Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 80

ГЛАВА ВОСЬМИДЕСЯТАЯ

Мы возвратились в нашу парижскую квартиру ровно через десять дней после отъезда. Мы оба были счастливы, или казались таковыми. Счастливы потому, что эта поездка состоялась, или же счастливы потому, что она закончилась, так или иначе, настроение у нас обоих было превосходное.

Мсье Шатерен был осведомлён о дне нашего возвращения, так что он успел подготовить сюрприз. Через пару часов после нашего приезда к нам пришёл посыльный, который доставил двадцать экземпляров авторских книг.

– Давай скорее откроем и посмотрим! – воскликнула Виолетта.

– Прошу тебя не прикасаться к ним, – возразил я. – Это дурная примета. Я открою первый экземпляр этой книги не раньше, чем, по меньшей мере, двести экземпляров будет продано. Лучше было бы подождать до продажи пятисот экземпляров, это в большей степени соответствует моему статусу. Но, так и быть, откроем, как только издатель сообщит о второй проданной сотне.

– Не знала я, что ты такой суеверный! – ответила Виолетта.

– Неужели ты не читала моей серии про графа Калиостро? – спросил я. – А роман «Предсказание»? Ведь ты же обсуждала его со мной! А «Две Дианы»? А «Королева Марго», наконец? Там везде присутствуют прорицатели.

– Я думала, что это – другое, проговорила Виолетта задумчиво. – Писать о сбывшихся пророчествах, это же не обязательно верить в них самому.

– У меня всё иначе, – настаивал я. – Я никогда не пишу о том, во что не верю сам. Даже самые невероятные события, которые я описываю, сначала происходят в моём воображении, и я верю в их истинность, или, как минимум, в то, что они вполне могли бы случиться именно так, как я их описываю. Если я не верю в своих героев и в события с ними, я не пишу о них ни строчки.

– Что ж, ритуалы такого маститого писателя, как ты, следует соблюдать, – согласилась Виолетта. – Даже если они ошибочны, они работают, и это главное.

– Именно так, – сказал я.

Мы распаковали вещи, привели себя в порядок и отправились обедать в наш излюбленный ресторанчик неподалёку.

День в Париже после десятидневного отсутствия прошёл как один миг.

Под вечер тот же посыльный доставил письмо, что по его сведению раскуплено уже более четырёхсот книг.

– Что ж, теперь мы можем распаковать эти книги, – сказал я.

Я развернул пачку. Книги были перевязаны широкой тесьмой, на обложке значилось только моё имя и заглавие «Юность мушкетёров».

– Я всегда развязываю ленточку, никогда не разрезаю, – сказал я.

– Тоже традиция? – спросила Виолетта с явной иронией.

– Скорее просто привычка, – ответил я.

Кажется, я потянул не за тот конец. Узел затянулся сильнее, и чтобы его развязать понадобилось приложить немалое терпение.

– Может быть всё-таки разрежем? – спросила Виолетта, как мне показалось, скорее со злостью, чем с нетерпением.

– А почему ты так нервничаешь, дорогая? – спросил я. – В чём дело? Если ты настаиваешь, мы можем разрезать, конечно, но мне было бы намного приятнее всё-таки развязать. Обожаю вид развязанных ленточек. Это придаёт распаковыванию подарков и достойных наград за труды особый вкус.

– Нет, Дуду, я не нервничаю, – сказала Виолетта нерешительно.

Я посмотрел внимательно в её глаза.

– Нет? – спросил я. – Ну, значит, я ошибся, извини.

– Чёрт! Я так не могу! – воскликнула, наконец, Виолетта. – Подожди, не развязывай. Ты должен это знать. Всё равно ты об этом узнаешь.

– О чём я узнаю? – спросил я.

– Вот об этом, – сказала Виолетта, протянув мне листок, на котором был текст, написанный не её почерком.

Я прочитал на нём следующее.

«Знаменитый писатель Александр Дюма уличён в плагиате. Его так называемая новая версия пьесы для театра под названием «Юность мушкетёров» является плагиатом. В этой пьесе господину Дюма не принадлежит ни единой строчки, разве что, может быть, он внёс незначительные редакторские правки, которые вносят корректоры перед набором книг. Книга, которая вышла сегодня достаточно большим тиражом, существенно превышающим обычный пробный тираж, поступила к издателю месяц назад. Между тем, этот роман написан за шесть месяцев до этой даты другим автором, имя которого известно главному редактору нашей газеты. Этот автор принёс в издательство прошитую копию, на которой дата и подлинность рукописи заверяется нотариусом. Наша редакция сличила текст рукописи и упоминаемой книги и мы находим их полностью идентичными. Это позволяет нам совершенно определённо обвинить Александра Дюма в плагиате».

– Это будет опубликовано в сегодняшней вечерней газете, – сказала Виолетта.

– Сколько тебе заплатил за эту гнусность, которую ты сотворила со мной, этот жалкий завистник Лёсурнуа?  – спросил я.

– Откуда ты знаешь его имя? – удивилась Виолетта.

– Нетрудно было догадаться, – ответил я. – Никто кроме него на подобное не способен. Что ж, он меня не удивил. Но мне очень интересно, за какую сумму ты согласилась сыграть со мной эту шутку?

– За сумму, достаточную для того, чтобы прожить безбедно десять лет, – ответила Виолетта. – Умоляю, не обижайся, Дуду!

– Мадемуазель Паризо, прошу вас называть меня «мсье Дюма», – холодно ответил я.

– Дуду, дорогой, не поступай со мной так! – взмолилась Виолетта. – Ведь я люблю тебя! Я же не знала, что я тебя полюблю!

– Но ты лгала мне, что полюбила меня за мои книги, – напомнил я.

– Это чистая правда, Дюма! – настаивала Виолетта. – Я люблю тебя как автора всех твоих романов и пьес! Я очень люблю тебя! Но я не знала тебя, как человека, как мужчину! К тому же этот план привёл к тому, что мы вместе. Разве это плохо? Прости меня! Дюма, я по-настоящему полюбила тебя! Если ты меня не простишь… Я не знаю, смогу ли жить. Во всяком случае, я никогда не буду счастлива.

– Мне кажется, ты совершенно права в отношении образа Миледи, – сказал я. – Шарлотта Баксон должна была быть списана с тебя. Такая ангельская внешность, такая ослепительная юность и такая испорченная душа. Во всяком случае, кому ещё и играть её, как не тебе?

– Дюма, не говори так! – умоляла Виолетта в отчаянии. – Почему ты не веришь мне, что я действительно полюбила тебя? Разве ты не получил достаточно доказательств моей любви?

– За те деньги, которые я на тебя потратил, я мог бы получить впятеро больше подобных доказательств от девиц, прогуливающихся возле Версаля, – ответил я. – Зачем тебе моё прощение? Разве тебе нужен поверженный титан? Разве не моего падения ты добивалась?

– Ведь это всего лишь шутка! – сказала Виолетта. – Разве критики не ругали уже твоих пьес? Скандал делает художника только ещё более знаменитым, разве не так?

– Я не художник, я писатель, – ответил я.

– Я имела в виду любую творческую профессию, – уточнила Виолетта.

– Обвинение писателя в плагиате может полностью разрушить его карьеру, ты не думала об этом? – спросил я, заглядывая в её глаза.

– Прости… – прошептала Виолетта и бросилась на кровать в отчаянии закрыв лицо руками.

– Для чего тебе моё прощение? Что тебе от того, прощу ли я тебя, или нет? – продолжал допытываться я. – Разве не безразлично тебе было моё мнение о тебе тогда, когда ты согласилась на эту подлость? И разве не безразлично оно будет тебе теперь, когда мы, безусловно, расстанемся?

–  Нет, Дюма, не бросай меня, пожалуйста! – проговорила она с ангельским выражением лица и ровно таким же ангельским голоском.

– Спасибо тебе, Виолетта, – ответил я. – Спасибо тебе за то, что ты показала мне, как легко низкая душа прячется за ангельской внешностью. Ты показала мне, как просто ангельский голосок заставляет верить той, которая уже дважды обманула. Я искренне признателен тебе за этот урок.

Мы молчали долго. Вероятно, Виолетта раздумывала, что будет дальше. Она полагала, что я немедленно выгоню её прочь.

Я вернулся к стопке книг. Руки у меня отнюдь не дрожали, я легко развязал ленточку, взял верхнюю книгу из пачки.

– Хочешь ли ты, чтобы я надписал эту книгу для тебя? – спросил я. – Какую дарственную надпись выберем? «Любимой женщине, которая так и не стала матерью моего ребёнка»? Я полагаю, ты принимала специальные лекарства для того, чтобы это не случилось? Или, может быть, лучше написать «Той, кто украла моё сердце и открыла мне глаза на образ героини моего романа»? Это было бы подобающим посвящением. Впрочем, может быть я просто напишу «Виолетте на память вместе с моим прощением»?

– Дюма, ты прощаешь меня? – воскликнула Виолетта.

– Безусловно, столь юная и прекрасная девушка, как ты, может рассчитывать на прощение любого мужчины, если он не камень, – ответил я. – Скажи, негодяй Лёсурнуа заплатил тебе вперёд или обещал заплатить лишь в случае успеха?

– Боже! Почему тебя это интересует? – в отчаянии спросила Виолетта. – Хорошо, если ты так уж хочешь знать… Он дал мне лишь десятую часть, остальное заплатит после выхода этой заметки в газете.

– Ну, значит, на год безбедного существования у тебя деньги есть, а вместе с моими подарками и тем, что я заплатил за твои труды, тебе хватит на три-четыре года, – прикинул я. – Постарайся за это время найти себе пристойную работу. Когда я говорю «пристойную», я не имею в виду продажу собственной души. Если уж тебе хочется продавать что-то своё, лучше продавай тело, это не столь гадко, хотя категорически я не советую тебе эту профессию. Найди работу секретаря. Ты – замечательный секретарь, но избыточно активный. Научись ограничивать свои функции теми, которые оговорены в контракте. До конца месяца квартира оплачена. Живи здесь. Я сегодня же съезжаю, а не позднее чем завтра я пришлю за моими вещами. Чернильный прибор оставь себе или продай, или подари своему новому работодателю.

– Ты уйдёшь прямо сейчас, Дуду? – спросила Виолетта. – Ты не веришь, что я тебя люблю?

– Я верю, что ты думаешь, что могла бы, может быть, полюбить меня, если бы не нанялась ещё раньше на эту позорную работу, – ответил я. – Да, я уйду сейчас и прошу простить меня...

– Мне не за что прощать тебя, Дюма! – воскликнула Виолетта.

– Ты не дала мне договорить, – продолжил я. – Я прошу простить меня за то, что поломал твой бизнес. Лёсурнуа ничего тебе не заплатит, потому что эта заметка не выйдет. Редактор газеты не получит доказательств этого обвинения. Моя книга уже вышла и раскуплено более четырёхсот экземпляров. Это – моя книга, а не твоя. Взгляни.

Я открыл наугад книгу и положил её перед Виолеттой.

– Это новая, отредактированная мной и исправленная версия моей прежней пьесы, – сообщил я. – Я редактировал свою рукопись ночами, пока ты спала. Забыл предупредить, что я с возрастом стал очень мало спать. Возможно, это от того, что я пью слишком много кофе. Именно на неё Шатерен и выдал мне аванс, о чём мы договорились раньше. Именно её я отнёс ему в заранее согласованный срок. У меня всё в порядке с памятью, мне не требуется секретарь, чтобы напоминать мне о заключённых мной контрактах и о контрольных датах к ним. И я никогда не был и не буду плагиатчиком. Я предлагаю издательству только свои собственные книги, написанные мной. Если я и сотрудничаю с кем-то, то их вклад заключается в разработке незначительных линий и описании исторического фона, я тебе об этом уже говорил. Но и при этом они лишь пишут общую канву. Излагают суть исторического фона. С таким же успехом я мог сам сделать выписки из энциклопедий или исторических справочников, но мне жаль тратить время на такой нетворческий труд. Кроме того, я всегда предлагал таким помощникам быть моими соавторами, но по коммерческим соображениям они отказывались от этого, о чём мы всегда составляли договора, заверенные нотариально. Никто в целом мире никогда не посмеет обвинить Александра Дюма в плагиате. Я не занимался подобным и никогда не буду заниматься. Скорее я умру от голода, чем соглашусь на такую низость.

– Но ведь Шатерен приходил за пьесой, и я отдала ему ту, которую мне дал Лёсурнуа! – воскликнула Виолетта.

– Я попросил его разыграть эту сценку для меня, а мою книгу он получил за день до этого, – пояснил я. – Когда ты предложила мне издать нашу совместную книгу и подложила мне полностью готовый экземпляр, да ещё и вдобавок у тебя оказался второй экземпляр, полностью тождественный первому, где лишь добавлены были некоторые помарки, я понял, что эта пьеса была написана ещё до того, как мы с тобой встретились. Я вмиг разгадал твой коварный замысел. Я даже заподозрил Лёсурнуа в авторстве этой задумки. А когда я увидел, какими взглядами вы обменялись с ним, когда мы выходили из театра, когда он демонстративно не подошёл ко мне и не поздоровался, хотя всегда делает это если мы с ним не одни, мне стало всё понятно.

 – Дюма! Ты намного сложней, чем я думала! – сказала Виолетта то ли с отчаянием, то ли с восхищением, а скорее со смесью обоих этих чувств. – Если бы я только знала! Если бы я знала, что ты – не старый ворчливый плагиатчик, а столь живой душой и телом мужчина, что я полюблю тебя…

– Ты всё равно довела бы своё дело до конца, – ответил я. – Я не буду делать надпись на экземпляре для тебя. Оставь её у себя в память обо мне, но дарственная надпись будет излишней. Остальные книги я забираю. Ключи оставляю на столе. Прощай.


Сказку мне рассказать позволь,
А ты послушай сказочку эту.

Создал зеркало злобный Тролль
Осколки его разлетелись по свету.

Если осколок в твой глаз попал,
Он зренье твоё одурманит.
Если до сердца он достал,
Сердце холодным станет.

Если в ухо осколок попал,
Ты только плохое слышишь.
Если же он в носу застрял,
Вонять будет всё, чем ты дышишь.

Не ведаю где, и с кем, и когда
По холоду ты гуляла.
Но вижу: случилась с тобой беда,
Много осколков попало.

Дыханьем руки твои согревал,
Твой лёд растопить старался.
В глаза и в уши тебя целовал,
Щекой к тебе прижимался.

Но жизнь – не сказка. Всё сложно тут.
Осколки в тебе не тают.
Похоже, они своей жизнью живут
И в сердце твоё проникают.

Чтоб в сердце твоём одолеть мороз
Уже никаких не хватает слёз.


ЭПИЛОГ

Читателя, возможно, интересует дальнейшая судьба Виолетты? Нашла ли она достойную работу? Может быть она пришла в театр и в действительности сыграла Миледи в моей премьере? А может быть, мы помирились и жили вместе долго и счастливо? Как я отомстил негодяю Лёсурнуа? Не наложила ли на себя руки Виолетта по причине большой любви ко мне? Или, может быть, как героини многих любовных романов, она заболела какой-то болезнью, которая вытягивала из неё жизнь капля за каплей, отчего она стала бледной, хрупкой, истончённой, с глубоко запавшими глазами, и, орошая слезами подушки, тихо скончалась после того, как добрый священник исповедовал её, отпустил ей грехи и совершил обряд причастия?

Не ждёте ли вы от меня описания скромной могильной плиты под покосившемся деревянным крестом, в окружении ландышей и фиалок, на холме с видом на речную излучину?

Читатель, ничего этого не будет. Не приписывай мне автобиографического романа. Виолетта – плод моего воображения. Я предупреждал тебя, дорогой мой читатель, что я, Александр Дюма, никогда не писал романа с названием «Роман о Виолетте».
 
Вспомни, я сообщил тебе, что роман, известный ранее как плод воображения маркизы де Маннури д’Экто, ушлые издатели приписали мне без всяких на то оснований. Они отыскали в моей биографии случайную кратковременную связь, что позволило им настаивать ко всему прочему ещё и на том, что этот роман полностью автобиографичен.

Наивный, доверчивый читатель! Хотя я люблю тебя за твою доверчивость, прости, но я должен тебе напомнить, что данный роман является лишь демонстрацией того, что написал бы я, Александр Дюма, если бы я увлёкся тем же самым сюжетом и решил бы написать на этот сюжет свой роман. Сопоставьте этот роман с тем, который написала маркиза де Маннури д’Экто, и вы, надеюсь, заметите разницу.

Виолетта существовала лишь в моём воображении, все её реплики придумал я за неё, как и ту совершенно иную пьесу с тем же названием «Юность мушкетёров», как и более известная моя пьеса по мотивам романа «Три мушкетёра».

Эта пьеса была лишь виньеткой на моей шуткой размером в восемьдесят глав. Если хочешь, читатель, я ознакомлю тебя с остальными действиями этой пьесы, но помни, что написана она не выдуманной мной Виолеттой Паризо, а мной самим, Александром Дюма. 

Что касается завистливого автора Лёсурнуа, это тоже полностью вымышленный образ, и, предупреждая критиков, скажу определённо, что он не является также и собирательным образом. Среди нас, писателей, встречаются люди разные, но никогда мы не враждуем настолько, чтобы замыслить подобную подлость. А даже если бы нашёлся такой шутник, он не потратился бы на свою шутку такой суммой, на которую девушка с запросами выше средних могла бы жить десять лет. Даже я не мог бы позволить себе такие траты в угоду личным амбициям или для того, чтобы угомонить свою зависть. Нет, нет и нет, таких писателей во Франции нет и не ожидается.

Уж если писатель замыслит шутку, то она лежит в области словесной, а не в области материальной и меркантильной. А если наш брат писатель замыслит кому-то отомстить, он напишет фельетон, или эпиграмму, или шуточную эпитафию, или басню – это смотря по умению.

Нет, друг мой, мы, писатели, агрессивны только на словах. И я желал бы, чтобы имел все основания сказать то же самое о современных мне политиках.

На этом я прощаюсь с тобой, мой дорогой читатель, и желаю тебе получать удовольствия от моих книг.

Я написал последнюю строку и отложил перо. Правильно я сделал, что вернулся в Ивелин. Здесь легко пишется.

В двери постучали…

На пороге стояла Виолетта.

– Дюма! Ты ведь сказал, что простил меня?

– Кажется, да…

– У нас впереди ещё много счастливых дней, – прошептала она мне на ухо.  – И ночей тоже.