Карликовый петух и большая педагогика

      Некоторое время я работала в школе. И теперь, оглядываясь назад без розовых очков и с лёгким нервным тиком, могу утверждать: только по-настоящему увлечённый педагог способен зажечь в детских сердцах искру познания. В противном случае все эти хромосомы, митохондрии и фотосинтез навсегда остаются для учеников чем-то подозрительным, вроде заговора учёных против человечества.
      Преподавала я биологию — с пятого по одиннадцатый класс. То есть от существ, ещё верящих в фей и говорящих «ой, я боюсь лягушек», до философов, уверенных, что жизнь бессмысленна, контрольная неизбежна, а экзамены — кара небесная.
      И вот иду я как-то осенью домой. Осень была ещё приличная: тёплая, солнечная, с зелёными листочками, которые пока не подозревали, что им осталось жить недели две. Район — мой, родной, институтский: здесь у нас в городе собраны почти все академические институты. Мы с семьёй старожилы, знали всех, и нас знали. Да и я сама до школы успела поработать в одном из этих институтов и уйти оттуда без нервного срыва — уже достижение.
Иду, думаю о вечном — о зарплате и ужине, — и вдруг навстречу знакомое лицо.
— Ле-е-енка! — раздаётся радостный крик, полный надежд и скрытых намерений.
Передо мной мой бывший коллега из института. Он сиял так, будто только что защитил диссертацию, выиграл грант и нашёл парковку у подъезда.
— Ты же биологию ведёшь? — спросил он и посмотрел на меня так, как обычно смотрят на людей, которым сейчас что-то навесят.
— Ну, допустим, — насторожилась я. — А что? Хочешь записаться на факультатив по размножению амёб? Практическая часть обширная.
— Ха-ха, — сказал он без тени смеха. — Слушай, у меня проблема. Я летом на даче держал декоративного петуха. А жена категорически против того, чтобы эта… … птица переехала в квартиру.
— И ты решил отдать её мне, — догадалась я.
— В школу! — уточнил он. — У тебя же живой уголок!
— А он по ночам кукарекает? — спросила я с осторожностью человека, уже имевшего опыт общения с живыми существами.
— Да ты что! — искренне возмутился он. — Он тихий, как мышь под наркозом. Красивый — закачаешься! Я ещё и на корм дам.
Если бы я тогда знала, что такое карликовый петух…
Жила я в то время с дочерью и бабушкой в трёхкомнатной квартире с огромными лоджиями во весь торец дома. Лоджии были с решётками — архитектурная особенность, благодаря которой я несколько раз чувствовала себя героиней фильма про побег из тюрьмы.
    Бабушка у нас была бодрая, принципиальная и с избирательным слухом. То есть слуховой аппарат у неё был, но использовался он строго по желанию. В те времена по телевизору шёл сериал «Богатые тоже плачут». Бабушка смотрела его, как смотрят судьбу страны: снимала слуховой аппарат, надевала наушники и выпадала из реальности полностью.
     То, что я должна прийти домой и что из замочной скважины надо вынуть ключ, она вспоминала не всегда.
     Картина маслом. Я прихожу — ключ торчит в замке. Мой не вставляется. Звоню — тишина. Телевизор орёт. Обхожу дом, кидаю камушки в окно — безрезультатно. В итоге бросаю сумки на газон и, как в детстве, лезу на решётку балкона.
      Представьте: взрослая, интеллигентная женщина висит на решетке балкона первого этажа и орёт что-то нечленораздельное, размахивая руками.
Бабушка смотрит сериал.
Я раскачиваюсь на решётке, как макака в брачный период. Через несколько минут бабушка меня замечает.
О, счастье!
Так было несколько раз.
    Ещё одна радость совместного проживания: бабушка вставала в шесть утра и включала радио на полную громкость. Весь подъезд начинал утро с Гимна Советского Союза. Несколько месяцев ушло на переговоры.
— Уже шесть часов! — говорила бабушка строго. — Страна должна вставать и работать!
Я не спорила. Со страной спорить бесполезно.
Теперь вернёмся к петуху.
Вечером мне принесли птицу. Я выпустила его на кухне и сразу поняла: кухня — не вариант.
Но хорош, зараза!
    Маленький, компактный. Хвост — веер из тёмно-синего оперения с перламутром, как у эстрадного артиста. Крылья — сине-зелёные, с отливом. На грудке — жёлтые вспышки, будто кто-то неаккуратно пролил солнце. Глаза — острые, умные, с подозрением. Гребень — солидный. А лапы! В мощном оперении, настоящие меховые штаны.
Красавец. Без вариантов.
Подумав, я отправила птицу на балкон. Осень тёплая, ничего с ним не случится.
     В четыре утра сквозь сон я услышала странное, призывное кваканье. Сначала робко, потом увереннее, а затем — с чувством, толком и расстановкой.
Это был он.
    Спать стало невозможно. А соседи? Что делать? Как заткнуть петуха, не нарушив при этом уголовный кодекс?
Я нашла коробку и накрыла ею источник вдохновения. Петух замолчал.
    До сих пор не понимаю, что петухи хотят сообщить миру в четыре утра. Судя по всему — что мир неправильно живёт.
Я задремала.
Ненадолго.
Потому что в шесть утра страна снова встала и запела гимн.
Ночь была окончательно добита.
Бабушка прошлёпала в ванную, включила душ, потом занялась зарядкой. На балконе — тишина.
Я выползла из-под одеяла, накинула халат и выглянула на балкон.
Коробка не шевелилась.
— Всё… — подумала я. — Был петух.
Осторожно подняла коробку.
Передо мной открылась картина в формате 3D.
     Птица лежала на полу, практически плоская, как гербарий. Зато глаза смотрели на меня с таким укором, будто я лично сорвала ему концерт.
Живехонький.
      Он прожил в нашем живом уголке до лета. Ел отлично, жил сытно, пользовался уважением и определённой популярностью. Ребятам нравилось изучать пернатых на живом примере.
Летом Петя уехал на дачу.
И, насколько мне известно, больше никогда не пел по ночам. По крайней мере — при мне.