Перст судьбы и капустный лист

Перст судьбы и капустный лист

Феофан Игнатьевич Пустозвонов считал себя не просто писателем, а скорее демиургом, что лениво, но со вкусом ваяет исторический процесс из податливой глины народного бытия. Каждый день, ровно в девять утра, после чашки жидкого цикория и черствого сухаря, он садился за свой массивный, изъеденный жучком стол и принимался вершить судьбы.

Его главный труд, многотомная эпопея-трактат «Бытие и Брюква», по его собственному убеждению, был тем самым рычагом, что вот-вот перевернет мир.

Вот! — бормотал Феофан Игнатьевич, выводя корявым почерком очередную витиеватую фразу. — «Ибо дух, алчущий свободы, подобен несытому дитяти, требующему не молока материнского, но истины вселенской…». Почитает это губернатор и, рыдая, тотчас подаст в отставку. А за ним и вся система посыплется, как карточный домик под ураганным ветром моей мысли!

Внешний мир, надо сказать, жил своей жизнью и о планах Феофана Игнатьевича не догадывался. Когда за окном проезжал экипаж градоначальника, Пустозвонов хмыкал: «Спешит, чувствует, что почва уходит из-под ног. Это я вчера главу о тщете власти дописал». Если на рынке дорожали огурцы, он удовлетворенно кивал: «Ага, моя критика аграрной политики дошла до самых низов! Прозревают!»

Его квартира, пропахшая пылью, кислыми щами и величием замысла, была его штабом. Здесь он, подобно Наполеону перед картой, двигал не полки, но метафоры, бросал в бой не дивизии, а гиперболы.

Однажды вечером, когда Феофан Игнатьевич как раз заканчивал главу, где главный герой силой мысли вызывал засуху в имении своего идеологического противника, в дверь постучали. На пороге стоял бледный студент Митя, с горящими глазами и потрепанным саквояжем.

Феофан Игнатьевич! Вы — наша совесть! Наша надежда! — выпалил Митя, озираясь на лестничную клетку. — Нам нужна ваша помощь. Дело не терпит отлагательств!

Сердце Пустозвонова сладко заныло. Вот оно. Началось. Молодые революционеры пришли за идейным знаменем, за текстом, который поведет их на баррикады.

Я знал, я чувствовал, — произнес он с отеческой строгостью. — Слово созрело. Плод готов упасть.

С этими словами он подошел к комоду и с благоговением извлек оттуда увесистую стопку исписанных листов — первый том «Бытия и Брюквы».

Вот, юноша, — провозгласил он, протягивая рукопись, как Моисей скрижали. — Несите это в народ! Пусть каждая буква, каждая запятая воспламенит сердца! Этой рукописью можно разжечь пожар, который очистит всю империю!

Митя с трепетом принял стопку. Его глаза наполнились слезами благодарности.
— Спасибо, Феофан Игнатьевич! Мы и не знали, к кому обратиться... Бумага нынче такая дорогая, а эта… плотная, качественная. Как раз то, что нужно!
— Да, да, — кивнул Пустозвонов, млея от осознания своей роли. — Качество мысли требует качества…
— ...для листовок! — закончил Митя. — На обратной стороне напечатаем. А то на оберточной бумаге из бакалеи шрифт расплывается. И еще, простите за дерзость, у вас пара листов не найдется... ну, для самокруток? Табак есть, а завернуть не во что.

Феофан Игнатьевич замер, держа в руке перо, занесенное для очередного исторического росчерка. Он смотрел на спину удаляющегося студента и вдруг с пугающей ясностью осознал. Его великая рукопись, его «Бытие и Брюква», действительно разожжет пожар. Буквально. В печках, где будут греться подпольщики. И еще в десятках самокруток, которые они выкурят, планируя то, что войдет в историю безо всякого участия Феофана Игнатьевича.

Он медленно опустился в кресло. За окном шумел город, творилась история, катились экипажи, дорожали огурцы. А Феофан Игнатьевич Пустозвонов, демиург и совесть эпохи, впервые за долгие годы почувствовал себя не рычагом, переворачивающим мир, а всего лишь поставщиком отличной, плотной бумаги.

Вздохнув, он взял чистый лист и вывел новое название: «Субстанция и Свекольная Ботва». В конце концов, личность писателя в истории — это личность упорная. Даже если ее главная роль — служить оберткой для чего-то более насущного.