Глава 7. Клятва

Тишина нависала густой, мертвой пеленой, нарушаемой лишь треском дров в печи. Александр, не в силах вынести ее тяжесть, прошептал вполголоса:

— Извини…

Слова повисли в воздухе и упали, не найдя отзвука. «Нечего сказать», — с тоской подумал он.

Но отклик пришел — тихий, усталый, но твердый.

— Не извиняйся, — сказал Михаил, не поднимая глаз от огня. — Ты не виноват, что тебе больно.

— Но я испортил настроение… своими слезами, — Саша захлопнул альбом, как бы пытаясь запереть боль внутри.

Тогда Михаил медленно поднялся. Он отложил нитку с грубой иглой на ящик, развернулся и большими, решительными шагами пошел через комнату. Скрип половиц под его тяжелыми сапогами звучал как барабанная дробь. Он подошел вплотную, и прежде чем Александр понял что происходит, сильные руки вцепились в его свитер. Михаил не поднял его, а скорее притянул к себе, наклонившись так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его взгляд, прямой и неотрывный, буравил мокрые, полные отчаяния глаза Саши.

— Твоя история ужасна, — голос Михаила был низким, сдавленным, но в нем не было жалости, только жестокая, выстраданная правда. — В ней не было ни одного хорошего момента. Но ты не один прощался с родными. Не один видел этот хаос. — Он говорил, не моргая, словно вбивая каждое слово в сознание. — Забудь те годы. Это прошлое. Мы живем сейчас. Здесь. И мы держимся вместе. Понял? Вместе.

Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме решимости.

— Если бы у меня спросили: «Миша, бросишь ли ты его, чтобы спастись?» — я бы ответил: «Никогда. Ни за что на свете».

Они замерли, дыхание смешалось в облачко пара в холодном воздухе. Суровая маска на лице Михаила дрогнула. Внезапно он с силой, но без резкости, притянул Александра к себе, обхватив его одной рукой за голову и крепко прижав к своему плечу. Это был не просто жест утешения — это был акт утверждения, защиты, почти присвоения. Его крупная ладонь лежала на затылке Саши, пальцы впились в волосы.

— Ты не один, — глухо прошептал он прямо над его ухом. — Слышишь? Не один.

Александр замер, а потом его тело обмякло. Он вцепился в спину Михаила, в грубую ткань свитера, и снова, уже беззвучно, заплакал. Но теперь это были слезы не только боли, а странного, щемящего облегчения — будто ледяная скорлупа внутри него дала трещину, и сквозь нее пробилось живое тепло. В этом молчаливом, почти грубом объятии была правда, которая оказалась сильнее слов. Он чувствовал тяжесть руки на своей голове, стук чужого сердца через слои одежды и понимал — здесь, в этом аду, он нашел точку опоры. И это было страшнее и важнее любой любви. Это была клятва, высеченная в немоте ледяного мира.

Опустив Александра на пол и отойдя к печи, Михаил услышал за спиной тихий, но четкий голос:

— Если такая ситуация случится... я тебя тоже никогда не оставлю.

— Я знаю, — так же тихо отозвался Михаил, не оборачиваясь. Он знал.

Он вернулся к своему замыслу — созданию чего-то личного в этом безликом мире. Ему тоже нужна была книга — не летопись, а убежище для мыслей, идей, для того, что еще не умерло внутри. Из рюкзака он извлек пачку пожелтевшей бумаги, аккуратно разрезал каждый лист пополам охотничьим ножом. Действовал методично: проделал отверстия по краям стопки, ровно сложил и начал сшивать грубой красной нитью, продетой в самодельную иглу. Получился неуклюжий, но прочный самодельный блокнот.

— Готово, — в его голосе прозвучала редкая нота удовлетворения. Он показал творение Александру, и тот кивнул, слабая улыбка тронула его губы.

От дел они перешли к наблюдению за миром. За окном тьма сгустилась окончательно, поглотив последние следы сумерек. Пора было спать. Усталость, копившаяся днями, давила на плечи тяжелее рюкзаков. Михаил подбросил в печь последние поленья, и они повалились на импровизированную постель из одежды, вытянув занемевшие тела с тихим хрустом суставов. Легли на бок, лицом к лицу, колени почти соприкасаясь. В полумраке, освещенном лишь догорающими углями, Михаил видел перед собой закрытые глаза Саши, его разметавшиеся ресницы и детально — каждую царапинку на его покрасневших от холода руках, лежавших между ними. Веки Саши вздрагивали.

Стоило закрыть глаза, как звуки обрели власть. Они вырастали, наполнялись объемом и смыслом. Потрескивание дров в печи превращалось в далекие взрывы. Стук снежинок в стекло — в настойчивую дробь чьих-то пальцев. А над всем этим висел таинственный, непрекращающийся шорох — не то на чердаке, не то за стенами, не то под самым полом. Казалось, будто сам дом, разбуженный их присутствием, начал тихую, неторопливую жизнь. Шорохи, скрипы, неуловимые перемещения в темноте. Царство холода и одиночества дышало под ними и над ними. Александр, уставший до предела, вскоре перестал слышать этот навязчивый хор, погрузившись в тяжелый, бездонный сон.

Михаил же не спал. За внешним спокойствием бушевал водоворот мыслей. Он приоткрывал один глаз, изучая в темноте лицо мальчика. Во сне черты Александра смягчались, становясь беззащитными и бесконечно далекими от ужасов яви. И мысли накатывали, одна мрачнее другой: Сколько еще дней? Месяцев? Лет? Через что нам предстоит пройти? И сколько раз? Выдержит ли он? А самый страшный вопрос, леденящий душу: А если я паду? Что будет с ним? Что он сделает один?

Перед внутренним взором встала четкая, невыносимая картина: его собственное тело, закоченевшее на снегу, и Александр рядом, с глазами, в которых застынет не просто горе, а окончательная потеря чего-то человеческого. Михаил резко открыл глаза, глотая ледяной воздух. Его взгляд упал на тонкие, теплые пальцы Саши, лежащие так близко. Он осторожно, чтобы не разбудить, взял эти руки в свои, сжал с такой силой, будто хотел влить в них всю свою решимость, всю свою волю. По его виску скатилась тяжелая, горячая слеза, впитавшаяся в грубую ткань пальто. Он прижал ладони Саши ко лбу, прошептав в темноту обугленным от усталости голосом:

— Я всегда буду рядом.

Его губы коснулись костяшек пальцев — не поцелуй, а печать, обет, скрепленный теплом дыхания и солью слезы. Ночь тянулась бесконечно, давящая и долгая.

Его разбудил холод — острый, пронизывающий, подкравшийся к ногам, несмотря на носки и плотные штаны. И одновременно — маленькое пятно тепла на груди. Александр во сне придвинулся вплотную, уткнувшись лицом в его грудь, обвив его рукой и ногой, дыша ровно и глубоко. Михаил не стал его будить. Он осторожно приподнял голову. Печь потухла, в доме стоял предрассветный, колючий холод. Но за окном — за маревом морозных узоров — горел ровный, ослепительно-белый свет. Ночь кончилась.

Наступило утро.

2022