Глава 6. Воспоминания

«...Сейчас сидим в избушке, у печи. Готовимся ко сну».

Он перелистнул на чистый разворот, оставив его для будущих дней, и начал выводить дату, которая прожила в его памяти с леденящей ясностью.

«23 апреля. За ночь вымерзло все до последней капли тепла. Михаил перед выходом забрал из хижины лесника ружье, патроны и жалкие остатки еды... Мы тогда гадали: куда подевался сам хозяин?»

Почерк стал неровным, уголь царапал бумагу глубже.

«Вышли. Сперва Миша, оставив меня в дверях, молча обошел опушку. Потом вернулся, и мы пошли — через поля к темному лесу на горизонте».

«Не успели сделать и шага, как увидели... что-то. Я окаменел. Он схватил меня за руку, и мы медленно подошли. То, что я увидел...»

Буквы поползли, превращаясь в неуклюжие каракули.

«Обледеневшее тело. Серое. Смотрело на нас впалыми глазами, не моргая. Лежало навзничь, руки сжаты, будто в последней попытке доползти. До нас. До спасительной хижины».

Саша закрыл глаза, но образы жгли изнутри. Он снова увидел те два едва заметных бугорка под снегом. И понял.

«Я отвернулся и увидел еще два тела. Ребенок. И мать. Она прижимала его к себе так крепко, пытаясь согреть... спасти...»

Рука перестала слушаться. Слезы, которые он сдерживал все эти дни, вырвались наружу не рыданиями, а тихим, бессильным стоном. Он согнулся пополам, ткнувшись лицом в колени, и его плечи затряслись в беззвучных спазмах. В памяти всплыло не то лицо, а ощущение: тепло, запах, голос. И осознание необратимой потери, острой, как нож.

«Мама...» — вывел он, и буква «М» расплылась от упавшей слезы.

Тогда его обхватили. Сильно, почти до боли. Михаил молча притянул его к себе, прижал к груди, и Саша почувствовал сквозь свитер стук чужого сердца — ровный, настойчивый, живой. Он вцепился в Мишу, его собственные рыдания наконец прорвались наружу — громкие, недетские, исступленные. Он кричал в чужую куртку одно-единственное, израненное слово: «Мама!». Михаил не говорил пустых утешений. Он просто держал его, положив тяжелую ладонь на его вздрагивающий затылок, принимая эту боль, как принимал бы удар.

Потом они молча расселись по разным углам своего импровизированного лагеря. Михаил, лицо которого было каменной маской, с характерным щелчком вскрыл консервную банку, подогрел ее у печи и передал Саше вместе с водой. Тот ел механически, чувствуя во рту не вкус тушенки, а соленую горечь слез. Но сам факт теплой пищи в желудке притуплял остроту горя, возвращал к телу.

Михаил тем временем поднялся и начал методичный обход комнаты. Его взгляд, острый и практичный, выхватил в углу клочок ржавой проволоки. Он подошел к стене и начал с нажимом точить ее конец о камень, пока тот не заострился, превратившись в грубую, но функциональную иглу. Положив заготовку на печь, он зашагал в прихожую.

Там, в кромешной тьме, едва угадывалась шаткая лестница на чердак. Ступени скрипели под взглядом. Но прежде чем ступить, его внимание привлекло другое: на полке, в слое пыли, лежала катушка, туго обмотанная красной ниткой. Он взял ее, повертел в руках. Ярко-алая, она казалась каплей крови или последним следом ушедшей жизни в этом сером мире. О чердаке он тут же забыл. С добычей в руке Михаил вернулся к теплу печи, к своему молчаливому товарищу, к их хрупкому островку безопасности. У него был план. И теперь были инструменты.

2022