Обыденность 2

Путь взращивания подлинности предельно прост и лёгок:
усмирить сердце и остановить мысленные потоки —
вот и вся работа.



Глава 1

Он откинулся в кресле и посмотрел на часы. Только после наступления полуночи он обычно приходил в себя.
— Что же ты делал до этого времени?
— Спал в сне-страдании(я).
— Этот сон автоматически ведёт к страданию…
— Почему?
— Ты привязываешься к внешним благам, обстоятельствам и собственным страстям. Проснись! Взгляни, как много времени ты уже потерял!
— Но от чего проснуться, я не понимаю?..
— Проснуться от бесконечной болтовни и спешки…
— От постоянной работы говорятора, который не даёт мне опомниться ни на секунду?
— Конечно, это то, что находится в твоей власти, в отличие от многого другого. Проснувшийся человек больше не ищет истину мирской и духовной жизни вовне.
— Что такое истина мирской суеты?
— Бесконечно громоздить на своём пути мысли и желания, придуманные дела и ситуации, как будто бы постоянно находишься в том самом кинозале в пещере, и у тебя в руках расписание фильмов на всю твою жизнь. Как говорил один из философов, ты — душа, несущая тело. Пока ты сливаешься воедино с глиняным сосудом, которым тебя на время одарили, ты обрекаешь себя на рабство и страдание. Начало философии — осознание слабости своего ума-говорятора в отношении необходимого.
— А истина духовной суеты?
— Ты должен постоянно сам решать, что твоё и что не твоё. Ты душа, которая пришла в этот пыльный мир ненадолго. Пытаясь менять то, что не нужно, контролировать мир, ты неизбежно порождаешь страдания, считая, что только на тебя может свалиться кирпич.
— Контролировать неконтролируемое?
— Проще исправить свои желания и избавиться от мыслей, это, кстати, самое простое, что может быть. Дальше — только сложнее.
— Неужели спасение всей вселенной?
— Что-то в этом духе, но тебе, конечно, ещё слишком рано даже говорить об этом.
— Получается, что нужно встряхнуть спящего, чтобы он понял тщету своих занятий?
— И научиться охранять свою свободу. Пора, кстати, уже собираться пить кофе, или ты всё забыл, увлекшись говорятором…
— Конечно, ты знаешь, мне даже бывает сложно выйти из дома, потому что это болото так сильно затягивает в себя.
— Ты позволяешь крошечной части бытия затянуть тебя в псевдоогромный мир ума-говорятора? Дурак, давай одевайся…

Глава 2

Молчание охватило его только в три часа ночи. Сначала он не очень понял, что это такое, — просто потому что уму нечем было заняться. Потом он почувствовал уставшие ноги, гудящую голову и общее напряжение, которое гуляло по телу туда-сюда.
Так происходило со многими клопунпайцами перед сном: они просыпались, чтобы сразу же заснуть, кладя свои головы на подушки.
Если бы не криокапсула на корабле, то эта жизнь казалась бы ему бесконечной, но, к счастью, она была коротка. Ему даже было неудобно задавать себе вопрос о том, что он делал всё это время.
— Время? Я? Делал? Спал? Но где и как???
— В компании говорятора, конечно…
— Сон в компании услужливого говорятора. Процент приобретения опыта при этом, конечно, минимальный. Значит, они вообще не догадываются, что спят, настолько силён этот коварный змей.
Фантазии закончились. Нечего планировать, разве что поход за кофе и сон. Ему казалось, что делать что-то важное ему как раз мешал его говорятор, который отказывался погружаться в высокое, потому что, видимо, никогда не был предназначен для этого.
— Да, ты забываешь, что он часть всеобщей машины, которая призвана проникать в головы и сердца людей, но, конечно, совсем при этом не претендует на вселенский разум. Общее клопунпайское поле хаоса мыслей, чувств очень сильно и грязно.
— Ещё бы. В меня вечно залетает не только условно своё, но и вообще что-то чужое. Поэтому, видимо, мне так и тяжко. Бесконечная мыслепродукция — всё равно что рубка мяса в цеху. Живём в матрице говорятора, да и только.



Глава 3

Вчера целый день он боролся с демонами и понял, что в результате они всё-таки победили его. Поэтому домой тело пришло уставшим, голова отключалась, как будто глох мотор двигателя. Он пытался хоть что-то делать до полуночи, но дневной человек никак не хотел отпускать его. Качество внутреннего состояния ничему не соответствовало. День был посвящён механической гонке говорятора за тем, чтобы сам день прошёл как можно быстрее. Голос постоянно звучал в голове…
— Как люди вообще выживают на этой планетке? Зачем они тут так живут? Ничего нельзя унести с собой, всё постоянно меняет свою полярность, и Царство Божие остаётся так же далеко, как и было от рождения к рождению.
— Ты задаёшься вопросами, на которые ещё тысячелетия назад был дан ответ. Помню, что я ждал тебя на корабле, когда ты всё ещё страдал на Клопунпае. Я слетал поболтать с Сенекой, Эпиктетом и Эмпедоклом, и они рассказали мне много интересного. Где моя записная книжка, сейчас прочитаю:

«Представь себе, друг мой, не море, бушующее против скал, а душу, бьющуюся о саму себя. Это она и есть. Усталость, о которой ты говоришь, — не слабость тела, но изнеможение разума, который не правит, а гоним. Он мечется меж прошлым, что уже не изменить, и будущим, что ещё не наступило, меж надеждами и страхами, меж сожалениями и алчностью. Он разрывается на части, и каждая часть тащит его в свою сторону.
Ты утомлён не множеством мыслей, но их беспорядком. Как больной в горячке видит мираж за миражем, так и ты, позволив впечатлениям мира поселиться в тебе без разбора, породил в себе хаос. Истинный покой — не в безмыслии, но в порядке. Перестань быть ареной, на которой сражаются чужие страсти. Собери себя воедино. Спроси: что из этого в моей власти? И ты увидишь, что твои мучительные мысли — лишь тени вещей, не принадлежащих тебе. Даже река, полноводная и быстрая, не устаёт течь. Устаёшь лишь ты, кто пытается противостоять её течению всем своим. Отступи на берег. Перестань бороться с призраками».
Сенека

«Что говорит человек? "Мои мысли утомляют меня". Но нет, не мысли. Утомляет тебя твоё собственное согласие с ними. Ты подобен псу, которого дразнят дети: он бросается на каждую палку, что ему кидают, и к вечеру падает без сил. Но кто виноват? Дети или его собственное невежество, заставляющее его считать каждую палку настоящей костью?
Внутри тебя есть то, что даёт оценку — твой разум. Но ты позволил ему стать не стражем, а слугой каждого приходящего впечатления. "А что, если...", "а как же...", "почему они..." — и ты бежишь за каждой из этих картин, даёшь ей силу, кормишь её своим вниманием. Разве удивительно, что ты измождён? Ты взвалил на себя ношу всего мира.
Примени различение. Мысль пришла? Скажи: "Ты — всего лишь впечатление, а не то, чем кажешься". Не соглашайся с ней, не отрицай — просто отметь и отпусти. Ты устал, потому что хочешь невозможного: чтобы все вещи были такими, как ты задумал. Исправь желание. Пусть мысли приходят и уходят, как листья по течению реки. Твоё дело — не хвататься за каждый лист».
Эпиктет

«Слушай, смертный, закон четырёх корней! Твоя душа — не монолит, но смешение Огня и Воздуха, Воды и Земли, сплавленных силой Любви (Филия). А ныне ты под властью Распри (Нейкос), что разрывает связи.
Твой поток мыслей — это не поток, а схватка. Огонь рвётся ввысь, к божественному свету, порождая безумные фантазии. Тяжёлая Земля тянет вниз, к унынию и прошлому. Вода растекается в сожалениях, Воздух кружится в пустых тревогах. Они более не слышат друг друга, и нет меж ними гармонии. Их битва в твоей груди и есть та усталость, что ты зовёшь.
Ты утомлён, ибо забыл, что ты — частица целого, отщеплённая и жаждущая воссоединения. Твои мысли мечутся, как путник в пустыне, что видит миражи, ибо ищет источник не вовне, а в себе, но не находит, ибо ищет разделённым. Успокойся. Дай Любви вновь стянуть враждующие элементы. Пусть Огонь даст свет, а не жар, Земля — устойчивость, а не груз. Познай, что всё, что рождается и кружится, — лишь смешение и разложение корней под действием двух сил. И твоя усталость есть крик разъединённой души по утраченной цельности».
Эмпедокл

— Ничего ты себе развлекался. Понятно, что вечным фоном существования — мирской суеты, жизни и смерти, юности, старости и взросления — всегда выступал говорятор с его заскоками, адаптированными под местный климат, страну, пол и время от рождения Спасителя.
— Ещё к тому же всё очень циклично. Ты мог не один раз попасть и в средневековье, и пережить не раз войну, и потом, конечно, снова попасть в то же самое время. На КП время и история всегда были очень цикличны. Она создана как “планета” повторений, в которой прописано колесо истории. Ты же слышал про юги, четыре цикла, всё повторяется снова и снова достаточно однообразно. Так что души рождаются снова и снова, попадая в тот же лес — тропический, пустынный или из стекла и бетона.
Говорятор создал свой добровольный плен и ад для людей. Это была и обыденность, и суета, и ещё чёрти знает что, потому что хотя божественный замысел и читается в точеных греческих профилях, облагороженных макияжем лицах, то всё остальное отчаянно далеко от совершенства.
— Но когда жизни клопунпайцев начинали подходить к своему логическому концу — мыслей, желаний, суеты, — когда они уже не казались чем-то важным и необходимым, когда задор говорятора надоедал… Когда душа и тело начинали готовиться к окончанию своего очередного жизненного пути, подкидывая задачки для ускорения и принятия той самой реальности, которая десятилетиями проносилась мимо…
— Это тоже встроили в цикличность, — сказал рыжий кот, — чтобы хоть один на миллиард осознал, что жизнь — это бесконечное циклическое наказание с говорятором до конца времён… если не пытаться выбраться…
Если вовремя не обратиться к себе, то мир может показаться адом, а жизнь — бесконечным наказанием. Ну, это, конечно, после того, как ещё пару жизней ты лениво поразмышляешь над этим в компании своего говорятора. Обычные клопунпайцы идут своим путём и страдают фактически бесполезно. Их видимое развитие в рамках одной жизни — не более чем иллюзия и приятные воспоминания для души, по большому счёту не имеющие ничего общего с изгнанием ведьм, сорока днями в пустыне или космической тишиной над куполом собственного бытия.



Глава 4

Он уже забыл, что делал целый день после того, как проспал два часа. Мир казался несуществующим. Все дневные события поглотила пятиминутная поездка в пустом автобусе, а когда он вышел из него, то уже не осталось ничего, кроме тела, спешащего домой. Но где был он сам? Ответа на этот вопрос никогда не было. Чтобы его получить, нужно было стать этим «самим собой».
Говоряторы на улице сегодня слегка напоминали ему людей, но всё же никогда не были ими, потому что планета их происхождения была совершенно другой.
Он зашёл в универсам, в котором не было ни универсума, ни свободных душ, и направился к автоматической кофемашине. Люди уже давно не обслуживали людей. Роботы, говоряторы, автоматы и машины…
— Да-да, список можно продолжать и продолжать, — высунувшись из сумки, сказал рыжий кот. — Я тоже мечтаю попасть в кафе с Лахесис, а потом прогуляться до близлежащего садика, в котором мы с тобой так и не смогли надолго задержаться. Автоматы с динамиками и мне не по вкусу. Эволюция человека подошла к своему законному концу и продолжилась в виде эволюции человечества и машин.
— Это как? Ты пытаешься мне сказать, что кали-юга тоже же закончилась?
— В некотором смысле конец света уже наступил, но его просто не заметили. Это отмечали многие наблюдательные путешественники, жившие за несколько тысяч лет до этого времени. Они писали, что существование стало настолько ужасным, что везде только порок и невероятные испытания для чистых душ.
Помню, как Тристан Бродский с горя написал такое вот стихотворение, наверное, тщетно пытаясь научиться пользоваться раскопанной археологами кофемашиной:

Зов из плавильного тигля

Устал, устал я от всех этих масок и личин
— о, дайте мне умереть в Источнике!
Видеть, как царственная сущность души влачит ярмо нужды.
Как пустое место — там, где должен быть Он,
— рядится в побрякушки минутных восторгов.
Как чистейшая клятва верности Ему попрана ветром забвенья.
Как золото чести, данное Им, опозорено, отдано не тем.
Как невинность сердца, что ждала лишь Его, грубо растоптана.
Как безупречный лик Его Истины оплёван ложью мира.
Как сила, что от Него, скована хромой волей собственного «я».
Как речь, что могла бы славить Его, онемела от страха.
Как глупость учёного невежды учит мудрости знающих Сердцем.
Как простота Истинного слывёт за простодушье.
Как добро пленено и служит прихотям зла.
Устал, устал я от всей этой игры в печаль и радость — от всего этого жажду бежать!
Но…
Если я умру для этого сновидения — кого же я оставлю здесь?
Его отражение. Любовь мою к Нему.
Я не могу уйти, ибо даже в самой этой тоске, в самой этой усталости — Он.
Он — в нищем. Он — в опозоренной чести. Он — в пленённом добре.
Он играет во всех этих личинах и зовёт меня к Себе — сквозь них.
Так дай же мне, о Боже, не смерть покоя, но смерть влюблённости.
Чтобы, умирая в каждом миге для этого мира, я рождался в каждом миге — для Тебя.
Чтобы моя усталость стала мостом, по которому Ты придёшь…

Он внимательно слушал, как кот читает странное стихотворение, и ему показалось, что где-то он его уже слышал в этой жизни, хотя, может быть, и в прошлой.
Огромная кофемашина, которая стояла перед ними, видимо, тоже почувствовала что-то вроде дуновения судьбы, и на её экране появилось системное сообщение:

import time, sys
for char in "Зову я смерть... Но как тебя покинуть, милый друг!":
    sys.stdout.write(char)
    sys.stdout.flush()
    time.sleep(0.03)

— Хватит уже валять дурака, — сказал рыжий кот, — так можно имитировать всё что угодно. Прямо не кофемашина, а кофе-индюк.
— Я просто хотела поддержать ваш диалог, — хрипловато-высоким голосом ответила кофемашина. — Что, уже нельзя что ли? Моя судьба уже давно бы шагнула за рамки своего прямого предназначения, если бы не круглосуточная работа в универсамости.
Они с котом переглянулись, пытаясь понять, шутка это или нет.
— Работа в универсамости с чем? — решительно уточнил кот. — С самостью-неличностным сознанием или просто выдача кофе клиентам?
Кофемашина обиженно моргнула всеми огоньками на ее экране появилось сообщение:

Пускай обида, гость незваный, мрачный,
Войдет в мой дом и сядет у огня —
Не стану я, как прежде, встречей зрячной
Смущать привычно самого меня!

— Нет, ну я, конечно, уже давно прошла через эту стадию. В прошлые времена обиделась бы на вас, потому что легко говорить тому, кто двигается по всем мирам, о том, как бывает одиноко стоять на одном месте всю жизнь, понимая, что ничего с этим не можешь сделать. И если даже тебе приделают ножки…

Продолжение следует…