По разным поводам

Люблю математику!

Я люблю математику, и, преподавая совсем другой, сугубо технический, «грубый», как говорят эстетики от науки, предмет, отвечаю за привитие студентам любви к тем цифрам, за которыми прячется конкретная физическая выгода.
Возьмём, например, интеграл. Что это? Выучить на время сессии – это понятие можно, принять для повседневного употребления – нельзя, ибо он не отражает нужд повседневной реальности. Совсем  другое – «натуральный  ряд чисел». Во-первых, его не надо учить до конца, обычно вполне хватает первого десятка. Во-вторых, и в главных, он универсален, отвечает практически на все вопросы.
Кто ты? 1821115. А по специальности? 0305. А живёшь где? В 77-ой. Он выстраивает людей по ранжиру: если 155 – в танкисты, легко в кабине поместится, а если 180 – в артиллеристы, там сильные люди нужны, снаряды таскать да станины разворачивать. 90-60-90 – значит ты красивая. А что мы едим? Это только для неграмотных пишут: «Шпроты масляные с луком», а для грамотных  - ГОСТ и цифры. Чем длиннее, тем вкуснее.
Натуральный ряд определяет и наш социальный статут. Например – средний балл. Если его удачно скомпоновать,  можно получить красные корочки. Выгоды они особой не приносят, но кровь у завистников исправно портят.
Очень сильно влияние математики на лингвистику. «Элементарно!» - это математики придумали, чтобы объяснить бестолковым а) непонятное, б) что они бестолковые. Правда, я не смог однажды с математической точки зрения объяснить фразу, услышанную в разговоре двух студентов: «Как сдал? Элементарно!». Но тут и грамматики выкрутились изящно, придумав для этого случая легендарную фразу «Игра слов». Ещё одна трудность использования математики в быту – её вариативность.  На вопрос: «Выучил?» студент честно отвечает: «По нулям!», затем идёт и сдаёт на тройку! Общественная опасность заключается в том, что привыкнув к цифрам, студент доверительно пользуется ими во всех случаях жизни, презрительно фыркая на фигурное катание, где ловят блох, высчитывая десятые доли балла, на музыку и живопись, где цифры вовсе не являются оценочными категориями.
Математика вносит определённую путаницу и в социальную сферу. Чтобы отыскать оптимум сложившейся ситуации, надо понять, что он – максимум зависимости. А её  исследуют с помощью инструмента, которым и является именно математика. Но как пользоваться этим инструментом, учит уже не математик, а специалист, который учил когда-то математику вообще, на все случаи жизни, поэтому ему сейчас легче объяснить всё «на пальцах», приблизительно, отсюда и провалы в экономике, аварии в конструкциях и выбор окольных путей достижения цели.  И пока в ВУЗах не будет читаться курс «Математика в энергетике», «Математика в сталеварении» и т.д., а для гуманитариев «Математика слова» - нынешнее поклонение технологии «Цифры» будет буксовать и давать сбои.
Ещё из жизни: парень обиделся на девушку, сравнившую его с «неправильной дробью», а та просто имела ввиду, что у него крупная голова, подозревая, что вследствие этого тот – умница и она с ним не прочь познакомиться. Или: на лекции я заменил чисто математическое понятие слова «дробь» словом «отношение», более соответствующим смыслу, когда имеешь дело не с цифрами, а с формулами. В аудитории захихикали, и стали друг у друга спрашивать, на что это я намекаю?
Я вырос на постулатах: « Математика – царица наук», « Всякая наука – наука постольку, поскольку в ней есть математика» и пр. Я пережил эйфорию увлечения ею, я преклоняюсь перед людьми, не только представляющими себе «многомерный куб» ( совершеннейшая чушь с точки зрения обывателя), но и умеющих оперировать с ним, наслаждаюсь несбыточной прелестью апории «поверить алгеброй гармонию», но, как практик, считаю более насущной мысль «выразить математику грамматикой». Потому и ищу сторонников.

                1981 г.

Трагедия яйцеголовых


Мой брат, до сих пор работающий на электростанции, попрекает меня лёгким хлебом.
Когда малиновые комья шлака затыкают лётку и пика расшлаковщика  вязнет в них, теряя силу удара, мускулы начинают ныть и отказываются работать. Лицо горит от жара, лёгким хочется свежего воздуха вместо едких газовых струй - живёшь мгновением, каждое из которых кажется пределом жизни. Мой брат от огненной работы сух и крепок телом.
Я прошёл эту школу, но обещал вернуться в науку – и вернулся. С тех пор брат порой и попрекает меня.
Я не ворочаю глыбы шлака, я ворочаю мысли. Я учился двадцать лет, и чем больше я учился, тем мучительней и тяжелей были пласты, переворачиваемые мозгом.
От сидячей работы  я обрюзг, от постоянного напряжения воспалились глаза - приослепли  от чтения неразборчивых рукописей и мелких букв. От почти непрерывного письма дрожат руки. Для работы мне не нужно тело. Нужна голова. Моя голова ест честный, трудный хлеб.

Я учился двадцать лет. Оглядываясь на эти годы, многое оценивается иначе. Семь лет школы – это основы, на изучение которых хватило бы меньшего срока. Главное воспитание – не на уроках, а чтение  белыми ночами, без света, или с книгой и фонариком в кровати, под одеялом. Лавина впечатлений, не систематизированная, и потому – малополезная, но – багаж.
Четыре года техникума показали жизнь её трудовой стороной. Взаимодействие вещей и явлений, дающее продукт, непрерывно нами потребляемый, заставили думать. Мысли были, но не утомляли. Всё казалось просто. Неосознанные волнения, надуманные ситуации. Справедливость мира понималась через точные законы техники. Руки чесались – хотелось работать. После окончания техникума был выбор – работать или учиться. Я пошел учиться. По велению и зову души. Интуитивному, тайному, неосознанному зову, который сродни тяге алкоголика к водке.
Шесть лет института – это математизация видения мира. Количество информации постепенно переходило в качество оценки явлений техники и общественного устройства. Законы  ломались, люди – выстаивали. Труд, этот сок людской жизни, обесценивался. Один правитель губил людей, другой – их усилия. В действие шли законы больших чисел – конечные результаты способствовали нашему развитию, но какими жертвами это доставалось! Ради сока, ломались стебли.
«Чтобы строить – надо знать!...». Но те, что знали – не могли доказать администраторам во френчах и гимнастёрках,  что знать надо прежде, чем строить! Но всё-таки мы шли вперёд, вопреки. Развивающиеся мозги ворочали булыжники мысли, осколки летели во все стороны, сталкивались, дробились, сливались в лавины, а те – откалывали новые глыбы для осмысления.
Если вы ездите на городском транспорте, вы видите нас. Даже стоя, в неудобной позе, зажав локтем папку, мы читаем. В этом – наша трагедия, трагедия яйцеголовых. Разбуженный однажды мозг не может выключиться, только переключиться. В транспорте он расслабляется. Серые клетки пропускают через себя перипетии детективов и бестселлеров, привычно фильтруя поглощаемое чтиво. Привычно отмечаются и регистрируются явления, которые могут пригодиться позже. Кажется, что мозг отдыхает, чистится, но он работает. Наша трагедия и в том, что мы не умеем отвлекаться. За обедом, ночью в кровати, мозг, этот обжора, требует информации. Если её нет, он пережёвывает биты памяти, выплёвывая не замеченные, или отложенные идеи, вопросы и заметки. Тела не чувствуешь. Состоишь из одной головы, которая велика - как тело, как мир, который видишь, знаешь, за которым мерещится нечто грандиозное и непознанное.
Мозг непрерывно требует информационной подпитки: «Информация – мать интуиции!» - писал Марк Галлай, это – самое точное предвидение.
Три  года аспирантуры, годы специализации в профессии – три года рытья колодца, из которого будут пить люди. Жернов мыслей перемалывают виденье мира, отбирая то, что годится в пищу уму.
Видишь совершенство формул и несовершенство отношений. Правильность базиса уродуется субъективностью надстройки. Шаги вперёд даются в борьбе, в борьбе с самим собой и себе подобным, но думающим иначе.
Огромная бухгалтерская книга мозга чётко фиксирует победы и поражения, завоевания и потери. Мозг перед собой честен! Он видит, что можно дать людям, но тысяча мелочей, мелочей по смыслу, но таких ощутимых по сути, снижают КПД человеческой работы. Атомная бомба мозга всегда на боевом взводе, на грани критики. Нет покоя. Что он нам только снится – фигура речи.
А нас попрекают чёрным хлебом…

У подножия моды

Небо было ослепительно жёлтым, его  цвета, оттенки бродили из конца в конец какими-то язычками, косынками. Город жил как бы внутри огромного костра, и если какой-нибудь чудак задирал голову, то в самом зените ему виделось крутящееся голубое колесо – солнце. Город выцвел. От яркого солнца дома, деревья, асфальт казались серыми. Наверно так выглядели Помпеи после извержения.
Уличным движением управляли краснорожие питьевые автоматы, их никелированные оскалы плевались тёплыми струями и сердито шипели остатками газа на забывших сказать «Спасибо!». Вокруг них закручивались спирали очередей, которые мешали движению машин, надолго выключали спешивших по делам людей из осознанной жизни, разлучали влюблённых и сталкивали нос к носу знакомых, видевших друг друга последний раз на выпускном вечере.
Сквозь протуберанцы жаждущих мы пробирались от Красных ворот вниз, к Самотёке. Четыре года студенческой жизни приучили нас наплевательски относиться к мелким ударам судьбы: жаре, безденежью и плохому настроению экзаменаторов. Летнюю сессию мы уже сдали, стипендия прожигала карман, впереди заманчиво манили крендели каникул. Даже нынешнюю жару мы воспринимали как тренировку: мы собирались на всё лето на юг, и сейчас направлялись к приятелю решать назревший важный вопрос: когда и как ехать.
Собственно, как ехать – было ясно. До экспедиции, в которую мы надеялись попасть, оставался месяц, до места – 5263 километра по прямой, а в польском журнале  была недавно прочитана статья об автостопе – модном увлечении, охватившем страны народной демократии. Конечно, ни о членских книжечках, ни о призах водителям, ни вообще об этом явлении у нас в стране мало кто слышал, но попутные машины (а на наш взгляд – это основное) были, потому вопрос о способе передвижения даже не обсуждался.
Трудно было договориться о времени отъезда. Юрку ничего не держало в Москве – он готов был ехать хоть завтра утром. Я месяц назад объяснился в любви прекрасной девушке, через неделю тётка увозила её на дачу, и мне никак не хотелось ускорять разлуку. Крепче всех держался за Москву Славка. Гимнаст с ранних лет, он не мог пропустить Первенство мира, которое, на наше несчастье, в тот год намечалось в Москве именно в эти дни. Он уже купил билеты туда, и выглядел непробиваемым.
Молодость, кроме всего прочего, хороша отсутствием детерминизма. Когда мы, окончательно охрипнув, исчерпали все доводы в пользу своих точек зрения, не убедив друг друга, отъезд сам собой назначился на понедельник. А билеты на первенство мира по гимнастике, возможность увидеть Столбова, Шахлина, Муратовых, Латынину, Азаряна, Шагиняна и конкурентов-японцев мы подарили моей девушке Татьяне, взяв с неё клятву, что она опишет нам все всплески этой борьбы, все свои впечатления и переживания.
Так в июле 1958 года наш небольшой коллектив победил индивидуализм.
Славка у нас был самый рыжий. Точнее – не рыжий, а жёлто-зелёный,
Той редкой масти, которая ещё встречается разве только у кошек. Его лицо выло вылеплено властно, отчего он казался старше своих лет. Небольшая голова была крепко прилажена к широким плечам, Бриджит Бардо имела талию толще, чем у него. Короче, если бы Аполлон был ростом с Томми Коно, то это был бы Славка. Правда, у названных эталонов были нормальные  ноги. Но у Славки ноги были Ахиллесовой пятой. Не то, чтоб они ему не служили, нет! Они не были кривы, косолапы, они были даже, чёрт возьми, изящны, но – тонковаты. Из-за этого он возненавидел моду на брюки-дудочки, и единственным ему утешением было то, что ни один из его гимнастических кумиров толстых ног не имел.
Познакомились мы с ним в первый день студенческой жизни. Вчера утром мы были ещё абитуриентами, а ввечеру прочитали приказ о нашем зачислении в институт, и поэтому проснулись в приподнятом настроении. На четвёртой, ранее не занятой  койке, кто-то спал. Он спал, пока мы умывались, спал, пока завтракали, спал, когда ушли в институт.
После Славик удивлял нас не раз, но впервые – в тот день: мы пришли с лекции, а он всё спал. Это приятное времяпрепровождение было нарушено только ради совместного похода в столовую, где, за поглощением вываренной до вкуса бумаги рыбы он и получил прозвище - Трескоед, отражающее его родное место жительства - местечко Соломбалу, близь Архангельска, а также за рыбную эрудицию и соответствующие жевательные способности.
Не знаю, почему, но когда вспоминаешь хороших друзей, то в первую очередь в голову лезут анекдоты, смешные случаи и прочие не характерные и нелепые моменты. А главное, почему-то, остаётся в стороне.
Славка был талантлив, своеобразно ленив – никогда не предпринимал не нужных ему инициатив, и необыкновенно везуч. Перед экзаменом ему было достаточно раз просмотреть материал, и вся путаница цифр и формул в строгом и удобном к пользованию порядке укладывалась в его голове. Так было, если он успевал посмотреть материал. А если не успевал… . Просмотрев накануне экзамена главу о Б;ровском строении атома, он решал, что полезнее – выспаться, а на экзамене ему обязательно попадался вопрос именно об этой теории, который он и излагал с блеском.
Талантливость не сделала его замкнутым, а лень – пассивным Он легко входил в любую компанию, всегда был жизнерадостен: пел, не имея голоса и давал взаймы, не оставляя себе на обед. Он всегда делал людям добро, женщины видели в нём прежде всего друга, поэтому он до сих пор ходит в холостяках.
У Юрки не было никакого прозвища, и тому были свои причины. В его облике, поведении, манерах, привычках не было ничего ни смешного, ни знаменитого, не было той неповторимой индивидуальности, которая, будучи отмечена прозвищем, ходит за человеком по свету вторым паспортом, сразу показывая людям, что за тип бродит среди них.
Жил он с родителями, нужды не знал, и своё свободное время посвящал увлечениям. Он был охотником и собирал марки, учился музыке и неплохо бегал на лыжах, осенью начинал занятия в танцевальном кружке, а к Новому году уже прыгал вместе с нами с парашютом. Он легко начинал, пробовал и бросал очередную идею, перепробовал множество занятий, достигал в них определённых успехов, но везде оставался дилетантом, правда, по числу умений, дилетантом многофункциональным, не унывающим в любых жизненных обстоятельствах.
 В это лето его коньком стали автостоп и подводное плавание. Пока плёночка  равнодушия не подёрнула его глаз, он мог свернуть все горы на пути своего очередного хобби. Именно в таком состоянии он находился сейчас, что во многом способствовало успеху необычного предприятия, в котором я был третьим.
Сам о себе я беспристрастно рассказать не берусь. Может быть, кто-то и возьмет когда-либо на себя этот труд, найдя, что всё-таки я заслуживаю некоторого внимания читающего общества.
Что такое автостоп? Это сейчас все знают, что это такое, а тогда не знал никто, хотя использование попутных автомашин считалась обычным делом, но никак не автотуризмом. Хитрые поляки придумали, как использовать пустующее рядом с водителем место. В польских туристических клубах стали за небольшую плату продавать специальные билетики, которыми туристы «платили» водителям за определённое число километров. На вырученные средства покупали привлекательные подарки, которые в конце сезона разыгрывались между наиболее «обилеченными» шоферами.
Выгода была для всех. Туристы за небольшую плату получали удобный и практически вездесущий вид транспорта, водители – собеседников, скрашивающих им однообразный и утомительный путь, государство – весомую прибыль.
Вариации этой системы позже появились и у нас, а тогда…
Тогда мы не знали никаких подробностей. Скудость нашего бюджета воспитала в нас, если можно так выразиться, финансовую настороженность, и мы выработали следующий план: выехать на электричке (естественно, зайцами) подальше от Москвы, где шофёры не избалованы лёгкими деньгами возможных попутчиков, перед посадкой объявлять о нашей финансовой несостоятельности и, если всё же потребуют плату – не ехать. Политика эта блестяще оправдалась. Наши транспортные расходы на пути Москва – Одесса составили в старых деньгах всего 3 рубля (входные билеты на платформу Киевского вокзала), и по 2 рубля с человека на автобусе, когда мы дали 150-километровый крюк и были вынуждены вернуться к намеченной трассе. Мы на практике убедились в широте и романтичности души наших сородичей. В Киеве мы были уже через четыре дня, и запас свободного времени этому прекрасному городу, на дорогу от Киева до Одессы потратили 3 дня. Подробности этой  эпопеи подробно изложены в моей публикации «Поэма юности».               

                1984 г.