Массажист. Сердце матери

Юра вышел на улицу, хлопнув дверью мягко, но окончательно. Воздух был зимний, плотный, как мокрая вата. Улица — тёмная, фонари кое-где, редкие машины, редкие прохожие.

Он пошел — без цели, без маршрута, просто шёл, как будто каждый шаг — это шов, который удерживает его от разрыва.

Мысленно он всё ещё слышал её голос. "Ну что тут такого…"

Он усмехнулся.
— Да ничего, Иришек. Всё в порядке. Мелочь. Всего лишь немного измены, чуть-чуть предательства. Подумаешь, семейная жизнь.

Он проходил знакомые дворы, чужие парадные, какие-то ларьки, всё казалось одновременно близким и враждебным.

На пересечении двух улиц он вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и удушающее — злость, ярость, бессилие. Он огляделся — и, не думая, пнул чугунную урну у скамейки.

— С*ка! — вскрикнул он сквозь стиснутые зубы.
Острая боль пронзила ногу. Он охнул, прикусил губу. Это подействовало отрезвляюще. Он остановился, выдохнул, прислонился к столбу. Постоял так минуту, другую. Потом огляделся.

Рядом — знакомые пятиэтажки. Он узнал здание с облупленным козырьком и белыми пластиковыми окнами.

Родительский дом. Пятый подъезд. Пятый этаж. Всё ещё пахнущий той самой, прошлой жизнью, от которой он когда-то ушёл.

Он зашёл в подъезд, поднялся по лестнице. Дошёл до двери. Постоял. Вдохнул. Нажал кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу. Мама — в домашнем халате, с неубранными волосами, удивленно и настороженно.

— Юрочка?.. Что случилось?
— Мам, можно я переночую? Потом расскажу. Ладно?

Он прошёл мимо неё, слегка пошатываясь. Пахло шампанским, потом, улицей. Он прошёл мимо кухни, дальше, в комнату, которую когда-то делил с братом.

Блат мирно спал на своей кровати у окна. Всё почти как прежде: старые обои, шкаф, табуретка, стол.

Он упал на свою заправленную кровать, не раздеваясь. Заснул сразу. Сон был тяжелый, вязкий, как болотная вода. Пьяный. Без сновидений.

Мать стояла в дверях, растерянная. Сердце щемило. Что-то случилось — она знала, чувствовала каждой жилкой.

Она подошла, тихо сняла с него ботинки, потом куртку. Раздела его аккуратно, как маленького. Накрыла пледом. Провела ладонью по волосам.

 — Сынок… что же у тебя там...

Пошла на кухню. Долго сидела. Смотрела в одну точку. В окно. В никуда. Не могла уснуть.

Она думала о своём. О женском.
О Юре.

О том, как рано он ушёл из дома, потому что не мог видеть отца в подпитии. Потому что хотел быть другим. И стал.

Он не стал инженером, не пошёл в университет. Но был умным, тонким, целеустремленным. Справлялся со всем сам.

А сейчас — вот он, дома. Сломанный.
Как будто снова мальчик. Только с разбитым сердцем вместо разбитой коленки.

— Ладно, — прошептала она в пол, — утро вечера мудренее…