесят втором году правильно сделали, что в Новочеркасске расстреляли мирную демонстрацию и кучу совершенно постороннего народа. А кого не расстреляли - репрессировали... Тоже правильно. А иначе - как же! Пострадает патриотическое воспитание, будь оно трижды неладно! Такой вот патриотизм. Гнилой. Хотя - ведь это именно патриотов всегда и расстреливают…

     Ох, да ладно - пустое. Это я сгоряча. Вы диссертацию о каком периоде пишете?

  - Зарубежка, средние века.

  - Вот и хорошо, пишите. Побольше латинских документов читайте и приводите в своей работе. И - на старофранцузском, старонемецком. Скажут, что вы - пещерный человек или бронтозавр, и что это - не особо актуально, но, в виду большой проведённой работы и переводу ранее не переводившихся на русский текстов, работу зачтут. Хоть здесь патриотизма не сильно потребуют. Надеюсь. Впрочем – потребуют, так вы скажете, что «это их прогнившее средневековье» нашему замечательному сегодня в подмётки не годится, что диссертант и показывает… У меня недавно студент реферат приготовил. По правоведению. О рабах в древнем Риме. Начал он так примерно: «Эта тема сейчас очень актуальна. Поскольку и сейчас во многих местах Земли, в том числе – и в нашей стране, существует рабство». Так что, актуальность, если что - всегда можно притянуть. Не проблема. И потому, курсовые по рабам или водопроводу Рима будут существовать вечно. Но я здорово уклонился. Желаю счастья вам и вашей диссертации…И как она, продвигается?

   - Я, в общем, так и планирую, как и вы советуете, насчёт текстов и переводов… Стараюсь. В наше время, наверное, стыдно в этом признаться – но мне нравится работать над моей темой. Сейчас это не модно. Принято работать из-под палки. В студенческом варианте – козырять перед другими тем, что ничего не учил.

   - Всё так, Георгий Владимирович. Эх, молодо-зелено... Ещё вам не вставили палки в колеса и, простите, не ободрали ещё кишки по самые гланды - как это у нас в науке принято делать с соперниками. И не почувствовали вы ещё к ней - к этой самой науке - отвращения. Так что – пока дерзайте. Вам и карты в руки.

  Виталий Андреевич ещё раз напутственно пожал Жорику руку, и они вместе вышли в коридор, разойдясь в дальнейшем по разным кафедрам.

                * * *

    В отсутствие Жорика на кафедре к этому времени кто-то решил, что пора теперь устроить танцы. Да и женщины уже были к этому морально подготовлены белой акацией и её душистыми гроздьями, а настроение всех накрыло какое-то белогвардейское. Очень уж оно было созвучно витавшей в воздухе тематике разрушения и гибели всего, что было ещё нормальным, человечным и не пахло ещё полным разорением и гибелью.

В институте уже чувствовалось господство Раздраева и его людей. Под видом ремонта с него вывозили старую плитку и мрамор. Стирали, обезличивали всё на своём пети. Вырубали деревья. Сокращали ставки и зарплату, унижали и растлевали студентов... Что, и сейчас, «все учёные – бары и сволочи»? Им денег не нужно: они ничего не производят, и потому, их надо всех сокращать. И называть это оптимизацией вузов. И, «до основанья мы разрушим»... А затем...

 Да не будет ничего затем.

 Ностальгия по прежним, хорошим временам, теперь уже не царской России, а советским, периода гласности, так же явственно туманила взоры, будто жизнь в контексте белогвардейского романса. И так же точно, как в начале двадцатого века, впереди маячили лишь очень страшные перспективы... На этот раз - повсеместного сокращения преподавателей, гибели науки, уничтожения и разорения всего, что было несогласно с этими мерами, с наступающей бесцветной эрой тотального произвола и удручающего существования в дальнейшем.

А самые умные были уже за границей.

   Неожиданно для Жорика, его вывела из-за стола Оксана, и тут он вспомнил... Что,  по её мнению, он чуть ли не каждый день, некоторое время тому назад, являлся её партнёром в танцевальном клубе... И, пока она не решила исполнить с ним настоящий вальс, Жорик потеснее прижал её к себе, изображая простой танец русской вечеринки - переминание с ноги на ногу в полную обнимку… А что ему оставалось делать? Впрочем, за грань приличия он не заходил. Ведь, пить -  почти не пил, благо наливали себе все самостоятельно, кто и что хотел. И потому, Жорик лишь пару раз налил себе белого вина, а потом и вовсе перешёл на ситро и минералку. Во время танцев он внезапно осознал, что Оксана была явно пьянее его и почему-то очень внимательно его рассматривала.

   - Я тебя, Георгий, в последнее время что-то не узнаю. Ты ведёшь себя со мной, как чужой человек, - шепнула она горячо в самое ухо.

   Сердце у Жорика ушло в пятки. «Интересно, а до какой степени близости мы дошли, по её мнению?» - подумал он и осознал, что этого не знает... «Ну, и Петька…»

   - И... почему ты перестал приходить на бальные танцы? Давно тебя об этом хочу спросить, - Оксана резко остановилась, отстранилась и посмотрела на него в упор.

   - Очень занят. Пишу диссертацию, скоро защита. Научный руководитель совсем загрузил, - выкручивался Жорик.

  Тем временем, пиршество было в самом разгаре и принимало всё более и более неприличные формы. Кто-то из незамужних дам уже присел к шефуле на коленки. Многие нормальные семейные люди потихоньку смывались. А Зинаида Григорьевна танцевала одновременно и с Поросиным, которого студенты почему-то считали голубым, и с  ровесником Жорика, неким Лавриненко, и громко при этом повизгивала. К счастью для Жорика,  медленный танец с Оксаной закончился, музыка на время стихла. Он отошёл к столу, и теперь наблюдал всё происходящее со стороны. Оксана тоже вскоре подошла сюда и налила себе минералки. И тут лаборанты Дима и Катя зашли с двух сторон, захватывая их в свой кружок.

   - Пойдёмте к нам! – пригласил Дима. – А то… Здесь, кажется, вскоре будет полный срач.

   - Ага! – поддержала Катя. - А потом, вдруг ещё и припомнят, что мы были свидетелями... Нам тогда не поздоровится.