Проходная

Работа у Васьки Горохова была непыльная и почетная. Он к этой должности шел полжизни, а, если точнее, то ровно семь лет после совершеннолетия, шел основательно, с терниями и мелкими колючками по пути. Он шел к этой работе упорно, иногда присвистывая, если рядом никого не было, иногда с песней, если того требовал коллектив, но чаще молча, с грустными глазами обиженного телка.
      Сегодня, например, после утренней рабочей суеты он смог позволить себе помечтать у окна и даже предаться некоторым воспоминаниям. «Как мы вчера с Надюхой вечером хорошо поужинали, почаще бы так! Картошечка была разваристая, политая «вонючим» подсолнечным маслом, до корочки жареная худая кура и баночка огурчиков соленых! Эххх!»
      Эххх! Он бы и вслух сказал, да на работе нужно быть сдержанным, рядом за столом сидел номер один на посту, его начальник. Он такие «Эхххх!» не любил и сразу подскакивал и хватался за резиновую дубинку, висящую у него на широком ремне. Для него «Эххх!» было чем-то вроде команды - «ТРЕВОГА! НАШИХ БЬЮТ!».
      Воспоминание было красочным, с запахами. У Горохова закружилась голова от переживаний, что он так хорошо живет - и жена-то у него ладная, упитанная, готовит зачетно и за дочкой смотрит так, что та вся с бантиками и  косичками.
      Вообще-то,  по жизни так ухватисто голова у него кружилась, наверно, раз пять, а, может быть, десять. Было это два раза в школе, когда в пятом классе он пытался боднуть головой в живот своего старого обидчика - одноклассника Олега, и разбегался, как баран по весне, башкой вперед, а тот, сволочь, в последнее мгновение отходил и Горохов со всей дури врезался в толстую чугунную батарею, после чего секунд пять он ничего не помнил. Потом его держали под руки два учителя и вели окровавленного к школьному врачу, а башка так приятно кружилась, гудела и ничего не соображала.
      Ровно через пару недель, когда голова у Васьки зажила, он снова совершил свой «бараний» забег-подвиг, после чего вся процедура повторилась и его с замотанной бинтом головой отвели домой в сопровождении классного руководителя с предложением к родителям проверить вменяемость мальчика в городской «дурке». На следующий  день отец его выпорол, сэкономив тем самым время  врачей и свое,  объяснив всем присутствующим, что «голова - она не только для батарей и обидчиков, а еще ею думать надо иногда!» Видать,  Васька в том году здорово звезданулся в чугунину, так как аккурат в пятом классе его оставили на второй год.
      Потом через пару лет во дворе они с друзьями как-то проводили эксперименты на предмет того, а сколько можно не дышать и выжить?  Горохов выиграл, но опять же победы своей не запомнил, так как все остальные участники конкурса уже не выдержали испытания и дышали, а он все сидел, надув красные от натуги щеки, держа нос двумя пальцами, и не дышал, а потом башка закружилась и он ничего не помнил. Очнулся он весь сырой, на земле, а друзья-пацаны с испуганными лицами из бутылки на лицо ему воду поливали. Больше на такие эксперименты его не звали, а только кликуху дали - «Ихтиандр», как в том кино, где мужик под водой жил и не дышал по-нормальному. Прозвище было зачетное - Ихтиандр! Васька им гордился, так как оно напрямую соответствовало его подвигу.
      Еще несколько раз также зачетно башка кружилась в армии, когда прямоточечно в лоб прилетало от дедов и сержантов. Но там все было за дело и он воспринимал это, как урок жизни, и тут же исправлял допущенные им ошибки.
      А самый крайний раз прямо целая очередь головокружений была, но то уже были настоящие личные переживания, без чугунных батарей и сержантских кулаков.
      Горохов встретил Надюшу и встретил он ее в пригородном поезде. Ездил он за грибами в августе и вот так  просто - из леса возвращался и встретил. Она была в цветастом платочке, плотно замотанном по шее и голове, в куртке и штанах цвета хаки, аккуратно убранных в сапоги. Она улыбалась чему-то своему, по-детски, с полной корзиной подберезовиков и солонины.
      Васька тогда сразу подумал, какая она красивая и хозяйственная, раз солонину берет, в ее возрасте обычно солонину не берут, а для припоздавших пенсионеров оставляют в лесу стоять… И хорошо, что в тот момент он держался за верхнюю полку рукой, а то бы точно упал, так у него закружилась голова от Надюхиного упитанного обаяния. На сиделке девушка занимала место аккурат для двоих и не потому, что как-то руками раскинулась или корзину рядом поставила, нет, просто естественные габариты у нее такие приличные были. Она тогда не дала ему помочь ей корзинку донести, просто сказала:
      - Какой-то ты, Василий, худой и недокормленный, приходи ко мне в гости на чай в среду, я пирогов напеку.
      Так и понеслось у них… Уже через полгода они свадьбу играли и снова хорошо, что она была такая большая и основательная и крепко держала его в ЗАГСЕ, а то опять от   таких приятных переживаний и будущего семейного счастья накатило на него такое забытое  головокружение, что пожилая  регистратор даже три раза повторила: - «А теперь молодые могут поцеловать друг друга». Надя, устав ждать встречных движений от жениха, крепкой рукой, наконец, устаканила его вертикально, зафиксировала Васькину голову и поцеловала.
      А сегодня Горохов даже не знал, почему такая кабздырка случилась?
      - Горох, ты там спишь, что ли? Иди ворота открой, видишь Истомина приехала.
      Он очнулся, вздрогнул и быстро выскочил на улицу открывать ворота для машины любовницы директора, что служила на их хлебозаводе начальником лаборатории.
      Совсем нестарая «Лада» с прицепом, укрытым плотным брезентом, вкатилась на территорию предприятия, проехала мимо заводоуправления и почему-то припарковалась у цеха горячей выпечки.
      - Ты  сегодня странный. Может, кофе тебе выпить?
      Сказал Кузьмич и переключил телик на канал,  где сейчас показывали футбол.       Он хотел было ответить, что смотреть футбол скучно, и, что он просто вот так сегодня себя чувствует, но минуту поразмышлял и пошел ставить чайник на электроплитку.
      С Кузьмичом лучше было молчать. Своей коренастой фигурой, крепким лбом и улыбкой с золотыми зубами он напоминал Василию бульдога, лишь с той разницей, что у Петра Кузьмича Чеснокова слюна не текла с клыков, глаза чаще моргали и вместо короткого хвоста на жопе висела кобура с огромным «Наганом».
      - Это, как его…? Вечно они опаздывают.
      Сказал Горохов минут через пятнадцать, закончив с кружкой кофе. Кузьмич с удивлением навел глаза на своего подчиненного, не понимая, о чем тот?
      - Ты про кого сейчас?
      - Так про Истомину.
      - Во-первых, ты, Горох, тормоз, во-вторых, Истомина - это первый человек на нашем заводе. Ты ей улыбайся почаще, чтобы с премиями охрану не обижали. Понял?
      - Понял, - ответил Василий, но, если честно, он ничего не понял.
      Ну как можно любить такую высушенную аэробиками и лечебными голоданиями, расфуфыренно-каблукастую, намазанную во всех местах красками и кремами кобылу, как Истомина, для него было непонятно! Много раз он видел ее и через окно автомобиля, и  идущей по территории завода, а один раз даже совсем близко видел, когда ему поручили  что-то снести в лабораторию, он лично тогда ей в руки передал пакет. «Ну, прям, кобыла Пржевальского с выпуклыми маслами на конечностях из передачи «В мире животных» про Монголию, только какими-то дорогущими духами воняет от нее, вот и вся разница с кобылой».
      Кузьмичу в очередной раз стало грустно. Чтобы не обидеть недалекого напарника важными назиданиями, он прихватил томик Дюма и продолжил перечитывать в пятый раз «Графиня де Монсоро». Однако через десяток минут  осознал, что не может сопереживать герою, так как в напарнике его очень раздражала бестолковость и отсутствие любопытства к их такой важной специальности - «вахтер».
      «Вот раньше у меня был напарник - с ним и про «Вальтеры», и про «Наганы», и про «Макаровы» можно было трепаться двенадцать часов без умолку и, если что, на хоккей и бокс перейти. А какие книги читал -  всего Пикуля и Штирлица перелопатил! Вот мужик был! Так списали из-за этой дуры Истоминой! Пришел он как-то раз на смену с большого бодуна, а тут Истомина на своей «Ладе». Он в темноте не разглядел, кто в машине, и попросил стекло водительское опустить, чтобы убедиться, что не воры какие-то на предприятие пытаются проникнуть. Ну и морду свою туда сунул поглубже, да еще и дыхание не задержал, ну и все - в обед уже писал «По собственному желанию». А какой мужик был!»
      - Эххх! - Уже вслух простонал Кузьмич.
      - Ты это чо? - Испугался Горохов.
      - Та ничо? Скучно живем! - Как в муху махнул рукой начальник, бросил на стол графиню с ее переживаниями и продолжил. - Пойду по-большому, надолго. Не ослаблять внимание тут!
      Кузьмич вышел до соседнего цеха, где находился ближайший туалет, выбрал кабинку побольше, снял огромный ремень, стащил кобуру с ремня, чтобы огромный, еще дореволюционный «Наган» не грохнулся на пол, уселся на удобный толчок и продолжил думу думать.
      «А потом вот этого заморыша взяли на работу. Баба у него в четыре раза больше его, надо же было такую найти! Все супчики и котлеты по первому времени ему носила. Она ж его, если он возражать чо начнет, перешибет левой, даже не задумываясь! А, самое главное, никак он не поймет, как у нас работать надо, что основной заработок у нас в ночную смену! Если выезжает какой грузовик в ночь, то надо со вниманием так на водилу посмотреть и добавить грозно: - «Без досмотру пущу… Господь велел делиться». Водила, понимая, что надо, пихнет быстро мне в руку денежку. А с этим заморышем приходится все скрывать, ну зато все ночные заработки мои!»
      В это время кто-то зашел в туалет, выбрал соседнюю кабинку и тем самым прервал такие приятные мысли вохровца.
      «Ну,  черт с ним, глуповатый, зато он удобный и всегда угощает харчем!» - Продолжил Кузьмич думы, когда соседняя кабинка освободилась. - «А месяц назад, когда наш ВОХР возили на стрельбище, как он опозорил наш заводик. Сначала не мог засунуть патроны в барабан «Нагана» а потом как начал палить и каждый раз при выстреле глаза закрывает. Проверяющий смеялся, но зачет ему поставил, а как иначе-то? Тьфу, слюнтяй!»
      Вдруг через открытую форточку раздался знакомый гудок директорской машины. Чесноков подскочил, как ужаленный, и, на ходу натягивая штаны, понесся на проходную. Директора он любил пропускать, раскланиваясь лично. Уже в воротах он успел застегнуть пряжку на ремне. Директор улыбался ему и даже слегка так сделал рукой, будто старому приятелю.
      - Молодец, что меня дождался и не открыл, - поблагодарил он напарника.
      Через процедуру  открывания ворот директору Кузьмич ощущал свою значимость и считал за честь вот таким образом приобщиться к власти.
      Вообще по жизни Кузьмичу везло. Еще до армии он получил грузовые права при военкомате и, отслужив срочную, остался на Дальнем Востоке, где устроился на дальнобой и объездил все, где были дороги. Потом он женился-развелся и умотал за длинным рублем  в Петропавловск-Камчатский. Там он устроился матросом на рыболовецкий траулер и за восемь лет тяжелейшего труда и регулярной блевоты в качку сделал себе состояние, купил кооперативную квартиру и снова женился-развелся, при этом, уже будучи мудрым, состояние сохранил и, как говорила вторая жена: - «Умотал, сволочь, на золотые прииски на Колыму». На Колыме его хватило  на пять лет и, потеряв  там восемь зубов, он уехал строить какой-то завод на Тамбовщину, где снова женился-развелся, ну и, слава Богу, осел окончательно.
      На Тамбовщине его торкнуло стабильностью и радикулитом и он сытно присел на местном небольшом хлебозаводе. А что еще нужно нормальному мужику? Цветной телик «Рубин» с модной лентяйкой, музыка «Радиотехника» с большими колонками S90, нежная одинокая соседка, которая заходила к нему пару раз в неделю «на чай», ну и работа такая, чтобы не думать, где еще горбатиться в вечер? Здесь он и собирался выйти на пенсию, а, если не выгонят,  то и, будучи пенсионером, еще лет пять-семь поработать.
      День шел так себе, машин было мало, через вертушку-турникет никто без дела не шастал. Снова раздался гудок директорской машины. Кузьмич резко дернулся, хватаясь за фирменную фуражку, и тут ему дало в спину отрыжкой радикулита. Он замер, упираясь руками в стол.
      - Едрена-матрена!  Васька, беги открывай,  меня все! Скрутило!
      Тот исчез за дверью.
      - Ну как там директор?
      Сквозь стон спросил скрюченный начальник, когда коллега вернулся на пост.
      - Так это… уехал. Наверно, совсем, мне не доложил.
      Кузьмич начал очень медленно, как делают только саперы и больные радикулитом, усаживаться в старом кресле в ту позу, в которой еще как-то можно дальше жить, ослабил ремень и вдруг заорал:
      - Васька, посмотри, у меня сзади есть кобура?
      - Нет, - спокойно ответил напарник.
      - А где она?
      - Не знаю, нигде не вижу!
      Повисло тягостное молчание.
      - А когда ты последний раз меня с кобурой видел?
      После некоторой паузы он услышал в ответ:
      - Так утром еще, когда кофе пил.
      Кузьмич аж зашипел,  так ему больно от всего стало.
      - Ну-ка давай ищи везде. Я покараулю.
      За полчаса было проверено все помещение.
      - Так Вы в туалет ходили, может, тама и забыли?
      - Точно. Беги в туалет. Вторая кабинка от двери.
      Через несколько минут перед Чесноковым стоял растерянный напарник.
      - Нет, - только и смог он сказать.
      - Все. Теперь меня посадят и уволят. Вернее, сначала уволят, потом посадят.
      В спину от переживаний дало еще раз выстрелом,  у Кузьмича потекли слезы.
      - Не переживайте так, может, еще найдем?
      - Да кто же в наше время «Наган» отдаст добровольно? До конца смены молчи. Никому ни слова, я попробую сам разобраться.
      Быстро наступил вечер, на заводик пришла ночная смена. Три раза за полчаса Кузьмич охал и прихватывался за спину, он не мог даже встать со стула. Васька не знал, как помочь товарищу, и метался между воротами и турникетом, выполняя всю работу. Наконец, все, кто мог выйти с завода, вышли. Кузьмич каждого выходящего внимательно осматривал через стекло проходной и иногда задавал странные вопросы. Никаких подозрений не возникло, можно было перекусить.
      Горохов достал тушеную капусту с сосисками, которыми снарядила его Надюха, по-честному половину выложил  в тарелку начальнику и аккуратно подпихнул тому угощение. На удивление, Кузьмич быстро справился со своей порцией, после чего облизал ложку и заварил себе кофе.
      - Все, Горох, это моя последняя смена с тобой. Завтра меня под белы рученьки и в кутузку за утерю служебного оружия.
      Через час у начальника начались сильные газики от Надькиной капусты, усиленные нервами. Он бы и рад был куда-нибудь выскочить на улицу и там наподдать в атмосферу, да подлый радикулит не давал возможности лишний раз двинуться. Василий вначале терпел фантазии из кишечника старшего товарища, а потом деликатно вышел на улицу.
      - Я там подежурю, может, кто понесет  твою «нагану».
      Начитанного Кузьмича еще более скрючило. «Вот напарничек попался, даже «Наган» правильно обозвать не может».
      В темноте вдруг блеснули фары. Чем-то сильно перегруженная «Лада» с прицепом на хвосте, скрипя амортизаторами,  неторопливо подъехала к воротам.
      - Открывай давай! Чего уставился? - Раздалось из открытого окна машины.
      Истомина, злая на медлительность вахтера, поддала мотору оборотов, обозначая свое решительное настроение. Горохов даже сделал шаг к воротам, но вдруг остановился, задумался и совсем неожиданно вернулся к машине.
      - Это там… Что в салоне? Что в прицепе? - Вдруг спросил он.
      - Ты совсем обалдел! Меня не узнаешь?
      - Узнаю. Покажите накладную на вывоз груза, -  спокойно сказал вахтер.
      - Нет накладной. Я - Истомина. Ворота открой или завтра вылетишь по статье за халатность.
      - А Вы меня не пугайте, открывайте багажник и прицеп.
      Возникла минутная пауза. Наконец, хозяйка машины вышла, медленно открыла багажник и затем брезентовый полог прицепа. Там лежали мешки с мукой и сахаром.
      - Где накладная? - Абсолютно спокойно повторил Горохов.
      - Нет.
      - Значит, Вы и груз будете задержаны. Сейчас составим акт о задержании и завтра передадим все бумаги в милицию.
      Кузьмич  хотел было рвануть на улицу, но на последней фразе о милиции ему так дало в спину, что он аж захрипел от боли.
      Прекрасное лицо Истоминой перекосило от такой наглости вахтера. Она хотела было что-то сказать, но тут  Горохов нагнулся в ее машину, выдернул ключи из замка зажигания и, показав их ей, выдал:
      - Я пошел в цех за свидетелями. Эта, как его…, сейчас все бумаги составим, Вашу машину с грузом загоним в служебный гараж и эта, как его…, до утра и все.
      - Что все? - Спросила растерянная виновница.
      - Все подпишете и пойдете домой до завтра.
      Начальник все прекрасно слышал и видел на своем месте и только рычал от боли и понимания того,  что  точно сегодня его последняя смена! И почему все беды прилетают в один день: и «Наган» потерял, и этот дурак  остановил неприкосновенную личность, и измывается над ней, и радикулит сегодня, осложненный газиками?
      - Вот, сука!
      Зарычал он сам себе и заплакал от безысходности.
      То, что произошло дальше, ввело Кузьмича в окончательный ступор. Истомина вдруг очень близко наклонилась к вахтеру и, похоже, что-то прошептала ему на ухо. Потом она нагнулась в салон своей машины,  дала  Ваське какой-то сверток. Тот кивнул в ответ, отдал ей ключи, дама заскочила в машину и завела мотор. Горохов открыл ей ворота и выпустил провинившуюся на свободу. Затем он неспешно прошел на вахту и вдруг положил перед начальником кобуру с «Наганом».
      - Твой? - Коротко спросил Горохов.
      - Мой! Вот и номер сходится.
      Кузьмич удивленно  вертел родной пистолет в руках,  не веря в свое счастье.
      - Я знал, что это она взяла, - сказал Васька.
      - Откуда?
      - Это, как его…?  Когда ты послал меня в туалет, оттуда как раз шла уборщица с ведрами и шваброй. Она сказала, что в туалете авария была полдня, и вот только что толчок открыли и она ничего там не находила. Да и зачем бабке Ане твой «Наган»? А потом я ее спросил, во сколько  туалет закрыли на ремонт? Получалось, что  как раз ты был последним. Это, как его… И тут из туалета Истомина выходит и что-то такое большое несет в кармане кофты и так прям это рукой прикрывает, будто бы прячет. Вот тогда мне это подозрительно показалось и я решил эту версию исчезновения твоего «Нагана» проверить. Вот…
      Васька ясными, наивными глазами смотрел на Кузьмича.
      - А если бы ошибся, тебя бы завтра уволили.
      - Ну не ошибся ведь. Это, как его…, а обмен на украденный сахар и муку она сама мне предложила. Так и сказала: - «Я тебе ваш пистолет, а ты меня отпускаешь с грузом».
      - Никогда бы на эту гадину не подумал!
      И тут Кузьмич так вмазал рукой по столу, что сахарница уже года три как привычно прилипшая к столешнице подскочила и, упав на бок, просыпалась. Затем он растер затылок, остужая воспаленную после удара ладонь.
      - А я ведь с ней, как с человеком. Сколько же она в мою смену уже всего повывезла… Сука! Хоть бы раз я ее упрекнул, задержал! Эх! Не знаешь теперь, кому и верить! Слушай, а как это ты ее все-таки вычислил?
      - Это, как его… Мы вечерами с Надькой Агату Кристи и Шерлока Холмса читаем вслух. Надька говорит - это для меня полезно, я же в охране работаю.   
      - Ну, Василий, ты мне теперь друг!
      Подытожил сегодняшние приключении старший смены.
      Конечно же, общими усилиями Кузьмича от радикулита на какое-то время вылечили. Соседка связала ему толстый пояс из собачьей шерсти и он его носил, не снимая, даже летом. С Васькой постепенно  они стали друзьями, да такими, что хоть на войну иди. После аванса бывало они захаживали в рюмочную горло промочить.
      Про то, что Истомина тащит с завода, кто-то все-таки директору доложил, ну ее и уволили месяца через два, найдя благородный производственный повод.
      Через год Надьку привезли из роддома с маленьким Василий Василичем. Ей тогда повезло, так  как старший Василий три часа их присутствия выдержал и успел их обустроить, а потом у него закружилась голова от счастья и он грохнулся в свой одиннадцатый обморок…
      Чесноков умудрился в следующую зиму свой «Наган» еще раз в туалете потерять, уже полноценно и окончательно, за что получил строгий выговор и лишение премии на полгода. Его даже хотели было из ВОХР уволить, да директор завода заступился и   оставили его на проходной.
      Через несколько лет случились лихие девяностые и Васька по привычке ночью решил проверить на проходной машину, которую нельзя было трогать, и его убили бандиты. А Кузьмич в ту неделю болел сильно сердцем, его к тому времени уже назначили начальником охраны этого хлебозавода.
      Где-то через полгода народ начал поговаривать, что объявился в их городе Робин Гуд, который тем бандитам, что достали многих простых людей, мстил, причем, почерк был очень простой - в ночную пору он стрелял из какого-то древнего  «Нагана» прямо в сердце,  чтобы сволочь бандитская не мучилась и поскорей в ад к чертям уходила. Милиция его особо не искала, так для вида бумаги составляла. Ведь все понимали, что человек благородным делом занят.
      Как-то вечером добрая соседка, открыв своим ключом дверь,  зашла к Кузьмичу с только что пожаренными окорочками Буша. Тот сидел с початой бутылкой водки и почти не видел ни куру на столе, ни соседку.
      - Ты что сегодня такой? - Уточнила она.
      - Година у меня сегодня по другу! Убили! Хороший человек был!
      Он налил себе большую рюмку, вспомнил про соседку, направил в нее горлышко бутылки, прицеливаясь.
      - Будешь? - Уточнил для культуры, та кивнула. - За друзей. Честных и верных!
      Кузьмич достал из кармана пиджака, в котором и пришел с работы, какие-то металлические цилиндрики, расставил их перед собой и посчитал.
      - Эххх! Только пять осталось! Где еще взять, ума не приложу, такие уж лет сорок никто не делает.
      - Это что? - Уточнила соседка.
      - Это?
      Кузьмич осознал, что женщина не знает, что это такое, попытался придумать название, но не смог.
      - Это, Зоя, справедливость нашего мира! Вот такая маленькая и честная! - Он взял цилиндрик в свои большие пальцы, поднес к глазам и подытожил размышления. - Ваааще,  Зоя, это девять грамм свинца, проходная на тот свет для тех, кто не хочет жить по человеческим законам.
      Зоя ничего не поняла, только разлила остатки водки по рюмкам себе и Кузьмичу. Они выпили, она уложила его усталого и пьяного спать, а сама пошла к себе, повторяя это странное слово - «ПРОХОДНАЯ».