Ветры русских просторов

                Степной ветер…
       «Казак – ум назад!»
               
                Пролог

          «Казак» - слово тюркское. Оно означает «удалец», «вольный человек, порвавший со своей социальной средой».
         
          Половецкая, Кыпчакская, Дикая, Донская степь… Простор бескрайнего неба с редкими облачками… Жаворонок висит над широким разливом разнотравья, наслаждаясь высотой и ветром. Ковыль, волнами колыхающийся под копытами пасущихся коней… Гнездо аистов на одиноком старом тополе… Сколько написано, спето и сказано об этом огромном крае, с чистыми реками, прозрачными озёрами, лесистыми холмами и падями, оврагами и обрывистыми берегами с какой-то беспредельной свободой во всех проявлениях природы!
          Дон-батюшка, Дон-кормилец, напитавший землю своей влагой и мощью, отчего она стала жирной, питательной, чёрной, дающей людям свои плоды. Когда-то здесь бродили орды хазар, печенегов, половцев, аланов, готов, монголов, крымчаков, чёрных клобуков и других народов-кочевников, искавших пастбищ для своего скота и нападавших на окраинные земли Руси и Европы, а иногда проходивших по ним с огнём и мечом, ничего не оставляя на своём пути, уводя огромные полоны в степную неизвестность на рабские рынки Крыма, Золотой Орды, Османской империи и Хорезма.
          Канули в лету ордынские времена, ушёл Чингиз-хан, Батый, Тамерлан и другие великие полководцы и правители…. На Дону появились люди, жившие на территории Золотой Орды, а также пришедшие с севера. Это были ватаги разбойников, дезертиры, бывшие пленные, авантюристы всех сортов, головорезы, наделавшие дел где-то в Московии, Литве, Речи Посполитой. Их называли бродниками, зверовщиками, рыболовами. Были там новгородские и вятские повольники и ушкуйники. Кроме того, на Дон и его притоки устремились русские служилые люди: дворяне, дети боярские и даже мелкопоместные князья, не довольные своим положением в Московии. Позже на Дон пришли посадские люди, нетягловые безземельные и беглые крепостные крестьяне в поисках вольной жизни и лучшей доли. Достаточно много было в среде казаков ногайцев, татар, черкесов и других народов.    
          Среди пёстрой толпы донцов выделялись лидеры – атаманы, заслужившие уважение не только в боях, но справедливо делившие добычу и разрешавшие споры между казаками. У татар казаки переняли звание есаула, ставшее первым казачьим чином, наряду с писарем. Войсковая старшина: атаман, есаул, писарь, сотник, десятник, была выборной до определённого времени. Позднее к этим званиям прибавились другие чины: хорунжий, подхорунжий, кантарей, судья, полковник.
          Важно, что в массе своей казаки во все времена были православными, поэтому принимали беглых попов, монахов, а позже официальных представителей Русской православной церкви, хотя бывали и такие происшествия, как грабёж и убийства попов и изгнание их из городков и станиц по разным поводам.

                Историческая справка

          В России XV-XVI веков нетягловые, безземельные крестьяне именовались казаками. Это подтверждается «Уставной Грамотой» великого князя  к крестьянам Моревской слободы: «Платити им дрова и хоромной лес рекам, и им казаком их мыта и явки не давати». Конечно, эти казаки ничего общего с донскими не имели, за исключением названия и вольной жизни. ;          Второе упоминание  казаков в русской истории, уже  как воинских людей, относится к 1444 г., когда татарский царевич Мустафа  занялся грабежами и разорением волостей Рязанского и других княжеств. Взяв добычу он хотел уйти, но выпал глубокий снег и ударили лютые морозы. Мустафа повернул коней к Переяславлю Рязанскому, где потребовал от горожан убежища от морозов. Переяславцы, устрашённые грозным врагом, не посмели отказать татарам и впустили их в город без боя. Узнав об этом, Великий князь Московский Василий II Тёмный послал против басурман князя Оболенского с московской дружиной и мордовскими отрядами. Мустафа, опасаясь восстания переяславцев, вывел своё войско из города и встал в десяти верстах от него, на берегу реки Листани, где и был атакован с одной стороны  конницей и пехотой Московской дружины, а с другой стороны казаками рязанскими и мордвой на лыжах. Началось сражение, в котором, по словам Карамзина, «никогда татары не изъявляли превосходнейшего мужества, одушевлённые словами и примером начальника резались как иступлённые, но русская дружина и казаки одержали верх,  «истребив врагов, и победители к чести своей, завидовали славе побеждённых».;          В 1468 г. Впервые упоминаются казаки московские. Так великий князь  повелел своим воеводам, Руно Московскому и Ивану Звенцу-Устюжанскому идти против казанских татар на Каму взяв с собою дружину детей боярских и казаков. Казаков возглавлял атаман Иван Руда, ранее отличившийся при взятии одного из татарских городков, ворвавшись со своими казаками первым. Соединившись в Вятской земле, они шли берегом Вятки, черемисской землёй и далее по Каме до татарского перевоза, предавая огню и мечу татарские улусы и селения. Татары привычные к своим набегам и грабежам, растерялись и не смогли организовать сколь - нибудь сильного отпора. Перехватив в одном месте 200 вооружённых казанцев, русские воеводы, не желая себя бесчестить атакой всех полков столь малочисленного неприятеля, вызвали равное им число охотников, среди которых были и казаки атамана Руды. Охотники без труда разгромили татар, взяв в плен двух мурз. Впоследствии атаман попал в опалу за своевольство.  ;          В 1482 году впервые  упоминается морской казачий поход. Казаки подойдя судами портовому турецкому городу, взяли его приступом и разграбили. Однако какие это были казаки не ясно, азовские, донские, или какие либо другие.      ;          В середине XV века, в иностранных источниках упоминаются казаки,  явно не тюркско-татарского происхождения. Так в уставе генуэзских колоний от 1449 года говориться о казаках, нападающих на татар и угоняющих их скот. Венецианский купец  Барбаро, живший в 1436-1452 годах в Крыму и в России, писал: «В городах Приазовья и жил народ, называющийся казаки, исповедовавший христианскую веру и говоривший на русско-татарском языке».  Далее в его записках говорилось, что они имели выборных представителей. ;          В 1447 году хан Занибек жаловался в Москву на казачьи разбои в Поле великому князю Василию II Тёмному, на что тот дипломатично отвечал, что казаки, промышлявшие в Поле являются не его подданными, а бездомными удальцами разных народов, живших разбоем да воровством. Фактически эта и последующая переписка московских царей и татарских ханов, является ещё одним доказательством того что в Диком Поле, а значит и на Дону, в это время, через 97 лет после Куликовского побоища, православное казачество не перевелось, а продолжило своё существование. Этот факт подтверждается грамотой Великого московского князя Иоанна III, направленной в 1502 году Рязанской княгине Агриппине Васильевне, ещё пользовавшейся тогда номинальной независимостью. В ней запрещалось давать иностранным посольствам большое количество городовых казаков в качестве сопровождающих через Поле, а также ходить казакам в Поле на поиск. Так, послу Кафинского султана Алакозова, возвращавшегося в 1502 году из Москвы через Дон, разрешалось взять только 10 знавших дорогу рязанских казаков.  Делалось это из-за массовых уходов городового казачества к вольным донским казакам и совместного грабежа татарских и ногайских улусов. 
                Г. Коваленко «Донской хронограф»
         
          Князья, а позже цари всегда хотели договориться с этим народом, прозванном казаками, о защите южных рубежей Московии от Дикой степи… Есть разные теории о зарождении казачества, и некоторые из них выполнены зарубежными историками с целью дискредитации казаков, как части России, Империи, её защитников и основателей станиц, хуторов и городков по всему Дону, а также по его многочисленным притокам. Благодаря казакам юг России стал более защищённым и спокойным, превратился в зону свободы от крепостного рабства и бесконечных мытарств простого народа.
          Многие казаки не считали себя русскими, гордясь тем, что покинули Родину. Они презрительно посмеивались над мужиками-холопами, считая их рабами господ. В первые века существования казачества в станицах всегда не хватало хлеба, потому что казаки не хотели пахать и сеять, они привыкли воевать и грабить купцов, охотиться и рыбачить. На современном слэнге, им было «западло» браться за плуг. Существовало даже наказание за то, что казак стал пахать и сеять, как мужик. Такое положение сильно отличало низовых казаков, которые гораздо дольше не хотели заниматься земледелием, а «верховые» изначально больше тяготели к крестьянскому существованию, так как именно в верховьях Дона более всего обосновалось беглых крестьян из Московии, Литвы и Речи Посполитой. Даже внешне «низовые» и «верховые» казаки сильно отличались. В верховьях жили русоволосые славянского типа люди, а среди «низовых» казаков преобладали черноволосые, смуглые, носатые, часто скуластые типажи, что говорит о перемешивании русского населения этого края с другими народами, живущими вокруг Донской области.
          Всю бытовую составляющую жизни казаки поначалу игнорировали, считая её недостойной их высокого звания свободного казака. Те же из них, кто женился, уже по-другому смотрели на лихую жизнь, стали домовитыми, но всё равно быт был в основном брошен на плечи жонок - казачек, поэтому они выпестовали свой характер в постоянном ожидании мужей либо с добычей, либо с увечьями, а то и со смертным известием. Донские казачки не боялись никакого физического труда на земле. Низкий поклон этим женщинам, растившим детей, сады, огороды, умевшим рыбачить, охотиться, а в трудную годину и защищать городки и станицы от недругов. Причём, казачками становились не только русские или малороссийские женщины, но и пленённые турчанки, представительницы народов Северного Кавказа или Закавказья, а также калмычки, ногайки, персиянки и крымские татарки. Таким образом, население перемешивалось, но в основе своей казаки оставались русскими по языку и православной вере, хотя попы и церкви массово появились на Дону гораздо позднее, уже в XVIII-XIX веках.
        Донские казаки в XVI-XVII веках открывали Сибирь и Дальний Восток, где мирно, а где воюя с местными племенами. Они склоняли местных князьков и богатых аборигенов на выплату ясака за то, что казаки станут их защищать от набегов более сильных в военном отношении народов, таких, как тубинцы и сибирские татары, маньчжуры и братские люди. В 1559 году Иоанн IV направил донских казаков вместе с московским войском в Крым. Турецкий султан после этого жаловался ногайским мурзам, что казаки «отняли у него поле всё, да и реки, да и Дон», осадили торговый Азов и принудили его жителей к выплате большого оброка. В 1569 году донцы вместе с отрядом князя Серебряного разгромили турецкую армию, пытавшуюся отрыть канал между Доном и Волгой для захвата Астрахани.
          Казаки участвовали в русской смуте начала XVII века, причём, как на стороне самозванцев, так и на стороне русского ополчения Минина и Пожарского. За героизм первый царь династии Романовых – Михаил, даровал казакам, участвовавшим в освобождении Москвы от поляков и литвы, знамя. Позже царь Алексей Михайлович Тишайший слал через посольский приказ грамоты к атаманам, как к руководителям другого народа, привлекая их на службу против южных соседей, а также на польскую границу, где постоянно случались стычки польских «лыцарей» с русскими стрельцами и пограничной сторожей. Лёгкая казачья конница, прекрасно показавшая себя во многих битвах, хорошо справлялась с ролью пограничной стражи, спасая от разорения приграничные российские земли. Московские государи и бояре вначале не признавали выдающихся заслуг казаков. Но со временем положение стало меняться. Москва поняла, что казаки - это лучшие воины и пограничники, а с 1570 года правительство Московии стало выплачивать казакам жалованье: порох, свинец, хлеб, сукно и многое другое. Дьяк Катошихин в своем «Сочинении» времен царя Алексея Михайловича писал: «А как они, Донские Казаки, к Москве прибывают и им честь бывает такова, как нарочитым людям чужеземским».
          Число казачьих городков в XVII веке быстро увеличилось до тридцати. На Хопре, Медведице и Донце появилось множество становищ и зимовников. Казаки, жившие в верховьях Дона, назывались верховыми, а тех, что жили в нижнем течении - низовыми. Административное устройство Войска Донского оформилось, когда его центром стал Раздорский городок, а позднее - Черкасск, В Войске Донском долго не наблюдалось резкого имущественного различия между казаками, но уже к концу XVI - началу XVII века выделилось домовитое казачество, богатое и семейное. Домовитые казаки владели большими табунами, снастями для рыбалки, лодками, разным оружием. А бедное, голутвенное казачество часто было в зависимости от домовитых станичников. Богатые казаки давали беднякам оружие, продовольствие, лодки для походов, получая значительную долю добычи. Царское жалованье распределялось, в большинстве случаев, также между домовитыми казаками. Соответственно, они были носителями интересов царских властей на Дону, влияя на все решения войсковых казачьих кругов. Но голутвенные казаки далеко не всегда считались с намерениями правительства, будь то политика или хозяйственные вопросы, что нередко приводило к столкновениям с посланниками царя. Восстание под предводительством атамана Ивана Болотникова, а затем польско-шведская интервенция на какое-то время потушили распри казаков и московских властей, меняющихся каждый год. Московская Русь с новым царём Михаилом Романовым нуждалась в казаках для борьбы с Турцией за выход к Азовскому морю, взятия крепости Азов и принятия Приазовских степей в российское владение. Но казаки ещё не раз не раз показывали свой норов и стремление к полной свободе. У всех на слуху восстания Степана Разина, Емельяна Пугачёва и других видных казачьих атаманов.               
         По мнению многих исследователей истории казачества, оно зародилось на пятьсот лет раньше, обозначенного придворным историком Карамзиным периода. Половцы, печенеги и другие народы южных степей вполне могли считаться первыми казаками. После раскола Золотой Орды часть её воинских формирований просто ушла в степь вместе со своими семьями и родами, где стала заниматься скотоводством, а также грабежами и разбойными нападениями на окрестные территории и государства. Гораздо позже, вместе с массовым переселением крестьян и ремесленников, в Дикой степи появились городки, слободы, станицы и хутора, где занимались скотоводством, землепашеством и выращиванием овощей и фруктов. Главная заслуга казачества – это начало хозяйственного освоения огромной территории, названной когда-то Диким полем. Именно казаки создали благоприятные условия для разностороннего развития южно - русских земель. Для России уход части населения в казаки, безусловно, замедлял на какое-то время развитие социальных противоречий внутри страны. С появлением казачества на Дону были разделены Крымское, Казанское и Астраханское ханства. Турция оказалась изолированной от поволжских государств, а также ногайских орд и уже навсегда потеряла возможность подчинить их своей власти. Не стоит сбрасывать со счетов климатические условия того времени. Это был малый ледниковый период с зачастую непредсказуемой погодой. Холодные зимы чередовались с дождливыми прохладными летами. В северных районах России и Европы жить становилось всё сложнее. Люди голодали и многие бежали южнее, чтобы как-то прокормить семью или только себя. Дикое поле пополнялось беглыми крестьянами, ремесленниками, да и служилыми людьми из стрельцов, приказных и других сословий. В Европе свирепствовала чума, в России в 1601 году от голода погибло более полумиллиона жителей. Всё это способствовало переселению части голодных крестьян на юг, где далеко не всегда их принимали с распростёртыми объятиями. Природные казаки не особо церемонились с пришлым нищим людом, называя их голутвой (голытьбой). Расслоение среди казаков наметилось давно, но какое-то время было небольшим, а с приходом массы голодных мужиков, желавших не столько воевать, сколько пахать землю, разница во взглядах и образе жизни начала сказываться и проявляться в самых разных местах: быту, воинском деле, разделе земли, управлении краем, пограничной страже.
          Наше повествование начинается во времена царствования последнего Рюриковича, сына Иоанна IV – Фёдора Иоанновича, женатого на сестре бывшего опричника, а тогда – одного из первых бояр, царского конюшего Бориса Годунова. Но мы поведём рассказ не о политике и придворных интригах, а о простых людях, ставших оплотом России на её южных рубежах. Они вольно или невольно принимали участие в исторических катаклизмах, происходивших в конце XVI – начале XVII веков в Московии и вокруг неё, а позже – в Российской империи, СССР, новой России. В бескрайних лесах и степях южнее Большой засечной линии произошло зарождение и становление казачества, прошедшего в своей истории через множество войн, восстаний, дальних походов, обустройства земель, выработки кодекса чести казака и внутренних законов, которые действовали вплоть до революции 1917 года. Она расколола казачество на два непримиримых лагеря и стала одним из поводов для Гражданской войны в России 1918-1922 гг. Многие историки склоняются к следующему выводу: если бы не было массового сопротивления казачества в это время, советская власть гораздо быстрее бы справилась с «белым» движением. Если бы казачество единым фронтом встало против советской власти, вряд ли Красная армия справилась бы с ним. Но разрыв между богатыми и бедными был очень велик, что и привело к противостоянию казаков друг против друга, как это ярко показал в романе «Тихий Дон» Михаил Шолохов.
               
                Книга I
                Начало…
                Глава I
         «С Дона выдачи нет!»

          Чтобы понимать, как жили казаки, как воевали, как растили и воспитывали детей, как отдыхали, необходимо перенестись туда, в казачью вольницу. Начиная с конца XVI века, в станице Нижне-Курмоярская (ранее – Нижний Курман Яр) проживала большая семья Сотниковых, предок которой получил сначала чин сотника, а потом и фамилию за боевые заслуги и способность командовать людьми. История жизни этого человека началась в небольшом селе под Тулой. Семья его отца пережила осаду Тулы ордой хана Девлет-Гирея, а через несколько лет после этого отец женился, построил дом и кузницу в ближнем селе Орлово на Большой засечной черте, проходившей от Рязани через Тулу, Одоев до Жиздры.
          Первый казак, ставший Сотниковым и давший начало многочисленному роду, попал на Дон, сбежав совсем юным от дворянина Васильева, по слухам, когда-то служившего в опричнине у Иоанна IV. Звали будущего казака тогда просто – Кирюха, а по отцу – кузнецов сын Иванов, потому что отец был кузнецом, пока дворянин его не приказал высечь, якобы за плохие подковы. После этого отец прожил недолго, а Кирюха и две его сестры остались сиротами, так как мать умерла от непосильной работы в поле во время беременности вскоре за отцом. Была ещё дальняя родня у них, но кому нужны сироты, если у всех своих детей по несколько человек?     Помыкались они по родне, а когда Кирюхе исполнилось шестнадцать и тело стало наливаться мужской силой, решил он сбежать к казакам на Дон. Про них рассказывали старшие ребята, и эти сказки пришлись Кирюхе по душе. Он стал мечтать о том, как станет казаком, свободным воином и отомстит за отца и мать дворянину - опричнику, на землях которого они жили. Был у Кирюхи дружок – Ерёма, который выучился у местного попа читать и писать, а также был певчим в церкви. Он научил грамоте Кирьяна, они вместе иногда сочиняли песни и записывали их на бересте, как древние русичи. Но те берестяные песни остались у сестёр Кирьяна, и он долго не знал, что с ними стало.
          Когда парню исполнилось семнадцать лет, Кирюха рассказал Еремею о своих планах, зная, что тот никогда никому не передаст их. Ерёма был из ремесленного сословия, его родители жили в Туле, где у них была лавка скобяных изделий, которые делал отец и старший брат. А Ерёму отправили в деревню, чтобы он учился у родственника – попа грамоте и пошёл потом по этой стезе. Но парень не хотел служить в церкви, будучи очень смышлёным, хитрым и беспокойным малым. Идея Кирюхи о побеге на Дон очень понравилась Ерёме, и он стал просить его взять с собой. Парни знали, что донские городки начинались где-то за много вёрст от Тулы на юге. Им нужно было пройти из своей деревни Орлово в южную или юго-восточную сторону. Там были Орловы ворота на засечной черте. А южнее расположилось Куликово поле, юго-восточнее – Михайловское поле, где уже были казаки в верховых городках. До них можно было пройти через леса, овраги, степи, и переправившись через реки.
          Эти земли и были началом Дикого поля, которое с запада ограничивалось Днепром, а с востока – Волгой. Казачьи городки, остроги и зимовья стояли по Дону и его притокам Воронежу, Хопру, Медведице, Северскому Донцу. Дойти до ближних из них можно было за несколько дней. Так как взять подросткам в дорогу было практически нечего, кроме того, что они носили – холщовые штаны, ободранные шапки, рубахи да старые полукафтанья, подпоясанные верёвкой, парубки сговорились украсть у дворянина Васильева сапоги и зипуны, которые хранились в чулане в усадьбе. Там же можно было взять съестной припас. Но когда воришки собрались залезть в хозяйский двор, на них напали собаки, перебудившие сторожей. Пришлось бежать ни с чем. Сторожа открыли пальбу из тюфяков (дробовиков), чем очень испугали отроков.
                -------
          Кирюха и Ерёма посчитали монетки из церковной кружки, которую принёс Ерёма, понимая, что без денег и припасу они помрут с голоду в Диком поле. Парубки не хотели заходить по дороге в какое-либо жильё, потому что их могли разыскивать сторожа и стрельцы. Завернув монеты в тряпицу, Ерёма положил её за пазуху, сказав сокровенное:
          - Завтра идём, а то розыск начнут, кто залазил ночью, а можа нас кто увидел? Идти надо…
          - Ну идти, так идти, братец, - ответил Кирьян, глубоко вздохнув. Он не знал всех нюансов жизни, быта, службы казаков. Они были окружены ореолом воинской славы и главное – свободы, о которой подросток мечтал, сколько помнил себя. Еремей больше знал о казаках, но это были недобрые сказки и примеры, потому что его родственник - поп говорил о них, как о разбойниках и душегубах, не пашущих, не сеющих, только грабящих и убивающих людей, какой бы веры они ни были.
                -------
          Засечная черта, которую предстояло пересечь парубкам, в те времена представляла собой систему лесных засек, завалов и других полевых укреплений – земляных валов, рвов, частоколов, волчьих ям, крепостей-острожков и отдельных башен. Это масштабное и надёжное укрепление существовало на юге Московского государства в середине XVI–XVII веке. Засечные или заповедные леса издревле прорезали дороги, которые позволяли поддерживать сообщение Москвы с южными городами: Епифанью, Данковым, Орлом, Воронежем, Белгородом и других, а также проезду купцов. На этих дорогах для защиты в случае войны устраивали специальные ворота и другие препятствия – надолбы (вертикально или под углом вкопанные бревна, одиночные или соединенные поперечными жердями - «кобылинами» наподобие барьеров в конкуре), «опускные» надолбы и колоды типа современных шлагбаумов. На Засечной черте служили засечные приказчики, засечные головы, поместные сторожа, приписные сторожа или дозорщики. Командовали частями засечной черты засечные воеводы. А южнее ставили городки, станицы, зимовья, займища донские казаки.
                -------
         В один из последних дней травня (мая) Кирьян попрощался ещё затемно с сёстрами, разбудив их на сеновале, после чего младшая – Мотя, зарыдала, а старшая - Груша, закусив губу, долго смотрела вслед Кирюхе. Она верила, что он заберёт их, как обещал, когда станет казаком. Брат наказал сёстрам никому не говорить, куда он идёт, ссылаясь на то, что не видали его со вчерашнего дня.
         Парубок с мешком за плечами, в котором были лапти, онучи и краюха хлеба, пошёл в южную сторону, договорившись с Ерёмой встретиться в ближней лесной балочке. Они примерно представляли, где находится Дон и казаки, но рассчитывали их достаточно быстро встретить на этих пограничных землях. Первый день парни шли быстро и мимо дорог, стараясь держаться направления на юг. Им помогла в этом река Плава. Они легко перешли засечную черту, обойдя несколько завалов в лесу, и пролезли по звериной тропе на сторону Дикого поля. Переночевав в перелеске, утром следующего дня ребята пошли дальше по реке, увидев городок, который называли Плавск и хотели зайти в него, чтобы найти хлеба и воды, потому что свои припасы съели ещё вчера. Это было опасно, но они всё же решили осторожно зайти в крайнюю избу, стоящую за стеной вдали от ворот, которые охраняли боярские дети, сторожа и стрельцы, чтобы купить еды. У Кирьяна с собой было несколько копеек, полученных давно за продажу инструментов отца. Дядька парубка львиную долю забрал себе, а ему и сёстрам дал на леденцы, что продавали проезжие купцы. Ерёма обладал приличной суммой, на которую можно было даже пожить на постоялом дворе.
         Пошёл дождь, ребятам пришлось пережидать его под развесистым дубом. Но дождь разошёлся ещё сильнее и, шлёпая босыми ногами по грязи, Кирюха с Еремеем пошли по дороге к выбранной избе. Кирьян зашёл во двор, оглядываясь, нет ли собаки. Двор был бедный, не видно ни скотины, ни птицы, а изба стояла покосившаяся, с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём.
         Кирьян поднялся на невысокое крылечко и подошёл к двери в небольшие сени, а затем постучал и крикнул:
         - Есть ли кто дома, хозяева?
Через некоторое время дверь приоткрылась и в щель высунулась голова старухи без платка с торчащими седыми волосами. Лицо было морщинистым и заспанным.
        - Чаго тебе, отрок? – прошамкала старуха.
        - Водицы бы испить да краюху хлеба купить. Деньга есть, - ответил Кирьян, всматриваясь в лицо пожилой женщины. Та внимательно оглядела его с ног до головы и, махнув рукой, позвала в избу. Кирьян кликнул Ерёму. Зайдя в тёмную избу, большую часть которой занимала печь, Ерёма хотел перекреститься на иконы в красном углу, но удивился, не увидев их там. «Совсем тут бедно», - подумал он и присел на лавку у печки, - можа колдовка какая-нибудь бабка эта?»
Кирюха стоял рядом. Старуха тем временем, полезла в печь и ухватом вытащила чугунок, поставила его на стол и сказала:
          - Ешьте, молодцы, тута репа, а хлебушка с зимы нету.
          - Спасибо, бабушка. Можно мы немного с собой возьмём да пойдём, а то идти далёко надо? - спросил Ерёма.
          - Это куды ж вы собралися? Вольные никак хлопцы? – старуха близко подошла к Кирьяну и он почуял запах старого немытого тела и нестиранной одежды.
          - Нет, бабушка, мы по делам хозяйским идём, да вот конь заболел, оставили на постоялом дворе, а идти надо! – Кирьян объяснил путешествие, стараясь не вызывать лишнего любопытства у старухи. Она отошла от него и полезла на печь, потом вытащила с полатей туес с крышкой, открыла его и вынула оттуда несколько монет. Протянув их Кирьяну, сказала:
          - Возьми, знаю, на Дон идёте, там пригодится. Тута мне нигде не купить ничаго… Запрошлый год тут бились казаки с басурманами, так потом у них нашли монеты польские, немецкие и турские, да схоронили татей мужики деревенские за околицей. А казаки постояли три дни и ушли на свою сторону. Бывает тут сторожа засечная, да казаки нечасто. Вот бы вам догнать казаков. Там и молоды и стары были. Да коня не найдёшь тут, давно уж всех забрали нехристи да черкасы. У служилых тока есть. А народ разбежался кто куда, только старики и остались. Засечный голова обещался, что народец придёт к нам, а пока я да ишо три семьи горюем, даже пахать некому и хлебушко посеять некому. Но дорогу я вам покажу, пойдёте на восход поначалу, а потом через два дни, где Дмитрий Донской татаровей побил, повернёте на зенит и через два-три дни будете в казацкой степи. Только ходко идите, можа и встретите тех казаков где. Они в лесах на засеках да кордонах стоят и степь смотрят, чтобы басурмане не прошли. Только ими и живы мы пока. А другие с черкасами ходют, ватажничают, служить не хотят. Ступайте с Богом, молодцы, можа ещё свидимся, как казачить почнёте…
          - Спасибо, бабушка, вернём тебе деньгу, обязательно вернём. А где же нам коня купить мочно? Где городок или село какое есть по дороге?
          - Идите, как я говорю и увидите городки, а в округе ничаго нет, всё проклятущие черкасы позабрали прошлым летом, всё… Ступай, молодец! – старуха дала Кирьяну мешочек с репой и туесок с водой, а после перекрестив, отправила ребят в путь. Сейчас Кирьян с Ерёмой шли ходко, подкрепившись за деревней и вдоволь напившись воды. Земля просыхала после дождя, но кое-где стояли лужи - кальдюжины. Они нашли в сосняке ручей и набрали ещё полный туесок, неся его по очереди на верёвочке через плечо. От родни Кирьян взял без спросу небольшой ножик с деревянной ручкой, трут и огниво. «Ничаго, простят, у них этого добра много, - думалось Кирьяну, - можа споймаю зайца или птицу да зажарю на огне». У Ерёмы осталась луковица и шепоть соли. Они шли, радуясь свободе, ясному небу в курчавых облаках, уже проснувшейся после холодной затяжной весны степи, весенним могучим лесам и перелескам, видимым южнее, холмам и балкам, по которым текли ручьи, соединяясь и давая жизнь рекам.
          На очередном привале парни вырезали каждый себе по длинной палке, заточили остриё и с этими копьями пошли дальше, держа путь по совету старухи на восход. Отмахав за день вёрст сорок - пятьдесят, Кирьян с Ерёмой присели на опушке леса, осмотрели свои сбитые ноги и поняли, что нужна какая-то обувка. Лапти у них были, но при таких переходах они долго бы не сдюжили. Ребята решили тут заночевать, а вечером сделать лапти на смену. Недалеко протекала небольшая речка, где путники искупались, потёрлись речной грязью, смыли её и стали чистыми и свежими, хоть опять в дорогу. Но уже смеркалось, и нужно было подумать о ночлеге и новых лаптях. Как и все сельские дети, наши герои умели плести лапти, корзины, могли сделать берестяной туес и непромокаемую флягу. Кирьян уже приглядел молодые липы, чтобы драть с них лыко и после этого размочить в речке. Хотя требовалась тёплая вода, обошлись речной. У Кирюхи и кочетык для плетения был припасён, а вместо колоды он использовал камень, подобранный у реки.
          Ерёма к одной берёзе привязал туесок, чтобы набрать сока, который быстро заполнил его. Выпив берёзового сока, Кирьян передал туес собрату, а потом они поели оставшейся репы и стали плести лапти. Уснули уже за полночь, по очереди поддерживая небольшой костерок, так как ночи были прохладные и туманные. Проснулись путешественники, как всегда, с рассветом. Предстояло идти на восход ещё один день. Ерёма попил берёзового сока, поделившись с Кирьяном, который набрал воды из реки в туес и, затушив кострище, они пошли прямо на вылезающий из-за верхушек деревьев, красный край светила.
          Хлопцы вышли на опушку леса, за которой расстилалась степь с лесистыми холмами и глубокими оврагами с многочисленными ответвлениями – буераками. День выдался жарким, повсюду летали всякие букашки, степь ожила, вокруг цвели цветы, зеленела трава, темнели леса по оврагам и речкам. Кирьян увидел вдалеке лисицу, а Еремей – оленей, тоже вышедших на опушку леса. Прямо над путниками заливался своей песней жаворонок, а выше парил орёл, присматривая добычу. Суслики выскакивали из нор, чтобы посмотреть на путешественников и так же быстро ныряли в черноту своих бесконечных подземелий, если чувствовали опасность. Встретили друзья и медведя, но увидев в лесной чаще Потапыча, пошли другой дорогой.
          Кирьян и Ерёма шли мимо шляхов, но иногда им встречались тропинки в нужном направлении. Отроки переходили и переплывали небольшие реки на плоту, а в лесах им попадались тропы, протоптанные дикими животными. Кирюха давно решил, что подойдёт только к казакам, о внешности которых знал по рассказам и сказкам, да и видел их много раз издалека. Остальных проезжих и прохожих он решил сторониться, чтобы не попасть к лихим людям или басурманам. Ерёма посматривал на Кирьяна, как на старшого, потому что был немного трусоват и не любил драться или спорить. Кирьян для своих лет был крупным и сильным, имел усы и бородку, в общем, все признаки молодого мужчины, а Ерёма ещё был больше похож на мальчишку лет тринадцати-четырнадцати, чем на семнадцатилетнего парубка. Но он был умным, грамотным и очень изворотливым во всех ситуациях, человеком. Поэтому родители его отдали к попу на воспитание, чуя, что вырастет вор или мошенник. Кирьян же думал, что его сила и ум Ерёмы помогут им в дальнейшем справиться со всеми неприятными историями, если они вдруг произойдут.
          Ближе к вечеру, не встретив никого и не увидав ни одной деревни или городка, ребята спустились в овражек, где тёк ручей, умылись, набрали воды и стали внимательно оглядываться по сторонам, пытаясь заметить какую-нибудь живность. Кирьян вырезал ветку ивы, которая хорошо гнулась и разгибалась, расплёл верёвку с пояса и, взяв половину ниток, натянул тетиву на ветку. Получился неплохой лук. Вырезав три стрелы и примотав к ним перья, которых немало лежало под деревьями, Кирьян стал проверять, как бьёт новое оружие. Стрела летела прямо, но не дальше десяти саженей. «Ладно, будем подкрадываться потихоньку», - подумал Кирьян и пошёл к Ерёме, разводившему костерок, чтобы похвастаться луком. Оружие понравилось другу, хотя было сделано совсем просто. Потом они вместе пошли вдоль ручья, выискивая добычу и тут из-под ног Кирьяна выскочил дудак (дрофа). Кирьян метнул своё копьё, но не попал в птицу. Потом вскинул лук и выстрелил. До птицы было не более пяти шагов, и охотник попал в жертву. Дудак пытался убежать, но перебитое крыло и лапа, не давали ему это сделать. Кирьян свернул голову птицы и попытался найти вторую, но за ней кинулся Ерёма. Вернувшись, он развёл руками и сказал:
          - Улетел дудачок, большой был…
          Вернувшись к месту бивуака, Ерёма ощипал птицу, насадил на толстый прут и разведя костёр, зажарил. Кирьян смотрел на то, как тущка покрывается зажаристой корочкой, вдыхал запах мяса и у него аж мутилось в голове от голода. Парубки тихо переговаривались о том, о сём, припоминая разные случаи из жизни и рассказы взрослых. Пригодились остатки соли и луковица. Наконец-то путники наелись до отвала. Напившись воды после ужина, они лёгли и стали мечтать, смотря на появившиеся звёзды.
          - Кирюха, а ведь звёзды движутся ночью, а днём из-за солнца их не видать. Как они движутся? Вот бы туда, в небо подняться и посмотреть, - тихо говорил Ерёма.
          - Вот на Дон дойдём и узнавай, можа там есть, кто поднимался?
          - А как поднимешься, мы же не птицы!
          - Я слыхал, что один звонарь на Москве крылья придумал и прыгнул с колокольни, только не полетел, разбился. Спи давай, идти завтра долго, силы нужны. Мы ж не баглаи какие, чтобы без дела гутарить, - произнёс Кирьян и засопел, отдаваясь объятиям крепкого молодого сна.
          - Крылья… Сделать бы такие крылья, чтоб полететь! – выдохнул Ерёма и закрыл глаза. Парни не ведали, что они находятся на месте побоища Куликова, где двести с гаком лет назад русичи под командованием Дмитрия Донского побили Мамая. Место и сельцо, расположенное недалече, называлось Монастырщино. Здесь были похоронены воины, кои послужили будущему освобождению Руси от золотоордынских нашествий уже при Великом князе московском Иоанне III. Река Непрядва впадала здесь недалеко в Дон, который искали парубки.
                -------
          Проснулись путники на рассвете от топота копыт. Кирьян подскочил и быстро выбрался из оврага, стараясь быть незамеченным. Ерёма подполз тоже к краю оврага и стал смотреть, что происходит вокруг. В двадцати саженях топтались несколько верховых на усталых конях. Они громко разговаривали на непонятном языке. Выглядели всадники не как поляки или московиты, да и на казаков не были похожи. Это были разведчики из Крымского ханства, из орды Казы-Гирея, затеявшего набег на Московию в 1591 году. Регулярно проверяющие, что происходит в этих приграничных землях, разведчики хана пытались выведать, много ли на засечной черте войск, чтобы спланировать набег, а пока пройти ордой по степи, ведя табуны лошадей, отары овец, стада коров и буйволов. Своих пастбищ в Крыму не хватало, и орды регулярно посещали степные районы севернее и северо-восточные Крыма. С ними боролись казаки, не давая вытаптывать степи скоту крымчаков и совершать набеги на приграничные деревни и города. Московский царь платил за эту защиту казакам и старался с ними не ссориться, хотя гнул свою линию, направленную на подчинение казаков московским властям.
          Парубки мало знали обстановку в Дикой степи, только по скудным рассказам взрослых, общавшихся иногда с царскими воями и казаками, но они понимали, что нехристи здесь не по праву, а хотят разведать что-то. В это время всадники, показывая на восток, громко стали кричать и потом ринулись в западную сторону, бешено погоняя коней. Кирьян вылез из оврага и посмотрел из-под руки на восход. Увидев небольшой столб пыли, он опять по плечи спустился в овраг, поджидая, кто там ещё скачет. Когда появились новые всадники, первое, что увидел Кирьян, была их одежда: зипуны, чекмени, препоясанные разноцветными кушаками. На ремнях висели сабли, кожаные сумки, а в руках - пики. У некоторых за спиной виднелись пищали, а за поясами – пистоли и кинжалы, которые Кирьян видел раньше у стрелецких голов в полках, проходивших через их село. Шапки, сапоги-ичиги, синие широкие шаровары говорили о том, что это казаки. Отряд быстро приближался и Кирьян, охваченный тревогой и одновременно – радостью, выскочил из оврага прямо наперерез казакам. Ерёма ещё сидел в овраге, не зная, выходить или нет. Первый казак быстро остановился, подняв коня в дыбы, остальные окружили Кирьяна, посвистывая и посмеиваясь, гарцуя вокруг него и оглядывая внезапно появившегося парнишку.
          - Кто таков? - прогремел басом пожилой казак с седыми усами и бородой, - видал тут крымчаков?
          - Да, видел! – У Кирюхи пересохло в горле. – Они на закат ускакали недавно. Тута стояли, говорили, да я по-ихнему не знаю, не понял о чём.
          - А ты чего тут бродишь? Скотину, что ль потерял? – спросил другой казак, широкоплечий и весёлый, со шрамом на всё лицо и серьгой в левом ухе, - а не то тебя можем в Кафу отправить на рынок рабский.
          - Да я братцы, в казаки хочу, вот иду на Дон, - произнёс Кирьян и услышал хохот казаков, который его обескуражил и даже обидел.
          - Во сняголов какой! Дон отседова далеко пешим, казачонок! – сказал седой, ухмыляясь. – А почто в казаки идёшь, родители есть?
          - Нету родителей, отца опричник приказал засечь, он и помер, а мамка в беремени на поле померла, не разродилась, сёстры у родни, а я на Дон подался, - сказал Кирьян, и на него вдруг нахлынула такая тоска, хоть плач. Казаки замолчали, а молодой казак на красивом коне произнёс:
          - Я вот тож мальцом пришёл на Дон с братьями. Дело правильное. У казаков свобода и братство, а на Руси рабство, да и в Литве, и у шляхты не лучше. Везде простого человека мнут и шпыняют сквернавцы…
          - Мы сейчас за крымцами погоним, тут им негде спрятаться, а ты обожди здесь, поночуем потом и поглядим, чего с тобой делать, - сказал седой, - поехали, а то долго гнать будем, кони устали уже.
          В это время вышел Ерёма и улыбаясь, громко сказал:
          - Будьте здоровы, казаки!
          - Ого, какой ишо казак, мал мала меньше! Ледаша детина! – смеясь, сказал широкоплечий. – У вас и сабли, верно, есть?
          - Саблю в бою добудем! – весело ответил Ерёма, а Кирьян добавил:
- мы сызмальства други, так вот идём на пару.
          - Ладно, други, обождите, нам языка татарского взять надо, - сказал седой. Казаки заулюлюкали, засвистели и ринулись вслед за крымчаками. Кирьян стоял и не верил своему счастью. Он глянул на Ерёму и вдруг в каком-то порыве обнял его, да так крепко, что тот крякнул и прошептал:
          - Кирюха, можа пустишь? Дыхнуть не могу…
          «Вот и встретил казаков, обождём тут. Пока поохотимся можа», - подумал Кирюха, отпустив Ерёму, и махнув ему рукой, пошёл за копьём и луком, будучи в таком подъёме духа, что ему хотелось летать. Ерёма почесал затылок, смотря вслед удаляющейся станице и пошёл за другом, прикидывая, как же дальше будет. Ему было интересно и страшновато, но то, что они ушли на Дон, Ерёма считал единственно правильным решением.
                Глава II
 
          «Бог не без милости, казак не без счастья!»
         
          Парубки целый день охотились на дудаков и зайцев. Поймали трёх птиц и одного косого, освежевали их и обжарили на костре, чтобы мясо не протухло на жаре. Одного дудака съели, а остальных оставили казакам, которых ждали. Когда солнце приблизилось к закату, они услышали топот копыт и выглянули из своего убежища в овраге. Станица приближалась в облаке пыли. Казаков было меньше, чем в первый раз и за ними на привязи скакали несколько лошадей без всадников под сёдлами. Когда станичники приблизились, ребята увидели, что с ними едут двое татар со связанными за спиной руками. Казаки спешились и начали стаскивать татар с коней, а потом стали рассёдлывать лошадей, чтобы дать им отдохнуть и попастись на тучной весенней траве. Седой казак громко сказал:
          - Илюшка и Расстрига, пойдёте на ручей поить табун, да вон парубков возьмите, пособят…
          - Ясно, дядя Зык, сделаем, да наберём водицы во фляги всем, - ответил молодой казак, который утром говорил про казачью свободу. Он был годов двадцати, высокий, крепкий, с румяным лицом и уже окладистой тёмной бородой. Илья лет десять тому назад бежал на Дон с двумя старшими братьями и сестрой, когда сгорел их дом и в огне погибли родители. Прозывали станичники молодого казака Ильёй или Илюшкою Силой, часто вспоминая сказки про Илью Муромца и приговаривая: «Станешь к тридцати трём годам таким же богатырём». Илья на это отвечал: «Буду, хлопцы, обязательно буду!». Он истово занимался, владея всеми видами холодного и огнестрельного оружия, а также мог врукопашную победить даже более сильного соперника. На кулачках или в борьбе на кушаках, Илья был самым лучшим в своём городке, да и в других.
          Второй казак был попом-расстригой, бежавшим на Дон от преследования за то, что не хотел переходить в унию, когда на территории Речи Посполитой католики стали активно применять политику униатства – объединения католической и православной церквей. Он сначала был в Сечи на Хортице, а потом ушёл на Дон с несколькими сечевыми казаками - черкасами, имевшими давних знакомцев среди донцов, а также зная, что там вера православная стоит и стоять будет. Когда черкасы приходили грабить приграничные земли, Расстирига выезжал к ним на встречу и разговаривал с гетманом и простыми казаками, надеясь отвадить их от этого дурного промысла. «Мало вам турок да крымцев, почто на Дон лезете? - спрашивал Расстрига черкасов, - казакам вместе нужно против поганых идти, а вы на христиан руку подымаете!» После прошлогоднего набега некоторые днепровские казаки – черкасы остались на Верхнем Дону, а некоторые ушли в низовые городки и слободы.
          Обосновавшись несколько лет назад недалеко от Воронежа, Расстрига с товарищами вступил в охранную станицу дяди Зыка, которая смотрела за передвижениями крымцев, ногайцев и других кочевников по Дикой степи. Позже они стали ходить дозорами по засечной черте, разгоняя разбойные ватаги, пугая разведчиков и головорезов из Крыма и присматривая за польскими отрядами на границе. Расстригу звали Никифором, но казаки привыкли кликать его Расстригой, хотя церковные власти не ведали, куда он делся. Это был, в принципе, действующий православный священник, снявший рясу и выбравший казачью жизнь, считая её самой честной и угодной Богу. К Расстриге носили крестить детей, он венчал молодожёнов, ходил и ездил отпевать покойников.
                -------
          Старый казак, которого прозывали дядя Зык, был потомственный донец  из верховых. Он бывал в низовых городках, на Азове, в Турции, На Каспии, в Астрахани и Казани, знал язык ногайцев, черкесов, мордвы, татар, поляков. После того, как Грозный царь дал казакам грамоту на службу и жалование, он решил перестать участвовать в набегах и походах, потому что давно обзавёлся женой, у него было семеро детей и уже пошли внуки. После многих лет походной жизни, дядя Зык обосновался в Рамони – небольшом городке, построенном на месте старого поселения черниговских крестьян, называвшегося Родня, разорённого ордынцами Батыя и впоследствии не раз сожжённого казанскими и крымскими татарами.
            
                Историческая справка

          В одной из книг сторожевой службы русским людям, служившим на охране южных окраин Московского государства, в 1571 году предписывалось ездить от урочища на Дону Кривого Бора (где сейчас деревня Кривоборье) «налево от Воронежа [реки] до городища Ромня, до болота и до колодезя 6 верст». Во время этих разъездов люди видели только городище, то есть остатки какого-то древнего поселения, сохранившего своё название. Само это поселение могло возникнуть здесь, в междуречье Дона и Воронежа, в конце XI или в начале XII века в период переселения сюда славян с Черниговской земли. Из тех мест было принесено и название какого-то древнего черниговского поселения (на его месте сейчас находится город Ромны Сумской области).
          Поселение Ромня в междуречье Дона и Воронежа было разрушено во время татаро-монгольского нашествия в XIII веке. Но после 1571 года, когда сюда приезжали люди для сторожевой службы, оно недолго оставалось пустым. Вскоре после основания Воронежа, в конце XVI века, здесь появляется деревня, заселённая служилыми людьми. Она стала называться по городищу — Рамонь. Не исключено, что новое название деревня получила от слова «Раменье», которое В.И. Даль трактует как «деревня, селенье под лесом».
          А по данным «Дозорной книги» 1615 года, здесь уже значится село с церковью. В этом документе говорится: «Село Рамонь на реке на Воронеже за помещики, в селе церковь Николы Чюдотворца древена, клецки, пашни паханые церковные земли пять четвертей, да дикого поля пять четвертей, обоево, пашни и дикого поля десять четвертей в поле, а в дву потому ж; сена на реке на Дону, по обе стороны Дону, да по реке по Буровленке двадцать копей, а лес писан ко всему селу».
          В 1670 году жители Рамони участвовали в ремонте крепостных сооружений города Воронежа — башен и стен. В 1697 году в Рамони сооружена верфь, на которой по указу Петра Первого строились корабли. 

          Казаки появились здесь лет десять назад, частью уйдя из городков, разорённых крымскими татарами и турками. Другие пришли из днепровских низовых черкас, третьи были из беглых московских холопей и безземельных. Были и дворянские дети, чем-то или кем-то обиженные в Московии, захотевшие службы в украинных землях. Здесь все они стали наполовину засечными сторожами, а наполовину – станичниками, обходившими степи и леса, примыкающие к Большой засечной черте, дозорами. Некоторые не хотели служить на царское жалование и уходили на Нижний Дон, Волгу, Яик, где ещё процветала вольница, не ограниченная царской службой. Но те, кто имел семьи, обустраивались в этом красивом месте и хозяйствовали в промежутках между войнами, набегами и службой. Бывали в городках, где одновременно правили казачий атаман и воевода, распри и смуты, доходящие до открытого противостояния. Так, в Воронеже не раз переводили стрельцов в казаки, а казаков – в стрельцы. Беглых холопов казаки прятали в окрестных лесах, если за ними приезжали дворяне. Такое двоевластие продолжалось довольно долго.
          Место поселения казакам понравилось тем, что берег Воронежа был высоким, а на другой стороне стоял огромный Усманский бор, где они поставили башни и сделали засеки от степняков. От городка Воронежа до Рамони было сорок вёрст, которые конный казак рысью покрывал менее, чем за полдня. Здесь жила и сотня засечных сторожей со своим головой, некоторые из них - с семьями. Рядом с Рамонью расположилось сельцо Айдарово с переселенцами с Северского Донца и Айдара, а с другой стороны - Берёзово.
          Хозяйство сотника Зыка сына Игнатьева было большим по тем временам. На него работало несколько ногайцев и татар, которые пасли немалый табун коней и несколько отар овец. Три старших сына тоже служили в засечных станицах по границе Дикого поля, охраняя рубежи Московии, свои городки, слободы и деревни от кочевых орд и разбойных людей. Среди казаков многие не принимали такую домовитость и не желали иметь скот или землю для обработки. Но внутри казачества уже начались процессы разделения на домовитых и голутву, что в будущем приведёт к немалым проблемам.
          Дядя Зык обладал громким зычным голосом, потому и имя было ему такое дано родителями. Отец его был из пленных стрельцов, когда-то захваченных татарами и бежавших от них на Дон. Звали его Игнат, а будущую мать Зыка он добыл в походе на Дербент, где нашёл себе красавицу – горянку, аварку Циву (Звезда – аварский), которая привезла с братьями на базар в Дербенте фрукты, кованые кувшины и кинжалы для обмена на муку, ткани, меха. В это время казаки и напали на город, братья в жестокой сече погибли, а её взял отец Зыка, думая сначала получить выкуп, но потом полюбив её всей душой. Она приняла его, как мужа, почувствовав его любовь, полюбив сама и поверив ему на всю жизнь. Через несколько лет в Воронеже Игнат окрестил Циву и она стала Марией. Отец звал её всегда «Машенька» и ей очень нравилось это имя. Она быстро научилась говорить на русском языке с небольшим мягким кавказским акцентом и рожала Игнату через год детей – пятерых сыновей и трёх дочерей. А он ходил в походы «за зипунами», охранял границы, дослужился до сотника и командовал пограничными станицами, сам постоянно патрулируя степь и обучая молодых казаков. Дядя Зык стал вторым в этой династии, и больше тридцати лет не знал покоя в казачьей жизни, побывав во многих местах и странах, потеряв трёх братьев и отца в боях и походах. Зык успел обзавестись семьёй в перерывах между походами и ему нравилось хозяйствовать больше, чем воевать.
                -------
          Сейчас казаки Зыка несли дозорную службу вдоль засечной черты и южнее её. В станице с ним было два десятка казаков, троих они потеряли в стычке с татарами, перебив дюжину крымчаков и взяв двоих языков. Ещё несколько татар разбежались по степи, и собирать их не было никакого смысла. Убитых товарищей казаки похоронили на месте побоища, потому что они были бессемейные и дома их никто не ждал. Срубили простые деревянные кресты из ивняка и помолившись, поехали к месту, где их ждали Кирьян с Ерёмой. Крымчаков побросали в овраг, потому что хоронить их было не принято, да и времени на это не было.
          На бивуаке станичники, скинув кафтаны и зипуны, ушли к ручью, оставив троих на близлежащих холмах в дозоре. Кирьян, Расстрига, Ерёма и Илюха пошли вдоль оврага вниз по ручью, чтобы напоить коней. Небольшой табун быстро шёл под холм, где ручей был шире, и кони спокойно могли напиться воды.
          В это время один из казаков, которого звали Ерошка, с бритой головой, небольшими усами, бородой и чуть раскосыми глазами, говорившими о его калмыцком, татарском или ногайском происхождении, подошёл с дядей Зыком к пленным и стал их расспрашивать, откуда и куда они ехали, где основная часть орды, какие планы у хана. Поначалу пленники только рычали и ругались на своём языке с примесью нескольких русских слов, но после нескольких ударов нагайкой, один закричал и стал лопотать что-то быстро-быстро, а второй пнул его связанными ногами и плюнул в лицо. Стало понятно, что побитый крымчак проговорился.
          - Ладно, Ерошка, пусть посидят без воды и еды, можа ещё чего вспомнят. Только раздели их, а не то этот того загрызёт, вишь, как сверкает глазами, - сказал дядя Зык.
          - Карашо, дядя Зык, потатуя там посажу, а ерохвоста – там, - ответил казак, улыбаясь и потащил одного языка ближе к стану, где уже варился шулюм из недожаренного зайца, убитого парубками. Станичники успели убить двух дудаков и несколько куропаток, возвращаясь из погони, поэтому шулюм был наваристый, сдобренный луком и пшеном. Через час-другой вернулись с водопоя Кирьян с Ерёмой и Расстрига с Ильёй. Все дружно сели вечерять, рассказывая байки и уплетая шулюм с мясом прямо из котла. После шулюма отведали дудаков, зажаренных парубками, да и свою дичь приготовили, чтобы было чем утром перекусить.
          После ужина дядя Зык отправил на смену караулу других казаков и позвал ребят. Он стал выпытывать у них, откуда они, да кто есть из родни. Они рассказали всё, как есть, перебивая друг друга и припоминая какие-то подробности. Дядя Зык внимательно слушал, заправив табаком и травами люльку, зажёг её с помощью огнива и запустил первый дымный выдох. Когда парни замолчали, удивлённо глядя на старого казака, потому что никогда не видали, как курят, он сказал:
          - А шо, в казаки годитесь! Ты Кирюха – в вои хорош, а ты Ерёма – в писаря, с ними у нас беда бывает, нехватка. А можа в пластуны пойдёшь, как вырастешь. А верхом можете?
          - Конечно, дядя Зык! Мы ж сызмальства с конями умеем управиться. И запрячь, и накормить, и обмыть. Я всю сбрую могу сам делать, - Кирьян хотел показать, что он готовый казак.
          - А я хоть при попе жил, так у него тоже две лошадки было, завсегда помогал седлать, запрягать и сам ездил по его поручению, - добавил Ерёма, оглядываясь на Кирьяна.
          - Ну ладно, сынки, давайте отдыхать до утра, а там поедем в сторону Воронежу до нашего городка. Коней с утра вам дадим, сами управляться будете, - дядя Зык отправил хлопцев от себя, ещё попыхтел трубкой несколько минут, громко зевнул и тут же захрапел на конской попоне, расстеленной под большой ивой, положив голову на седло. Парни пошли ближе к костру, где сидели прибывшие из караула казаки, а рядом разлеглись остальные станичники. Некоторые тоже попыхивали люльками, блаженно вдыхая крепкий самосад, сдобренный донником и другими травами. Они тихо переговаривались и смеялись над шутками одного казака, которого звали Гиреем, как ханов в Крыму.
         - Была б корова да курочка - сготовит и дурочка, - сказал Гирей, сгрызая крупными зубами мясо с гузки дудака. - Большому куску рот радуется.
          Чуть дальше сидел один из татарских языков, судорожно сглатывая слюну от запахов еды и облизывая пересохшие губы.  В нескольких шагах от него сидел второй татарин с прикрытыми глазами. Кирьян пошёл по нужде и проходя мимо татарина вдруг почувствовал на себе его злобный взгляд. Кирьян не трухнул, но с опаской прошёл мимо, глядя прямо в глаза пленника. Тот проводил его жёстким и любопытным взглядом, крикнув негромко вслед:
         - Урус – шайтан!
         «Смотришь, басурман, попался вот, отсекут тебе башку казаки», - подумал Кирьян. Вернувшись к костру, он ещё долго слушал казачьи байки, старясь не заснуть, но полный забот и впечатлений день требовал отдыха и Кирюха уснул крепким сном, в котором ему привиделись отец с матерью, машущие руками, и как будто прощавшиеся с ним. Утренний холод и туман разбудили парня раньше всех казаков и он, собрав несколько сухих веток, развёл костёр. Ерёма спал рядом, Кирьян его пошевелил и сказал:
         - Вставай, а то солнце уж в зад упёрлось!
         Парень потянулся, зевнул и пошёл собрать дровишки по оврагу. Казаки просыпались по одному и начинали забивать люльки и разговаривать. Один казак спал между пленными и теперь проверял, всё ли нормально с верёвками, которыми их связали. В это время подъехали караульная станица и казаки, спешившись, присели у костра.
         - Ох, зябко под утро, не шубу же одевать в станицу, - сказал один их прибывших по имени Никита, по прозвищу – Глык, потому что мог выпить стакан самогона в один глык.
         - Да ничаго, терпимо, травень на дворе, да заканчивается, лето скоро, - говорил второй казак, по кличке Васька Рябой. Он весь был покрыт рубцами и коростами от кожного недуга. Третий молчаливый казак положил под голову кафтан и лежал, вытянувшись и глядя в белёсое предрассветное небо. Несколько станичников пошли к ручью умыться, а другие осматривали коней, подковы, сбрую. Встал и дядя Зык. Он подошёл к костру и дав Кирьяну мех с водой, сказал:
         - Полей, умыться хочу.
         Кирьян вытащил пробку из горловины и стал аккуратно поливать дяде Зыку на руки, шею, голову. Нашёлся и рушник, правда, не первой свежести. Дядя Зык обтёрся, надел кафтан, подвязался турецким кушаком, надел шапку и посмотрел вокруг.
         - Ох, хорошо! – крикнул дядя Зык. – Ну что, станичники, закусим да в сторону дома пойдём, Наше дело сделано, там пусть атаманы решают, что далее шукать в степи.
         - Любо, дядя Зык! – говорили казаки.
         Ерёма уже согрел на огне воду, заправил её смородиновым листом и иван-чаем, а потом разогрел вчерашних дудаков и рябчиков, чтобы тёплые были. Казаки хвалили его, и Ерёме казалось, что он давно уже среди них, этих простых воинов, повидавших на своём веку и голод, и смерть, и увечья, и любовь, и тяжёлую работу. Он думал: «Вот стану писарем у атамана и буду посылать приказы всем станицам, а меня за то уважать будут». Он рассказывал казакам, как жил у попа, а те смеялись от души, подшучивая над эпизодами прошлой жизни Ерёмы.
         - Да ты вертопрах, Ерёма! А поп твой – болдырь настоящий! – добавлял смеху Гирей.
         - Ну и ладно, посмеялись, погутарили, да поехали! – сказал дядя Зык, поднимаясь с места и направляясь к коню. Казаки стали собираться в дорогу, седлая лошадей и приторачивая к ним перемётные сумы. По дороге решили ещё раз зайти на водопой, потому что до следующего могло быть далеко. Развязав татарам ноги, их заставили сесть на лошадей, привязав к казачьим коням за сёдла. Дядя Зык разрешил напоить пленников, но еды по-прежнему не давал. Кирьяну и Ерёме казаки отдали коней своих погибших собратьев. Кирьян получил норовистого Серка, а Еремей – кобылу Весну, с которой сразу нашёл общий язык. Пройдя через водопой, станица двинулась на Воронеж – небольшой городок в верховьях Дона, на одноимённой реке, год назад разорённый днепровскими черкасами и ватажниками с Дона. Первыми ускакал в степь разъезд разведчиков, чтобы осмотреться и проложить безопасную дорогу. Парубкам дядя Зык приказал приглядывать за татарами, которые были лихими наездниками и могли попытаться сбежать.
         - Оружие казаков погибших тоже возьмите, только стрелять или саблей махать по приказу! – строго сказал дядя Зык. – А то навоюете мне тут. Потом покажу, как с пистолем и пищалью управляться, а Гирей научит сабелькой головы рубить, он главный мастак в этом. В городке атаман Битюг с вами должон погутарить и решение принимать, куда вас определить.
Когда парням отдали сабли, пики, два пистоля, одну пищаль, пороховой припас и другие воинские вещи, у них аж дух спёрло от счастья. Они почувствовали себя настоящими казаками. Впереди лежала бескрайняя степь, и жизнь казалась такой же бескрайней и интересной. Кирьян не знал, что будет не раз ранен, попадёт в плен к туркам и сбежит с галеры вместе с товарищами, перебив всю охрану и пройдя затем путь домой в тысячу вёрст.     Не знал он, где вскоре встретит свою любовь и начнётся его семейная история, а также состоится переезд на Нижний Дон в городок Нижний Курман Яр. Не ведал молодой казак о хитрости царских чиновников, захотевших в очередной раз обуздать казачью вольницу, из-за чего его потомкам через несколько десятков лет, при царе Алексее Михайловиче придётся уйти на Слобожанщину (Слободскую Украину). И, конечно, не мог он знать о том, что его далёкий потомок захочет описать свою родословную в виде художественной книги и положит начало целому семейному эпосу.
Кирьян ехал по бескрайней степи с новыми товарищами, с другом Ерёмой, поглядывая на злого татарина, который наверняка хотел как-нибудь вырваться из пут и ускакать к своей орде. Парень хотел научиться рубиться саблей, стрелять из пищали, пистолей и пушек. Он жаждал воинской славы!

                Глава III

         «Пташка не без воли, казак не без доли!»

         Дорога на Воронеж была непростой. Два раза казаки натыкались на большие разъезды крымчаков, едва успевая спрятаться в балках, чтобы избежать открытого боя с превосходящими силами ордынцев. Пришлось заткнуть рты пленным тряпками, чтобы не могли подать голос своим. Однажды татарин, за которым смотрел Кирьян, попытался бежать, изо всех сил давая коню под бока, но верёвка не порвалась и казак, к седлу которого она была приторочена, развернулся и долбанул татарина тупым концом пики, да так, что тот полчаса не мог разогнуться на коне. Второй пленник был покладистым, но тоже посматривал по сторонам, надеясь на спасение. Кирюха подъехал к своему татарину и, подняв за волосы голову, сказал:
         - Не дёргайся, а то секир башка!
         - Шайтан! – прохрипел татарин и с ненавистью посмотрел на Кирьяна. Тот резко отпустил его голову и поехал сзади и правее.
         - Так его, казачок! – улыбаясь, сказал казак, которого звали Фома Умной. Он уже десять лет был на Дону и имел семью.
                -------
         Фома был из рода разорившихся дворян, его дед продал за долги деревню под Тверью, а отец пытался службой заработать, но рано умер от лихоманки. Фома был грамотным и всегда интересовался разными науками. Мать после смерти отца вышла замуж за небогатого купца, торговавшего зерном, но торговля шла ни шатко, ни валко и скоро он тоже разорился. Мать решила переехать к брату в Ярославль, а перед этим Фома убежал с двумя друзьями на Дон. Он бывал в разных переделках, ходил «за зипунами» на Волгу, в Крым, в Туретчину и Дагестан. Дома ждала жена – московитка и трое детей. С женой Фома познакомился на ярмарке в зимней Москве, когда с посольством донцов был у Грозного царя. Увидев однажды девицу, казак не мог глаз отвести и сказал себе: «будет моей». Он познакомился с красавицей, узнал, что она дочь местного торговца лесом и выследил, где живёт. Когда Дарья, как звали молодку, вышла за ворота с двумя девками из прислуги, он кликнул её и, подбежав, сказал: «Выходи за меня! Я – казак! Буду верным мужем и отцом твоих детей до конца жизни! Ты люба мне! Поехали на Дон, там обживёмся, у меня есть золото, поставим хату, а хочешь – терем! Земли сколько хошь есть. Поехали!» Девушка раскраснелась и махнула девкам, чтобы шли. Потом прошептала: «Меня тятя сватает за приказного, а он мне не люб, а противен. Людей пытает. Меня родители проклянут…» На это Фома сказал: «Не дам в обиду никому!» Девица вдруг прильнула к его губам и побежала за девками, крикнув: «Дождись здесь, подумаю!»
Фома ждал до сумерек, Москва пустела, жители расходились по домам вечерять. Становилось всё холоднее. Ночь укрывала столицу Московской Руси и только благодаря чистому снегу были видны силуэты запоздалых прохожих. Наконец Фома услыхал женские голоса и хруст наста под ногами в проулке напротив. Он выглянул из-за угла, чтобы увидеть, кто идёт. Это была Дарья со своими спутницами. Они возвращались от родственников и громко щебетали о своём, о женском. Дарья тоже заметила Фому и цыкнув на девок, сказала им, чтобы обождали немного. Она подошла и спросила:
         - Это ты, казак?
         - Я, милая! – ответил Фома, весь горя от нетерпения.
         - Завтра перед рассветом выйду, но только со мной будет Меланья, она мне как сестра, росли вместе. Помогает мне во всём. Страшно мне казак… А не могу здесь остаться, за нелюбимого идти, - прошептала Дарья, - а ты мне сразу по нраву пришёлся.
         - Милая, пусть едет Меланья, мы ей хорошего парня найдём, а ты, ты… любимая моя! – Фома взял руки Дарьи в расшитых рукавицах и сняв их, стал целовать.
         - Не надо, потом, успеется, - тихо сказала Дарья, не вырывая тонких ладоней из крепких пальцев Фомы. Тот выпустил руки девушки и сказал:
         - Затемно будет здесь возок с шубами и казак верховой. А я атаману доложусь, чтобы не было супротив никого.
         - Тятя жаловаться будет и донос напишет, может не надо бежать? - вопросительно произнесла Дарья и посмотрела на Фому синими глазами, которые в темноте были почти чёрными.
         - С Дону выдачи нет! Пока суть да дело, мы будем за засечной чертой, да и не станут из-за тебя отряд посылать, не охота им будет. Если своих отец пошлёт, так не отдадим, не бойся. Раз уговорились, иди сбирайся, да по-тихому, чтобы не пронюхал кто. Братья есть у тебя?
         - Нету, три сестры малые ещё.
         - Вот и хорошо! Значит, утром тебя заберут, а мне рано нужно будет в Кремль съездить да обоз забрать с жалованием царским. Встретимся по дороге на Каширу, мы уговоримся с казаками, где точно.
         Бегство прошло успешно, хотя стрелецкие посты на дороге интересовались, что за бабы с ними едут. Их представили сёстрами, и дав стрельцам на вино, проехали все кордоны. За Каширой стало понятно, что погони никакой не будет, потому что начинались пограничные земли, где казаки себя чувствовали уверенней, чем в московской суете и постоянной тревоге за себя и товарищей. Эту историю Фома рассказывал нечасто, но всегда она вызывала большой интерес у казаков и казачек.
                -------
         Кирьян и Ерёма разговаривали с казаками, спрашивали о житье-бытье на Дону, думали, где им жить придётся, но это были второстепенные мысли, главное – они уже ехали на Дон в казачьей станице. Парубки присматривались к казакам, как они носят оружие, как сидят на коне, как разговаривают друг с другом. Кирьян и Ерёма уже познакомились со всеми, знали по именам, а их казаки приняли нормально, не считая молодыми и неотёсанными и общались, как с равными. Для ребят это было самым лучшим подспорьем, потому что они ничего фактически не знали о жизни и делах казаков, кроме сказок, кем-то когда-то рассказанных. Здесь им пришлось самостоятельно понять и принять казацкую дружбу, воинскую науку, свободное общение и доверие.
         На третий день пути дядя Зык сказал:
         - Ну вот, к вечеру будем в Ельце. А там до Воронежа недалече. А нам на Рамонь, там дома будем. А Дон – батюшка по правую руку от нас на закат.
         Казаки весело загалдели, всем захотелось идти быстрее, да и кони, как будто поняв, что осталось немного до сытной спокойной жизни, стали намётом двигаться по майской зелёной степи с маковыми полянами, сосновыми борами на холмах, реками, прячущимися в камышах и таким сладким воздухом, что иногда казалось, что он наполнен мёдом. Когда станица подошла к городку Елец, Гирей вдруг запел песню о суровой доле казака, который готов сложить буйну голову в степи. Все дружно подхватили песню, только парубки, не зная слов, молча ехали рядом, внимательно слушая простую и чистую мелодию. В городке заночевали на постоялом дворе.      Казаки, расседлав и стреножив лошадей, оставили с ними двоих караульных, трое опять ушли в дозор, а остальные расположились в большой зале куреня - беседнице за столом, с удовольствием ели щи деревянными ложками из двух полувёдерных горшков, пироги с рыбой, квашеную капусту, запивая ядрёной медовухой, узваром и ирьяном. Татарам тоже дали еды. В последние два дня их кормили по вечерам, чтобы от голода не померли. Выводили их по нужде, держа на прицеле, потому что развязывали руки. Но татары вели себя тихо, понимая бесполезность побега. Их всё равно бы нашли, и тогда нагайка была бы наименьшим наказанием. Басурмане сидели в углах избы, подальше друг от друга.
                -------
         После ужина казаки разлеглись по лавкам, а ребята вместе с Ильёй пошли на сеновал, где «без задних ног» уснули. Утром должен был приехать местный атаман, знавший дядю Зыка, который хотел передать ему пленников. А рассказал второй татарин немало интересного про планы орды и Казы-гирея. Целью опять была Москва, но хан выжидал, чтобы не попасть в весеннее бездорожье. Десятки татарских разъездов скакали по степи, выведывая, как обстоят дела на засечной черте. Они регулярно сталкивались с казачьими станицами, то уходя от них, то вступая в бой, то проникали на другую сторону границы и внезапно появлялись в деревнях, пугая жителей.     Москва отправляла казакам боеприпасы, сукно, денежное жалование, зерно и многое другое, только бы казаки контролировали крымчаков и ногайцев. У царя были планы подчинить себе казачество и сделать его область подвластной московскому престолу, но пока это выливалось только в грамоты, согласно которым казаки охраняли южную границу Руси, нерегулярно получая от царя довольствие и оружие.
         Когда утром зашевелились жители Ельца, проснулись и казаки. Кричали петухи, утро было пока хмурым, немного туманным и очень прохладным. Казаки выходили на широкий двор и поливали друг друга водой из колодца, кряхтя и покрикивая от удовольствия, чем переполошили окрестных собак, заливающихся лаем. Кирьян с Ерёмой слезли с сеновала, сбегали в кусты по нужде и вышли на двор, чтобы умыться. Илья уже был здесь, он встал раньше других и занимался с саблей, а теперь, по пояс голый, вытирался рушником после умывания. От его горячего тела шёл пар. Кирьян тоже скинул ветхое полукафтанье и рубаху и кликнул Ерёме:
         - Еремей, полей-ка!
         - Иду, - сказал Ерёма, беря деревянное ведро со сруба колодца и переливая воду в большую шайку. Он облил Кирюху, согнувшегося напополам и тот крякнул, вздрогнув от ледяной воды, помотал головой, и, умыв лицо и шею руками, вытерся своей рубахой. Ерёма не рискнул обмыться до пояса и просто плеснул воды в лицо, пригладил вихры и прополоскал рот.
         - Хорошо? - спросил Кирюха.
         - Хорошо, - улыбаясь, ответил Ерёма.
         Караульные казаки уже пригнали коней с пастбища и водопоя. Вернулся и разъезд из степи. Все сели завтракать, громко общаясь и передавая друг другу братину с медовухой. Дядя Зык, увидав, что Ерёма хочет выпить мёда, прикрикнул:
         - Не торопись вино пить, подрасти пока, а то не казак будешь, а бражник!
         Казаки захохотали, а Ерёма обиженно передал братину Кирьяну, а тот – Гирею, сделавшему несколько больших глотков. Дальше выпил Глык, опустошив одним глотком братину и крикнув бабе, которая приносила еду и питьё, чтобы ещё набрала. Казакам было весело, они почти добрались до дома из месячного похода по степи с постоянными стычками с басурманами, холодом, голодом, смертью товарищей.
         Дядя Зык ждал атамана, но того всё не было, тогда он решил ехать в Рамонь и там решать судьбу пленных татар и передать сведения об орде атаману Битюгу, чтобы тот отписал их в Тулу и казачьи городки. Сотник понимал, что татарин, который не отвечал на вопросы, был непростым воином и наверняка мог рассказать много интересного. «Пусть атаман им занимается. Под нагайкой разговорится, а потом обменяем на казака али русина», - думал дядя Зык, выходя на двор. Он подозвал хозяина постоялого двора и сыпанул ему монет из кожаной калиты.
         После сытной еды стали седлать коней и вытащили татар, чтобы посадить их на лошадей. Кирьян вызвался сам держать на привязи лошадь злого татарина, а второго предложил привязать к Ерёме. Дядя Зык переглянулся с Гиреем и Фомой, те кивнули. Сотник махнул рукой и сказал:
         - Только вяжи правильным узлом, а то от тряски разойдётся. Фома, проверь!
         Фома Умной подошёл к Кирьяну и стал внимательно смотреть, как тот вяжет узел. Это Кирьян умел, потому что ему приходилось работать на разных местах и даже немного бурлачить, где он и научился вязать узлы. Также он привязал лошадь второго татарина, а затем помог Ерёме посадить его в седло.
         - Держитесь по серёдке станицы, не отставать! – сказал Дядя Зык и крикнул: Разъезд, вперёд пошёл! Станица, за мной рысью…
Станичники выехали за ворота и быстро проскакали по окраинной улице Ельца и ушли в степь, над которой занимался хмурый день. Вслед им махали рукой хозяин постоялого двора и его домочадцы, а баба, подносившая еду, перекрестила станицу. Через несколько вёрст пошёл дождь и шлях стал раскисать, поэтому поехали помедленнее, высматривая, где можно было бы переждать непогоду. Увидев невдалеке рыбацкую хибару у небольшой речки, казаки остановились и решили переждать дождь здесь. Рыбаков не было, места всем хватило, а парубки забрались на полати под крышу, которая протекала в нескольких местах. Казаки тихо разговаривали, рассказывали байки и сказки, иногда похохатывая вполголоса, а некоторые уснули под дробь разошедшегося не на шутку дождя. Он стих только к вечеру, но в ночь идти по раскисшей дороге смысла не было. Решили ночевать здесь. Дядя Зык выставил караул, а когда подъехали уставшие и мокрые казаки из разъезда, отправил вместо них новых разведчиков. Вечеряли тем, что захватили на постоялом дворе: варёной курицей, репой, квашеной капустой со свёклой и луком, да пресными ржаными лепёшками, которые пеклись в земляной печи. После ужина казаки достали свои люльки, закурили и тихо разговаривали, вспоминая былые дни и погибших братов, думая о татарской орде и своих близких.
         Кирьян и Ерёма были настороже, приглядывая за татарами, сидевшими в дальних углах порознь друг от друга. Поужинав, они опять залезли на полати и решили спать по очереди, чтобы за татарами глядеть. А те, поев лепёшек и попив воды, уснули, опёршись о стену и вытянув связанные ноги.      Ночью Кирьян, который смотрел за пленными, прикорнул на несколько минут, а проснувшись, почуял неладное. Он глянул вниз и увидел, что его татарин, освободившись от пут, развязывает второго, оглядываясь на крепко спящих казаков. Кирьян ринулся вниз и без слов навернул татарина по голове рукояткой пистоля. Тот охнул и обмяк, растянувшись на гнилой соломе. Второй татарин с ужасом смотрел на Кирюху, пытаясь что-то сказать, но кляп не давал ему этого сделать. В это время поднял голову Гирей, ближе всех лежавший к татарам. Он встал, посмотрел на отключившегося татарина, из головы которого текла струйка крови, похлопал по плечу Кирьяна и сказал:
         - Хорош, караульщик. Вяжи ему голову тряпкой, чтобы не кровила. Он нужен, как язык. Атаману везём, допрашивать его будут. Да вот травку привяжи, чтоб рана не протухла. А ты, Кирюха, помни – клюнь, да оглянись!
         Гирей протянул Кирьяну небольшую шепотку сухой травы, тот взял её и подоткнул под тряпицу в место, где была рана и перевязал, как умел, голову татарина. Вскоре кровотечение прекратилось.
         - Кожу содрал, а так ничего, оклемается, - сказал Гирей. Несколько казаков проснулись и окружили татар. Злой татарин замычал и открыл глаза. Его видно мутило, но скрежеща зубами, он справился с тошнотой и удобнее сел у стены. Гирей без слов воткнул ему тряпку в рот. Казаки вполголоса говорили:
         - Вот гниды, хотели смыться?
         - Да не, Кирюха, вишь, успел по башке дать.
         - Вот и ладно, чтоб не повадно было.
         - Теперь не уснуть, твою налево…
         - Лежи ещё до рассвета, недалече видно. Дождя вроде нет, двинемся до хаты.
         Казаки разошлись и Кирьян увидел пристальный взгляд дяди Зыка. Он подмигнул Кирюхе и снова закрыл глаза. Парубок залез обратно на полати, где спал Ерёма, даже не слышавший ничего. Скоро наступило утро и оно было солнечным и туманным. Светило поднималось в густой пелене, как светлый шар, дающий жизнь и радость всему живому. Казаки без завтрака выехали в степь и продолжили свой путь по грязной, но подсыхающей дороге, а к полудню стало совсем жарко и все стали раздеваться, скидывая зипуны и кафтаны. До Рамони оставалось ещё несколько десятков вёрст пути, где их ждали жёны, коханки, дети, родственники, казачья баня, накрытые столы, песни и пляски, а главное – отдых после трудного похода.
         Дорога в этот последний день пути была доброй, быстрой и весёлой. Станица подошла к Дону, где их ждали разведчики, чтобы показать брод. Все стали вязать одежду в узлы и в одних подштанниках, держась за гриву коней переходили, а в одном месте и переплывали несколько саженей великую реку, в верховьях которой они находились. Кирьян и Ерёма увидели Дон и тогда окончательно поняли, что их прошлая жизнь закончилась и начинается новая, казацкая история, в которой они будут рядом или вдалеке друг от друга, но никогда не забудут этих первых дней в казачьей станице, проведавшей в степи крымскую орду Казы-гирея. Переправились без проблем, хотя вода была холодная, и потом пришлось обсыхать у костра и на солнце. Татар привязали за одну руку к лошадям, чтобы могли переправиться через Дон. За ними внимательно приглядывали все казаки, но Кирьян и Ерёма были всё время рядом и не позволили бы нехристям уйти вплавь. Когда начало смеркаться, казаки увидели на горизонте огоньки и дымы Рамони. Дядя Зык крикнул:
         - Галопом, вперёд!
         Станица ринулась к городку, о котором в походе казакам снились сны.

               

    
                Глава IV

         "Каждый казак – государь с своем дворе"

         Рамонь встретила казаков, как героев. Всё население городка в полсотни куреней и столько же хаток-землянок, с валом, рвом, четырьмя башнями и высоким плетнём с колючками вокруг, высыпало на улицу. Бабы плакали и смеялись, видя своих мужей целыми и невредимыми, а ребятишки бежали за казаками от околицы до самого майдана, крича и махая прутиками, как саблями. Некоторые из них, увидев татар, стали бросать в них комья земли, но один из казаков громко цыкнул на них, и дети дальше просто сопровождали станицу. Атаманский курень стоял на майдане, возле него была коновязь. Здесь станичники остановились, спешились и спустили с коней татар. Со стороны сыпались вопросы, что да как было в походе, казаки и жонки спрашивали и про татар, и про парубков, которые стояли чуть в стороне, смотря на встречу станичников с завистью и некоторой болью в сердце, потому что со своими родными друзья расстались неизвестно на сколько, может и навсегда.
         Из куреня вышел атаман Матвей Битюг, он был приземист и коренаст, носил длинные усы и окладистую бороду. Одежда у атамана была яркая и разноцветная, какой парубки раньше и не видали. Зелёный кафтан был подпоясан синим широким кушаком, а сапоги - ярко-красные, с чуть загнутыми носами, какие носили татары. На голове Битюга чуть набекрень сидела высокая соболья шапка с пером фазана наверху. Сбоку висела сабля в ножнах, украшенных камнями. Эту саблю он добыл в Трапезунде, куда несколько лет назад ходил с большим отрядом «за зипунами». Атаман был пожилой, но не старый, много повидавший на своём веку и ещё крепко стоявший на ногах. Под его руководством казаки поставили немало застав и засек против татар, поляков, ногайцев. Сейчас он в основном занимался хозяйственными делами, но в любой момент мог возглавить станицу, сотню, а то и войско, чтобы выйти на бой с басурманами. Атаман обнялся и расцеловался с дядей Зыком, поздоровался с казаками и внимательно посмотрел на Кирьяна с Ерёмой.
         - А это шо за лапотники? – спросил Битюг у дяди Зыка.
         - Да приблудились в степи, в казаки шли, мы их и пригласили в гости, - с улыбкой ответил старый казак.
         - И шо вони бают про себе? – с украинским акцентом спросил атаман.
         - Родных нема, а сами ничего, помогали нам в дороге, - ответил дядя Зык. – Вот этих языков мы привели. Они с Казы-гирея орды были. Дюжину побили, а этих взяли. Гуторят, что хан на Москву идти хочет, да распутицу боится, выжидает пока.
         Атаман приказал вести пленников в курень и выставить сторожу возле них, а казакам велел отдыхать до завтра, чтобы собрать Круг. Все стали расходиться по домам, а Кирьян и Ерёма стояли, не зная, что им делать. Дядя Зык подозвал парней и сказал:
         - Давай, ко мне пошли, а завтра на Круге решим, куда вас приписать да в
какую службу отдать.
         Они вместе пошли к куреню дяди Зыка, ведя коней в поводу. На дворе коней расседлали и отвели в конюшню, где засыпали овса в кормушки и налили воды. Возле куреня прибывших встречали домочадцы, а жена не отходила от старого казака ни на шаг, командуя дочерям, что делать и куда определить гостей. В летнице готовилось угощение и запахи еды были слышны по всему двору и базу. У дяди Зыка в усадьбе была и банька в отдельной хате, где стоял чан с водой над большим очагом и полки в дальнем углу без окошек, где можно было попариться.

                Историческая справка

         Усадьбы домовитых казаков с XVI века были дворами с амбарами, сараями, скотными дворами – базами. Все части усадьбы содержались в чистоте и порядке. По казачьим законам, даже атаман не мог без спроса зайти на чужой двор. Для каждой хозяйственной нужды было отдельное строение, каменное, кирпичное, саманное или деревянное. Главным строением всегда была конюшня, порой стоившая дороже хаты и построенная из кирпича, самана или дерева. Отдельно стояли также коровник, курятник, свинарник, сараи, амбары. Казачья усадьба имела, как правило, нескольких дворов: перед куренем – баз (песчаный – тюрк.), за куренём – лавада, а сам курень строился крыльцом на улицу, окнами в поле, по примеру того, как казаки ложились спать у костра в походах – лицом к вражескому стану. На задах усадьбы выращивали овощи, причём в достаточно большом количестве в отличие от российских губерний, где крестьяне практически не занимались огородами, кроме специальных огородов при барских усадьбах для их снабжения.
         Начиная с XVIII века широко развивалось виноградарство, особенно на нижнем Дону, Тереке, Кубани. А до этого казаки пили медовуху, брагу, а также вина, добытые в походах и выменянные (или отобранные) у купцов.                Площадь, которую занимал двор казака, была небольшой. Хаты располагались компактно. Казачьи земельные паи в более поздние времена находились за Доном, а фрукты и виноград выращивали в садах на склонах бугров. Это было рациональное и экономичное использование земли.              Для того чтобы зимой в доме было тепло, необходимо было сделать запас дров, кизяка или угля. Хранилище для дров находится за домом, а навес для угля – рядом с домом. Местом для отдыха обычно служила лавка перед куренём, у плетня, во дворах побогаче строили беседку между домом и летней кухней, которая была оплетена виноградной лозой.
      Летница – это исконно казачья постройка, в которой с весны до глубокой осени готовилась еда, здесь же семья принимала пищу, что позволяло освободить дом от кухонной утвари, запахов, суеты и пожара. Рядом с летницей стояла печь-горнушка, рядом с которой стоял стол и лавки.         На верхнем Дону городки и станицы часто горели. Это было связано с тем, что застройка была в основном деревянной. Казаки принимали меры предосторожности, например, на лето все печи в домах опечатывались, и еду готовили только в летницах или землянках. Виновников пожара часто выселяли из станицы.
         Колодец "журавль" – важная составляющая казачьей усадьбы. Особым уважением пользовались копатели колодцев. Эта работа была сопряжена с тяжёлым физическим трудом и смертельной опасностью. Нередко колодцы копались "по обету", то есть, людьми, "отмаливавшими грехи". Во время рытья колодца такой копатель не прикасался к вину, деньгам, а некоторые давали обет молчания. Казаки нанимали музыкантов, которые играли, пока шла работа. Иногда мастер - колодезник требовал, чтобы читался Псалтырь. Каждый колодец был настоящим чудом, иногда достигавшим сорока и более саженей глубины. Стены оплетались ветками или обкладывались камнем. Но бывало, что вода в колодце была солёной или горькой, тогда обет считался не выполненным и колодезнику нужно было копать новый колодец в другом месте. На колодцах часто писали различные надписи: "Люди добрые, испейтя водицы и казаков, бедных пожалейтя, грехи им проститя и в молитвах помянитя" или "Сей колодец выкопал по обету донской казак, раб божий Степан в память матери, рабы божьей, Аграфены. Воды его чисты, как материнская любовь, и бесконечны, как слезы матери моей, пролитые по мне". Существовали строгие правила: «ближе ста сажень от колодца не поить коней и прогонять скотину», «дорогу можно прокладывать только в 300 саженях от колодца».
        Все подворья казаков огорожены плетнями – от слова «плести». Казаки обычно сами плели эти заборы из весенней лозы, во избежание «шкоды от скота». Заборы также строили из ракушечника, песчаника или жердей. Бани в северо-российском понимании у казаков не было. Летом они мылись в реках и озёрах, а зимой в хате, нагревая воду на печи. У богатых домовитых казаков была отдельная постройка для бани, чаще всего саманная, но иногда – деревянная, как в центральной и северной России. Такие бани строили там, где был лес, сосновый или дубовый. В бане была печь и чан для нагрева воды, а также лавки или полки. Так как многие казаки были из более северных волостей и губерний, они помнили и знали банное хозяйство, поэтому обустраивали баню у себя в усадьбе.
         - Хлопцы, воды принесите, казаки банится будут, - сказала жена Дяди Зыка Софья двоим сыновьям, которым было на вид по двенадцать – тринадцать лет, с интересом смотревшим на пришедших с отцом парубков. Те быстро схватили деревянные вёдра и пошли на колодезь, расположенный за хатой. Дядя Зык кликнул старшую дочь, которая уже собиралась замуж за казака из Воронежа, и сказал:
         - Стеша, это мои други молодые, постели им на полатях, да чисто сделай и коврик кинь.
         - Тятя, сделаю, дай мне тебя обнять, - сказала девица с румяным лицом и длинной русой косой. Она прильнула к дяде Зыку, гладившему её по волосам и спине. Парни смотрели на молодку и не могли налюбоваться. Красива! Чёрные глаза, тонкий носик, высокая грудь, узкая талия, прямая спина, статная походка, красивый сарафан и передник выдавали в ней с одной стороны простоту, с другой – некую высокую гордость и честь, а также примесь кавказских кровей. Девушка быстро зашла в хату, чтобы выполнить отцов наказ. Кирьян и Ерёма вошли следом, перекрестились на образа и сели на лавку возле накрытого стола. Комната освещалась свечами, стоявшими на печке и на столе. Две другие дочери дяди Зыка ставили на стол закуски, чугун с шулюмом,  бутыли с чихирём, наливками, узваром и брагой, деревянные тарелки с солёными грибами, квашеной капустой, варёной свёклой с чесноком, солёными огурцами, варёной репой, большие блюда с донской стерлядью, сазанами, чухонью, варёной курицей, жареными дудаками с луком, ржаными лепёшками и большим караваем хлеба. А в печи стоял и пёкся поросёнок, которого зарезали только час назад, когда казаки прибыли в Рамонь. Дядя Зык, усаживаясь на лавку, сказал:
         - Ешьте, гости дорогие! Пока баня стопится, повечеряем с Божьей помощью.
         Он стал наливать наливку в глиняные кружки, но Ерёма накрыл свою рукой:
         - Дядя Зык, как стану казаком, так выпью, а сейчас прости, не буду, а то опьянею и дурак дураком покажусь.
         - Слова правильные! У нас так гутарят: не пей до дна, на дне дурак сидит, – дядя Зык налил себе полную кружку и немного плеснул Кирюхе. Тот не отказался и, взяв кружку, сказал:
         - Спасибо, дядя Зык за приют, за науку, за то, что с собой нас взял. Мы будем твоими товарищами по гроб жизни, позволь считать тебя названным отцом.
         - Хорошо сказал, - дядя Зык поправил усы, - позволяю! Давай за казаков и их великое дело охраны от басурманов русских людей, где бы они ни жили!
         Они выпили и старый казак налил себе ещё, потом посмотрел на Кирьяна, но тот отрицательно покачал головой. Дядя Зык выпил и стал разбираться со стерлядкой, беря пальцами кусочки мяса. Ребята немного растерялись от обилия еды, но потом взяли по куску курицы, по рыбине, деревянными ложками зачерпывали капусту, горячий шулюм, брали лепёшки, ломти хлеба, огурцы и репу. Жена дяди Зыка, Софья, сидела возле печи и посматривала, чтобы казакам всего было вдоволь. Дядя Зык спросил:
         - Сами-то чего не вечеряете?
         - Да мы перед вами вечеряли, сытые все.
         - Ты сходи, Соня, кликни моих станичников потом, посидим, выпьем, помянем павших наших товарищей. Или Кузьму с Гришей отправь, сама-то умаялась, небось, за день.
         - Отправлю, - сказала Софья и вышла на двор. Дядя Зык, обтерев пальцы о рушник, позвал парубков в баню и скинув кафтан и рубаху, пошёл первым. Ребята двинулись за ним. Дядя Зык кликнул Стешу и наказал ей принести бельё для новых казаков да пару рушников.
         - Сапоги вам справить надо, разные у нас бывают, чтобы на коне удобно было держаться, да чоботы дома ходить, не дело в лаптях али босыми в казаках быть, - сказал он, глянув на обувку ребят. Завтра сходим к старому Ширяю, он мастак обувку шить, сделает за пару-тройку дней. Заходьте в баню, да разденьтесь, вашу одёжу девки состирнут на реке. Стеша принесёт штаны да рубахи нижние, а казацкие шальвары я вам подарю, у меня целый сундук этого добра.
         Парубки зашли в баню, где уже было жарко и сели на нижний полок. Дядя Зык, посмотрев на них, сказал:
         - Ну-ка, на верх залазьте, пропотейте, плесните на камни вон, в очаге, веником дубовым да берёзовым побейте друга дружку, да щёлоком обмойтесь, вон в кадке холодная вода. Шайки в углу вона. А я снизу посижу, а опосля наверх пойду после вас.
         Ребята парились и мылись долго, получая от этого удовольствие, а дядя Зык, кряхтя, посматривал на них и улыбался. «Вот и ещё сыны у меня объявились. Ничаго, научу уму-разуму, будут добрые казаки», - думал он. Старый рубака любил молодых людей и старался всячески им помогать. Не впервые он приводил домой казачков, наставляя и принимая их, как собственных детей. Будущий зять Евдоким из Воронежа тоже живал у него в гостях, где и полюбился дочери, да и сам без памяти влюбился в красавицу-казачку.
         Баня забрала у казаков грязь, пот, а также силы и даже чувства. Выйдя на баз, они уселись на бревно и долго сидели, ничего не говоря. В это время к дяде Зыку потянулись казаки из его станицы и других куреней, а увидев распаренных чистых парубков и сотника, подшучивали над ними, но очень по-доброму. Дядя Зык немного посидев на дворе и отдохнув от бани, сказал пришедшим:
         - Ну казаченьки, гости дорогие, прошу всех в хату! Выпьем, закусим, погутарим о том, о сём.
         Казаки зашли в хату, где стали рассаживаться по лавкам. Места хватило всем, а парубки присели по краям лавок, чтобы не мешать старшим. Казаки громко галдели, рассказывая и показывая друг другу, как они разведывали степь и орду, как ловили языков и рубились с разъездами татар. Дядя Зык послал за атаманом и тот скоро явился с большим бутылём наливки и половиной свиньи, которую несли его ординарцы. Веселье кипело почти до рассвета. Некоторые казаки, упившись, качающейся походкой расходились по домам, а самые стойкие пели песни, спорили о войне и мире, ели и пили, соскучившись по таким посиделкам. Были даже попытки молодых казаков биться на кулачках, но старые казаки пресекли их, говоря, что в поминки не бьются.
         Кирьян и Ерёма залезли на полати и под шум и хохот казаков крепко уснули, расслабленные сытостью и баней. Им снились сны о боях, татарах, родных, дяде Зыке и казаках, и о красавицах – казачках, которые уже бередили душу и сердце молодых людей. С утра предстояло на казачьем круге рассказать о себе и причинах, по которым они стремились на Дон. Было немного страшно, но они знали, что расскажут всю подноготную, потому что скрывать парубкам было нечего.



                Глава V
 
         «Без атамана дуван не дуванят»

         На рассвете ребята проснулись под громкий храп дяди Зыка, спавшего за деревянной перегородкой возле печи. Они тихонько встали и решили пойти на реку умыться. Утро было прекрасным, почти без тумана, который в последнее время постоянно затягивал окрестности рек. Солнце только выглянуло из-за горизонта, и его кроваво-красный край виднелся на востоке, как предвестник жаркого дня, когда решалась судьба новых казаков. Ребята дошли до реки Воронеж и с удовольствием стали умываться, а потом решили искупаться и оба нырнули с берега в прохладную воду, проплыв несколько саженей и вернувшись назад. Подрожав несколько минут, парубки оделись и пошли обратно. Они увидели, что навстречу идёт Стеша с коромыслом и другая девушка, чуть ниже ростом, но с очень складной фигурой. Она была в одной рубахе и красной юбке. Красивые босые стопы, без мозолей и цыпок,  загорелые сильные руки, покрытые белым пушком волос, показались Кирюхе верхом женственности. Он просто пропал, увидев молодку! Лицо незнакомки, чуть вытянутое, с высоким лбом, прямым носом, пухлым ртом и большими зелёными глазами показалось обоим парубкам невероятно красивым. Под рубахой угадывалась большая грудь, девушка была стройна и шла прямо, как и все казачки, высоко и гордо подняв голову. Стеша, увидев растерявшихся парней, промолвила, улыбаясь:
         - Ох, казачки-то новые рано встали, видно не спится, думу думают…
         Девушки засмеялись и, пройдя мимо хлопцев, не знавших, как реагировать на шутки молодок, оглянулись, а подруга Стеши крикнула:
         - Ну что глядите, можа проводите, а то вдруг татарин забидит!
Кирьян заулыбался и, хлопнув рукой Ерёму по спине, пошёл за девушками. Подругу Стеши звали Наталка, ей было чуть больше шестнадцати лет, эта красивая девушка - казачка, знавшая грамоту, умевшая управляться с хозяйством, прекрасно чувствовала себя верхом на коне, умела стрелять и даже фехтовать саблей. Она не стеснялась своей красоты и юности, а наоборот старалась показать все достоинства фигуры, ума и характера окружающим. Наталка любила слагать стихи и песни, обладала прекрасным голосом и могла стать кому-то хорошей невестой и будущей женой. Даже старшие братья побаивались её взрывного характера.
         Кирьян присматривался к Наталке, и она нравилась ему больше и больше. Ладно скроенная фигурка девушки и красивое лицо заставили его поинтересоваться, кто она и из какой семьи. Девушки засмеялись, а потом серьёзно рассказали о семье Наталки, которая состояла из пожилой матери лет сорока пяти по имени Анастасия и прозвищем Прокудиха, потому что так прозвали её мужа, и трёх братьев, тоже отличавшихся здоровьем и красотой.      Отец Наталки погиб пять лет назад в стычке с ногайцами, получив от степняка стрелу прямо в шею. Он был жив, когда его привезли домой, но дальняя дорога сделала своё дело и рана стала гнить, а лекарь только развёл руками, сказав, что руку или ногу он бы отрезать мог и человек бы жив был, а голову отрезать нельзя, поэтому он посоветовал прощаться домочадцам с отцом и мужем. Мать долго горевала и даже стала пить чихирь и брагу, но потом бросила и занималась воспитанием дочери, научив грамоте и хозяйственным делам. Она была родом из Рязани, поповская дочь, которую басурмане похитили, но казаки потом отбили у поганых, а когда отец Наталки встретил её, то сразу полюбил и взял в жёны.
         Старшие братья уже ходили в степь со станицами, а иногда и в далёкие края «за зипунами», привозя подарки, золото и серебро. Мать окончательно смирилась со своей вдовьей долей, но сильно постарела за пять прошедших лет. Наталка была теперь полноправной хозяюшкой в их курене, потому что два брата женились и ушли в свои построенные хаты, а средний брат Андрей решил идти на нижний Дон, где, на его взгляд, было побогаче и поинтересней, чем в Рамони и ждал разрешения от казачьего круга. Ему претило хозяйство, хотелось попробовать себя в набегах и боях, проявить хорошим воином и стать атаманом. Главным занятием Андрея сызмальства была военная подготовка. В три года он сел на коня, как и другие казаки, а саблей научился фехтовать в семь лет. Он владел всеми видами известного оружия, умел стрелять из лука и пищали, пистоля и кулеврины. Он мог пращёй поразить противника за сто шагов от себя и однажды надел на пику сразу троих татар. Андрей был крепок, высок и суров, его считали молчуном, и только сестра могла разговорить этого прирождённого воина, готового идти в бой в любую минуту.
         Парубки вместе с девушками вернулись в городок. Кирьян пытался взять вёдра у Наталки, но получил отпор:
         - Эх, казак, не пристало тебе воду носить, воевать учись! Да подарки привези!
         - А пойдёшь за меня? – вдруг спросил Кирюха, сам не ожидая от себя такой смелости. Наталка внимательно взглянула на него зелёными весёлыми глазами и тихо сказала:
         - Коли с похода казаком придёшь с подарками, пойду!
         - Приду казаком, верь! Только этого и жду!
         Девушка засмеялась и быстрее пошла, грациозно водя бёдрами, с прямой спиной, вдоль которой спускалась толстая русая коса с вплетенной розовой лентой. Красивые сильные белые руки, мягко придерживавшие коромысло, притягивали Кирюху, он хотел к ним прикоснуться и даже поцеловать. В нём проснулся мужчина и молодое тело требовало выплеска эмоций и сил. Наталка, улыбаясь, искоса поглядывала на покрасневшего Кирюху, а Ерёма, шедший чуть впереди, разговаривал со Стешей про их житьё-бытьё. Зайдя за городской плетень, сверху прикрытый колючками, ребята поотстали от девчат, стесняясь идти вместе. На дворе у дяди Зыка уже было шумно, здесь стояли несколько казаков и громко что-то обсуждали. Сам хозяин куреня в одной рубахе и без шапки утирался рушником после умывания, слушая казаков. Когда Кирьян и Еремей подошли ближе, он им сказал:
         - Скупались никак? Подите кашу поешьте в летнике. Мать наварила. Потом на круг пойдём. Много чего обсудить надо.
         - Ладно, дядя Зык, - одновременно сказали парни, а казаки, услышав этот ответ в унисон, засмеялись.
         - Ну, Зык Игнатьич, обучил ужо отроков, заедино гутарят! – пошутил Гирей,
         В летнике вкусно пахло пшённой кашей с маслом. Ребята умяли целый горшок горячего блюда, запивая узваром и закусывая твёрдым тёмным хлебом. Хозяйка подбадривала юных казаков, приговаривая:
         - Ешьте, ешьте, ишо расти будете, силы набираться, а то в поход пойдёте, так сил не будет, тамо не дома, тамо голодно быват. Ты малой больше черпай и хлебушком заешь, он у нас с Тулы припасён, с базару, а свово давно нет, съели за зиму. Казаки не любят сеять да пахать, им бы всё воевать. А мы тута робим на огороде да в саду.
         Ребята слушали и ели разваристую кашу, а потом оба низко поклонились хозяйке, поблагодарив за еду и вышли на двор, где собрались все казаки, бывшие в дозоре с дядей Зыком.
         - Вот и молодые казаки! Как, головы не болят? – весело спросил Илья, а Гирей, ухмыляясь в усы, добавил:
         - Да они не бражничали, молоко ещё на губах не обсохло.
         - Ладно, браты, пошли на майдан, с атаманом повидаемся да на Кругу погутарим, - громко сказал дядя Зык, облачаясь в синий кафтан. Все дружно двинулись на майдан. Всего в Рамони тогда было около сотни казаков да в соседних городках ещё триста. Одной сотней командовал дядя Зык, носивший есаульское звание. В Рамонь уже приехали казаки с других городков, слобод и хуторов, а также сотня, помогавшая охранять засечным сторожам часть засечной линии от Тулы до Орла.
         Есаулы, писари, сотники, десятники подошли к атаманскому куреню и ждали выхода атамана. Он вышел с двумя своими есаулами и писарем. На середине майдана стояла пороховая бочка, на которую встал атаман, оглядывая своё не очень большое войско. Здесь были казаки разных возрастов, и многоопытные седые бойцы, и молодые парни, только желающие показать себя в боях и походах. Одеты все были нарядно, по-праздничному, потому что вернулись из дозоров и теперь имели несколько дней роздыху от постоянной скачки и рубки, ночёвок в степи и лесу, голода и холода на огромных просторах Дикой степи. Здесь, дома казаки старались показать, что у них есть чем гордиться и на круг надели лучшую одёжу, хотя у некоторых не было персидских шальвар и цветных кафтанов, но новый зипун был у каждого. Главной же вещью, которой гордился казак, было оружие. Сюда пришли с саблями на новых ремнях, кавказскими кинжалами в красивых ножнах, с пистолями разных видов: турецкими, немецкими, польскими, персидскими.
         Казачий круг гудел и смотрел на атамана. Тот вытащил из-за пояса булаву и взмахнул ею. Стало тихо, только вдалеке слышно было ржание пасущихся коней да галдёж птиц в роще, расположенной за рвом и плетнём городка. Битюг по ступенькам, приставленным к пороховой бочке, взошёл на неё и начал свою речь с приветствия:
         - Здорово, браты! Хорошо, что все здесь собрались сейчас. Низкий вам поклон за службу. Меня с вами не было, приболел по весне, но вести от всех получал регулярно и знаю о всех потерях и победах. Жалованье царское получим скоро, в Воронеж привезут из Тулы. У нас же такая беда. Ходит по степи Казы-гирей и хочет на Москву идти, как распутица сойдёт. Зык привёл двоих языков, они сказали, что орда выжидает покуда, а потом пойдёт на Тулу и далее на Каширу и Москву. Вестового в Тулу я отправил, но пока он доберётся, да пока до царя дойдёт весть, орда может и двинуться на засеки, чтобы пройти, пока сухо в степи. Что думаете, казаки, про это? Как нам орду придержать? Не самим только, ещё казаков кликнем, да засечные воеводы начеку будут стоять со сторожей. А как царёвы воеводы подойдут, орду и побить мочно.
         Маленький и худой казак с громким голосом, произнёс:
         - Браты! Хоть умаялись мы маненько в степи, да татарву надо всё ж придержать, покуда войско царское не придёт.
         - Верно гутаришь, Прошка! – гулким басом промычал детина с двумя пистолями за поясом. – Надо дозоры держать в степи, пока стрельцы да дворяне не придут, да отпор давать крымцам.
         - Казаки! Где ж силу взять на орду? Нас тута три сотни, а их тьма и боле! – крикнул старый казак с серьгой в правом ухе. – Пусть стрельцы идут орду воевать, мы и так с зимы по степи гоняем, дома охота побыть, а по осени за зипунами сходить на Волгу.
         Круг кричал и спорил, на бочку по очереди выскакивали казаки, есаулы, десятники. Через час страсти «раскалились до красна» и на бочку встал дядя Зык. Он поправил усы и закричал:
         - Хорош галдеть, как сороки, ей богу! По делу кто скажет? Ежели никто, то я скажу. Тихо-о-о!
         Круг замолчал, только кое-где слышался негромкий разговор. Дядя Зык крякнул и взявшись за эфес турецкой сабли, проговорил:
         - Не надо спорить да галдеть! Надо думать и делать! Браты! Мы тута стоим на границе и наша забота, чтобы эта граница была спокойной от степняков и разбойников. Царь если пошлёт войско, то это дён через тридесять будет, а мы здесь можем навредить Казы-гирею, отбивая у него табуны, отары, убивая дозоры, можем обозы у орды пощипать. И тут не надо много народу, наоборот, малым числом – укусили и ушли! А ежели помогут воронежцы да казаки с верховых городков, мы по всей степи вокруг станицы вышлем, не дадим проходу крымцам. Это наша земля, православные, и с царём мы мирно живём покуда, да и семьи у многих есть уже, а кто не имеет, тому ещё лучше – воюй – не хочу! Это наше дело, казаки! Чо тут спорить, айда послужим ещё делу казачьему да Московия нам не чужая и царь Фёдор, все православные!
         Круг взорвался одобряющим криком «Любо!». Дядя Зык поднял руку и добавил:
         - Ишо нам надо принять в казаки парубков, кои мне помогли в дозоре. Вон они на плетне висят. Хорошие вои будут. Кирьян силён не по годам, а Еремей грамоту добре знает, писарчуком быть могёт, да по православным делам мастак, при попе служил, вон Расстриге поможет, коли надо будет.      Круг разразился выкриками:
         - Пусть будут казаками!
         - Давай в дозор их с нами!
         - Научим уму-разуму!
         - Атаман что скажет?
         - Пущай будуть новы добры казаки! Тока приодень их, есаул, а то глядеть тошно на рванину енту, - улыбаясь, сказал Матвей Битюг, - а оружие, вижу дали им от погибших товарищей? Добре… Научи, Зык, сабелькой рубать да стрелить. В дозор пусть с тобой идут. Да пики им сделайте, щобы всё чин по чину було. Амуницию справьте. Кони здоровы у них? Умеют управляться? Добре….
         На бочку встал другой есаул, лет тридцати, с большим шрамом на левой щеке и оселедцем на бритой голове. Он осмотрел круг и спокойно-торжественно сказал:
         - Много гутарим! Но Зык правду гутарит. Нать сбираца в степь да орду шукать. Не дать гадам заползти на Тулу и Москву али на Дон. У меня к ним особый должок есть, дак я хоть щас пииду отдавать. Отправляй, атаман!
Атаман снова влез на бочку и крикнул:
         - Ну казаки, порешили, значит. Поможем и себе и нашим землякам. А я весточку отправлю на Воронеж, Ефремов, Орёл и Рязань. Глядишь, соберём казаков сотен двадцать, а это уже сила! Казак и один в поле – сила! Готовьтесь, браты! Три дня на сборы и дела хозяйские, а потом здесь сбор с рассветом и с Богом, в степь, на татей треклятых. У кого припасу огневого нету, я дам! Пока орда рядом ходит, бражничать посля Круга не будем! И по куреням пейте в меру! Дел и забот много! С Богом, браты!
         Атаман слез с бочки и пошёл к группе есаулов, стоящих вместе. Он позвал их в курень, чтобы определить маршруты движения станиц. Сюда же вызваны были казаки – вестовые, которым писари вскоре выдали записные грамоты с решением круга и просьбой о помощи для сдерживания орды Казы-Гирея в разные казачьи городки.
         Пока шёл круг, Кирьян и Ерёма стояли недалеко от атаманского куреня, откуда был хорошо виден весь майдан. Они залезли на плетень и держась за него руками, внимательно слушали, о чём говорят казаки. Кирьян чувствовал, как по спине у него бегут мурашки от осознания участия в казачьем круге и причастности к его решениям. Он даже крикнул несколько раз «Любо!», а потом заметил, что и Еремей кричит. Они переглянулись и заулыбались друг другу, почуяв дружеское понимание и желание быть здесь и сейчас, как равноправные участники этого действа. Кирьян стеснялся своей одежды и лаптей, но очень гордился саблей и пистолем, которые взял с собой, а Ерёма не снимал руки с рукояти сабли и всё время поправлял пистоль за кушаком, думая: «Эх, стрельнуть бы, да заряжать надо научиться!»
         Прошёл ещё час и есаулы стали выходить из атаманского куреня, направляясь каждый к своим сотням, которые ждали, кучкуясь на разных концах майдана. Где-то уже пошли чарки по рукам, где-то казаки смеялись, слушая байки рассказчиков, где-то закусывали, расположившись на траве под деревьями, салом, луком, холодной дичиной, запивая их брагой, пивом и наливкой. Некоторые приехали с дальних городков, и обратно путь предстоял в несколько вёрст, но уныния не было и в помине. Казаки знали, что они сейчас служат московскому царю и казачьему делу, поэтому походная жизнь была основной в их бытии. Те немногие, кто обзавёлся семьёй и хозяйством, были ещё в меньшинстве, но на верхнем Дону домовитость всегда была предпочтительнее, нежели полная свобода. На нижнем Дону ситуация в то время была несколько иной. Там домовитые были не в чести, а главенствовала вольница, решавшая на Круге почти все свои вопросы без учета семейных станичников. Уже скоро это время закончится, и домовитые казаки отдадут московским властям Стеньку Разина, поднявшему многих голутвенных казаков против царя и его бояр. А пока рамонские станичники решали текущие вопросы своей жизни, пытаясь остановить движение татарской орды, бродящей по степи юго-западнее Воронежа.

                Глава VI

         «Казак-донец и швец, и жнец, и на дуде игрец, и в хоре певец, и в бою молодец»

         Три дня прошли в сборах и обучении молодых казаков. С утра до вечера им разные казаки преподносили уроки боя на саблях, пиках, стрелецких бердышах, кинжалах. Сначала упражнялись на деревянных палках. После такого урока все руки и тела были у парубков в синяках, но оба стойко переносили боль, да и били казаки не в полную силу, а чтобы показать основные сабельные удары и защиту от них. Парни научились заряжать пистоли и пищали, тюфяки и мушкеты. Им выдали по рогу для пороха с плотной пробкой, по кожаному мешочку для пуль, по кожаной фляге, фляге из тыквы, дали новое бельё, широкие штаны, зипуны, кушаки и ремни, но главное – сапожник им сшил настоящие сапоги с небольшими каблуками.      Особой любовью казаков пользовались мягкие сапоги без каблука или с низким каблуком и немного загнутыми носами (для удобства при взаимодействии со стременами). Радости ребят не было предела. Теперь они выглядели достойно звания казака, а женщины, девчата и дети смотрели, как изменились ещё недавно чумазые мальчишки из Московии, превратившись в настоящих молодых казаков, гордо и прямо державших спину, и смело смотревших на окружающий мир и в своё казацкое будущее.
         К вечеру третьего дня, повечеряв, дядя Зык позвал Кирьяна и Ерёму в горницу и усадив на лавку, сказал:
         - Ну что, хлопцы, готовы в дозор идти?
         - Готовы, дядя Зык! Хоть счас поедем в степь!
         - То ладно! Ну вот какой у меня к вам разговор будет. Атаман Битюг хочет Ерёму при себе оставить, чтобы он ему помогал грамоты составлять да записи делать про поход. А когда нужно, то и вестовым отправит куда надо. А тебе, Кирьян, со мной в дозор ехать надлежит. Будешь пока в десятке у Гирея, а там по осени посмотрим, можа сходим на низ да в Раздорах и Черкасске побываем. Много у меня там знакомцев и друзей есть. Оба вы мне по душе, как сыны, ей Богу! Но служба есть служба. Атаман тебя звал сёдни, Ерёма, так что иди, знакомься с им поближе. Семьи у него нет, курень большой, там и будешь ночевать. А как пойдёте в степь, помогать ему будешь, чтобы все приказы и грамоты начисто были записаны и сохранены. Для того у атамана ларец есть. Прощайтесь покуда, а как крымцев нагоним, так встретитесь, наговоритесь снова.
         Ерёма посмотрел на Кирьяна и кинулся к нему в объятия. Дядя Зык, вышел из горницы, качая седой головой,  и украдкой смахнул слезу, навернувшуюся на глаза. Видно вспомнил старый рубака, как прощался со своим другом Васькой тридесять лет назад, да так и не увидел его больше. Только знал, где могила Васьки есть, в ногаях, на высоком холме, со всех сторон продуваемом ветрами.
         Ерёма посмотрел внимательно в глаза Кирюхе и тихо произнёс:
         - Ну брат Кирьян, сын Иванов кузнецов, будь здоров! Верю, что свидимся до осени. А будущей весной можа вместе за зипунами сходим. Я тебе весточки буду слать. Прощай покуда!
         Кирьян стоял грустный и молчаливый, но готовый на любое дело с дядей Зыком и его казаками. Он просто сказал:
         - Давай, брат Ерёма, прощай! Свидимся…
         Выйдя на двор, хлопцы пошли в конюшню, где стояли уже заседланные кони. Ерёма взял свою кобылу за узду и повёл через двор и улицу на майдан, к куреню атамана Битюга. Он шёл не оглядываясь, но зная, что Кирьян смотрит ему вслед, чувствуя грусть от разлуки, разрывающую душу. «Ничаго… время быстро летит… встретимся скоро», - думал Кирьян, глядя на хрупкую, но жилистую фигуру названного брата. А тот понимал, что так и надо, чтобы им пока разойтись да каждому в своём деле проявить смекалку и силу. Ерёма был рад, что атаман заметил его и хотел служить верой и правдой, набираясь опыта и предполагая, что и сам мог бы быть когда-нибудь атаманом.
                -------
         В это время мимо куреня дяди Зыка проходила Наталка, которую мать послала за горшками, принесёнными с едой во время встречи казаков три дня назад. Наталка увидела расставание друзей и чуть улыбнувшись, спросила Кирьяна, стоявшего возле плетня:
         - Здравствуй! Шо, Кирюха, друга проводил? А ты стал прям, как заправский казак! Любо-дорого посмотреть. Не грусти, свидитесь, не навсегда расстались, все под одним атаманом.
         - Здравствуй и ты, Наталка! Да не грущу, знаю, будем навек други и браты. Просто ещё ни разу не разлучались с Ерёмой. А ты что, к дяде Зыку идёшь?
         - Мать за горшками послала, в коих кашу да капусту тушили вам на гулянку.
         - Ясно, а ты будешь грустить, как мы уйдём орду караулить? Ждать меня будешь? Полюбилась ты мне, Наталка!
         Наталка нарочито сердито ответила:
         - Ишь какой! Больно надо! Вона работы сколько по хозяйству! Некогда грустить да плакать…Годов тебе сколько, казак? Не рано ли под венец собрался?
         Кирьян посмотрел на Наталку и увидел в глубине её глаз не просто грусть, а настоящую тоску. Сердце девушки яростно билось и ей казалось, что Кирюха слышал этот бой. Она отвела взгляд и тихо сказала:
         - Вернись только жив… Прошу тебя!
         Она быстро прижалась к Кирьяну всем телом, от которого шёл жар и юный женский дух, от которого у парня закружилась голова. Он обнял дивчину и прижал к себе ещё сильнее.
         - Раздавишь, медведь… - прошептала Наталка, - пусти ужо, идти надо, а то увидят…
         - Пусть видят, ты теперь невеста мне! – Кирьян, как пьяный смотрел на Наталку и не верил своему счастью, - а по осени сватов зашлю, дядю Зыка попрошу. Будешь мне жена навек. Люба ты мне очень, Наталка!
         - И ты мне люб, только не пропади в степи, как другие. Вернись!
         - Вернусь, клятву даю, что вернусь, милая!
         - Верю, Кирюшенька, отпусти, стыдно на людях обниматься.
         Кирьян отпустил девушку и она, с ярким румянцем, озорными глазами, из которых ушла тоска, с высоко вздымающейся грудью, качая бёдрами, пошла в сторону летника. Кирьяну казалось, что мира вокруг нет, есть только эта молодая девица, признавшаяся ему в любви. Они нашли друг друга и не зная будущего, ждали от него красоты, мира, детей, домашнего уюта и всего того, что даёт человеку семья, в которой царит любовь! Эту встречу случайно заметила Стеша и с чисто женским любопытством наблюдала за молодыми из-за угла хаты. Она ничего не слышала, но поняла, что её любимая подруженька, с которой они выросли, пропала совсем, влюбившись в Кирьяна, который хоть и не заматерел ещё по-мужски, но уже был красивым рослым парнем с бородкой и усами, голубыми умными глазами, широкими плечами и приятным «тёплым» баском. Этим летом ему исполнится восемнадцать, а по осени именины справит Наталка и ей исполнится столько же лет.
                -------
         Кирьян вернулся в хату и сел на лавку, не замечая ничего вокруг. Дядя Зык спросил:
         - Проводил друга? Поди сюда за стол. Скоро вечерять будем. Слухай меня, Киря! Завтра с рассветом уйдём на Воронеж, а потом на зенит, на юг, значит. Пойдём пятью дозорами по два десятка. Вся моя сотня будет идти от Воронежа, а другие с восхода и заката пойдут. Так мы орду отследим обязательно. А ты старайся себя показать, больше в дозоре бывай, не бойся сшибиться с крымцами, это дело наживное, требует опыта. Поэтому будь впереди, старайся слушать других казаков, держись Гирея, Ильи да про меня не забывай. Подскажем, научим, да и сам увидишь и поймёшь много. В драку особо не торопись, но и бежать не надо. Они тоже татары – люди со своим страхом. А нам показать надо, что мы не боимся и караулим все их походы и поездки. Саблю ты уверенно держишь, с пикой управляешься, стрелить можешь неплохо, да и коня хорошо ведёшь. Силой бог тебя не обидел, только понапрасну не геройствуй, нам отследить орду надо, пока царь войска не вышлет, а не то татары и наши городки разорить могут, на это они мастаки. На походе не буду часто тебя звать, сам смотри, что да как, оно полезней будет, но пригляжу и подскажу, если что. Держись опытных казаков, они в обиду не дадут и навык покажут нужный. Вот так, сынок!
         Кирьян внимательно слушал, а мысли в голове путались, то переходя на Наталку, то предвкушая поход и возможность проявить себя, чего он ждал давно. Парубок кивал головой, ничего не отвечая, но словно впитывая кожей все слова дяди Зыка.
         - Ладно, где там мать да Степанида? Пора вечерять да спать пораньше ляжем.
         - Я понял всё, дядя Зык! Не подведу вас, поверьте! – сказал Кирюха.
         - Знаю! Сегодня коням овса задали, чтобы завтра до вечера идти, да и нам поболе есть нужно, а то в дозоре отощаем, - с усмешкой сказал дядя Зык, - эх, доля моя казацкая, ходим да бродим по свету, а где голову сложим, неизвестно!
         В хату вошла Стеша, а за ней и Софья. Две младшие дочери заканчивали управляться по хозяйству, а сыновья Степан и Гаврила уже были за столом. Последние дни они ходили в «ночное» с большим табуном коней и сейчас были рады побыть с отцом перед его отъездом. Когда пришли младшие дочери Варя и Нюша, Софья зажгла лампаду и турецкую масляную лампу. Стали вечерять. На столе стояли блюда с варёной стерлядью, солёной икрой, жареной бараниной, горшки с кашей, репой и тушёной капустой, на закуску были солёные огурцы, квашеная с морковью и свёклой капуста, солёные грибы с луком и сметаной. С краю стояла корзина с пирогами и ломтями ржаного хлеба. Пили медовуху, узвар, чихирь с нижнего Дона, смородиновую наливку, кисель из сушёных ягод.
         - Ты как будто всегда с нами был, Киря, - сказала Стеша, - прямо, как братец мне. А родня у тебя есть?
         - Не спрашивай, Стешка! Захочет, сам скажет, - сурово произнёс дядя Зык. Стеша замолкла, только искоса недовольно посматривала на отца.
         - Да тут нет никакого секрета, - сказал Кирюха, - две сестры у меня в Орлове под Тулой остались, у троюродного брата отца живут, да не больно их там привечают…
         - Ничаго, Киря, после похода сбегаешь в Тулу да заберёшь сестёр. Двух коней тебе дам да провожатого, чтобы быстро доехал. А пожить покуда здесь мочно. А как хату себе справишь, вот и им будет угол.
         - Спаси Бог, дядя Зык! Это дума моя постоянная про сестёр. Провожали меня, плакали. Одной дюжина годков, смышлёная, грамоту знает, нас вместе Ерёма учил, а второй седьмой только, малая совсем. Обязательно их возьму с Орлова к себе. Благодарствуйте за хлеб-соль, пойду коня посмотрю, да спать буду, коли вставать рано.
         - На здоровье поел, - сказала Софья, - мы вам на три дни соберём припас, а там уж поохотитесь и порыбачите где-то.
         - Ступай, Киря, можа на сеновале поспать, коли в хате душно. Я люблю на сеновале, да тяжёл стал ужо, к чьему-нибудь тёплому боку пора, - дядя Зык засмеялся и посмотрел на жену с лукавинкой. Софья покачала с укоризной головой, но улыбнулась и пошла за перемётными сумами, чтобы сложить в них припас. Кирьян вышел на двор, прошёл до конюшни, осмотрел коня, подковы, узду и удовлетворённый, полез на сеновал, где предался мечтам о походной жизни, боях и битвах, а также семейной жизни. У казаков в те времена была редкостью женитьба в столь юном возрасте, но Кирьян был уверен в своих чувствах и желал этого. Его сердце сжималось в страхе потерять Наталку и колотилось от счастья, что она согласилась быть с ним после похода. Так и уснул молодой казак, а сны ему снились удивительные: то татарин, которого языком привели, то дозор дяди Зыка, то татарский хан с ужасным беззубым ртом, пытавшийся его укусить. Уже под утро приснилась Наталка, которая шла по полю в одной рубахе и вдруг обернулась к нему и заплакала. Кирьян не знал, к чему сняться сны, да и забыл сразу, как проснулся от предрассветного холода и оклика дяди Зыка:
         - Киря, вставай, пора!
         Возле ворот стояли кони, которых держала под узцы Софья. Так, по казацкому обычаю жена провожала мужа в поход, заседлав ему коня. А второго заседлала для Кирьяна Стеша, полюбив его, как брата.
                -------
         Станичники выехали со двора и на шляхе за околицей к ним присоединились пара десятков казаков, потом ещё и ещё…
         Когда совсем рассвело, дядя Зык крикнул:
         - Ну-ка, браты, запоём песню, чтоб все поганые разбежались!
         Кто-то из станичников, невидимый Кирьяну, ехавшему позади Гирея с его десятком, запел тонким чистым голосом:
           Уж вы, люди, люди стародавние!;           Молодые молодцы, вы, казаченьки!;           Еще я вам расскажу про царевый про поход,;           Про грозна Царя Ивана Васильевича:;           Он походом подходил под Казань—город,;           А подкопы подкопал под Казанку, под реку;;           Что татары же по городу похаживали,;           Что грозна Царя Ивана Васильевича поддразнивали.;           Что тут-то наш грозный Царь прикручинился:;           Он повесил буйную головушку на правое плечо,;           Опустил глаза во сыру мать—землю,;           Он велел, Государь, пушкарей сзывать,;           Пушкарей сзывать, зажигальщиков,;           Он велел скоро казнить, скоро вешати.;           Как нашелся из них молодой пушкарь:;         «Не изволь, Государь, казнить—вешати,;             Позволь, Государь, мне речь говорить»,;             Не успел молодой пушкарь слово вымолвить,;             Воску ярого свеча загоралася,;             Бочка с порохом разлеталася,;             Что погибло татар сорок тысяч и три тысячи.
         Казаки подхватили песню и повторяли за запевалой некоторые слова. Песня была грустная, о подвиге казака при взятии Казани сорок лет назад.     Потом запевала стал петь другую песню:
              Э, уж ты, зоренька да зарни…эх- ое- зарница…
              Высоко, рано, да взошла.
              Эх, уж ты, зоренька да зарница,
              Высоко, рано да взошла.
              Э, высоко, рано да взошла…
              Эх, молодая вот да бабё… ой, бабенка
              Поздно по воду да пошла.
              Э, поздно по воду пошла.
              А  мальчишка, а он догада…е-гадался,
              Стал, стал коня своево да седлать.
              Эх, стал коня своево седлать.
              Оседлал коня да гнедо…ой, гнедого,
              Стал, стал бабенку догонять.
              Эх, стал бабенку догонять.
              Эх, догнал, догнал он да бабенку, ох, бабенку,
              Стал, стал с ней речи говорить.
              Стал с ней речи говорить…
            «Эй, дозволь, дозволь ты, да бабё-е-, ой, бабенка…
              Коня, коня в речке, ох, напоить.
              Коня в речке напоить.
              А еще дозволь, да бабенка,
              Вечерком к тебе да прийтить».
            «Прийди, прийди, мой размилый,
              Я всегда дома одна,
              Постель моя холодна».                Третья песня была развесёлой и подняла настроение казакам:
              Как донские казаки, 
              Как донские казаки,   
               Казаки,  Казаки,   
               Казаки,  Казаки,
               По станицам гуляли, 
               По станицам гуляли,
               Гуляли, гуляли,
               Гуляли, гуляли.
               Молодушек любили,
               Молодушек любили,
               Любили, любили, 
               Любили, любили. 
               К одной двое ходили,
               К одной двое ходили,
               Ходили, ходили, 
               Ходили, ходили.
               Одну двое любили, 
               Одну двое любили,
               Любили, любили,
               Любили, любили.
               Подарочки носили,
               Подарочки носили.
               Носили,  носили,
               Носили, носили.
         Песня катилась по степи молодецким ухарским валом, а утренняя степь была прекрасна. Травень (май) уже переходил в разноцвет (июнь) и был теплее обычного. Разнотравье колыхалось от попутного ветерка, обдувая казаков запахами цветов и свежих наливающихся соками  трав. Обширные перелески казаки объезжали, держа свой путь на Воронеж. Пару раз переправились через небольшие реки, где кони успели напиться, а казаки умыться. С песнями, шагом казаки доехали до Воронежа, где заночевали, а дядя Зык встречался на Круге с атаманом (головой) Василием Биркиным и есаулами. Там же присутствовал сторожевой засечный воевода и стрелецкий голова – сотник.
         Воронежцы поддержали идею «попасти» орду, пока царь войско сбирает. На том и порешили, отправив в Тулу вестовых с решением Круга.
Воронеж только начал отстраиваться после того, как казаки - черкасы сожгли его в прошлом году, сказав жителям, что не тронут их, лишь отдохнут и дальше пойдут. Но обманули, ограбили и перебили уйму народа, убив также воеводу  Долгорукого, а потом пошли на другие городки, тульские посады и деревни.
         Казаки с Рамони были тогда на засечной черте у Тулы. Получив из Воронежа весть о набеге черкасов и донских ватажников, все, кто оставался в городке, ушли в Усманский бор на другой стороне реки Воронеж и жили там неделю, пока черкасы не ушли. Рамонь черкасы почему-то не спалили. Только украли всё, что лежало в хатах и дворах полезного и ушли потом к городу Орлу. Разорённый сгоревший Воронеж восстановили за четыре года. Царь распорядился послать туда сотню стрельцов, а также мастеров – строителей,  крестьян, приказных людей, и отправил грамоту местным казакам с просьбой о защите Воронежа, посулив хорошее жалование порохом, свинцом, сукном, зерном и мукой. Казаки ответили, что не дадут татям подойти к Воронежу и будут охранять границу Куликова поля от татар и черкасов.
         Рано утром следующего дня казаки по два десятка разошлись по степи с общим направлением – на юг. Группы станичников были друг от друга в пределах пяти вёрст, чтобы быстро передать что-то важное и иметь регулярное сообщение между собой. Кирьян был в самом правом – западном дозоре во главе с Дядей Зыком и десятниками Гиреем и Кондратом Кривым. Так его прозвали из-за большого шрама на лбу, шедшего прямо через глазницу, из которой при ударе турецкой сабли в Кафе двадцать лет назад, вытек глаз. Тогда Кондрат успел кинжалом ударить янычара снизу прямо в глотку и, теряя сознание, увидел его перекошенное лицо. Когда казак очнулся, он лежал в ряду погибших товарищей и сразу понял, что потерял глаз, но вторым увидел своих, стоявших неподалёку. Кондрат крикнул, и его отнесли под навес, где перевязали голову, а потом рану зашил конским волосом местный татарин-лекарь, приговаривая:
         - Сильный урус-шайтан, казак-маладес, турка бил, янычара главный бил, сильный урус-шайтан…
         Кондрат лежал и терпел боль, которую даже крепкое вино не уменьшало. С тех пор он и стал Кривым и очень уважаемым воином. А в награду браты отдали ему саблю янычарского сотника, инкрустированную камнями и золотом.
                -------

         Началась походная жизнь Кирьяна. Южнее Воронежа казаки переправились через Дон, а на третий день узнали от передовых станиц, что те столкнулись с татарскими дозорами возле реки Тихая сосна и впадавшей в неё Острогощи на Куликовом поле. Там стоял небольшой городок Острогожск, состоящий из нескольких укреплённых построек и валов. Жили здесь по большей части слобожанские казаки – севрюки, издавна промышлявшие на Слободской Украине грабежом и разбоем, и хохлы, бежавшие из Речи посполитой. Сказывали, что когда-то тут стоял острог и поэтому так назвали речку и городок.
         Татары при встрече с дозорными казаками вели себя вызывающе, свистели, послали несколько стрел в сторону станицы и кричали оскорбительные слова. Казаки спокойно к этому относились, да и перевес по количеству воинов был не в их пользу, хотя огневого боя у станичников было поболе татарского. Командовавший передовым дозором Никита Глык хотел было догнать татар, но его остановил Васька Рябой:
         - Пущай едут, не тронь! Давай посмотрим, куда они двинутся. Можа языка возьмём ночью. Да наши должны на смену прийти, вместе и посмотрим за татарами, а назавтра к дяде Зыку уйдём, передохнуть день-другой.
         - То дело, Рябой! Отпустим чуток, а потом по следу пойдём, - ответил Глык, разворачивая коня, - пошли пока к водопою до оврага. Надо дичину какую-то стрелить, а то кишки аж болят с голодухи.
Кирьяну не сиделось в стане, он вызвался ночью пойти в дозор, который должен был сменить передовых казаков. Гирей посмотрел на дядю Зыка и тот согласно кивнул:
         - Впятером пойдёте, да припас возьмите, а то там ни зайца, ни суслика не будет, раз орда ходит поблизости.
         Когда солнце начало клонится к закату, казаки, набив перемётные сумы сушёным мясом и сухарями, отправились к Острогожску, где передовой дозор шёл по следам татар к орде. Встретиться они должны были у городка, который в прошлом году тоже сожгли черкасы с Днепра, да поживиться им было там нечем, потому что кроме нескольких крестьянских семей да десятка стрельцов, там не было никого. Черкасы почему-то решили, что там будут купцы, но с самой зимы купцы не проезжали и не проходили по реке, зная, что народу здесь мало, и продать вряд ли что получится.
         Смена казаков остановились у Острогожска на излучине реки и стали ждать своих, достав рыболовные снасти и занимаясь рыбалкой и ловлей раков. Расстрига был мастер этого дела, да и другие казаки привычно вырубили удилища, расправили невод, сделали вентерь, а Расстрига за полчаса смастерил раколовку, поставив её под корягу в омут. Уже через час-другой у казаков была рыба на обед и ужин: карпы, судаки, окуни, секреты (род судака), чебаки, щуки, чехони, а также часть её решили подвялить на завтра. На закате появился Кузьма Безносый, которому пять лет назад царский палач вырвал ноздри за воровство, но не стал ставить клеймо «ВОР» на лбу, пожалев Кузьму, которому тогда только исполнилось четырнадцать лет. Он приехал, чтобы позвать казаков в дозор. Первый разъезд ждал на десять вёрст южнее, где встала лагерем полусотня татар-разведчиков. Казаки, едва успев перекусить тройной ухой, поскакали на встречу со своими дозорщиками. Через час они уже высматривали татарский лагерь и табун пасущихся коней чуть в стороне под приглядом трёх ордынцев.
         - Если нам коней угнать под утро? – спросил Рябой, - а потом  пострелять этих сколько получится. Доброе дело сделаем. Они вона, как дома расположились, никого не боятся.
         - Стемнеет, ближе подберёмся, трое табун уведут, остальные в засаде будут ждать да огнём побьют татей. Сколько у нас пистолей и пищалей? Зарядить все! – распорядился Гирей. - Да приготовить место надо. Они, как поймут, что кони ушли, кинутся за ними, а мы вон в том ложке спрячемся да побьём их, а когда на нас кинутся, уйдём к реке, где кони стоять будут. Да и в степь потом, только языка прихватить нужно и лучше есаула какого али десятника.
         Казаки точно выполнили свой план. Когда в татарском лагере стали замолкать звуки голосов и остались только караульные, расположившиеся поодаль с четырёх сторон, Гирей, Кирьян и Илья подъехали по оврагу за бором, возле которого спали вокруг потухших костров татары, к табуну, мирно пасшемуся в степи в полуверсте от лагеря. Остальные казаки, зарядив все пистоли, пищали и тюфяки общим числом в чёртову дюжину, залегли у края оврага в ста саженях от татарского караула и ждали, когда лазутчики угонят табун. Для этого нужно было снять троих часовых, двое из которых спали возле своих коней, а третий, сидя в седле, пытался не заснуть.
         Ночь была звёздная и безлунная. Молодой месяц только начал расти и этим помогал казакам сделать своё дело. Гирей слез с коня и подкрался к лежащим в траве татарам. Он спокойно и буднично, закрыв рот сначала одному, а потом и второму татарину, перерезал им глотки. Кони зафыркали и отпрянули, учуяв чужой запах. Гирей отполз в кусты и скрылся за ними. В это время Кирьян, вызвавшийся убрать третьего татарина, появился, как из под земли перед полусонным караульщиком и так долбанул его берёзовым дрыном по голове в войлочной шапке, что тот, не ойкнув, навернулся с коня, одной ногой зацепившись за стремя и повиснув на нём. Конь испугался и бросился в сторону, но там его схватил под узцы Илья. Кирюха подбежал и вытащил ногу татарина из стремени. Гирей уже привёл своих коней и казаки, быстро вскочив в сёдла, с гиканьем погнали табун прочь от лагеря татар. Со стороны лагеря послышались крики и шум. Караульные подняли тревогу, татары зажгли костры и факелы, а затем бросились в сторону убегающего табуна. Тут из-за деревьев, растущих по краям оврага, казаки выстрелили залпом, а через несколько мгновений сделали ещё один. Перезарядка оружия занимала не больше двадцати – тридцати секунд и в течение нескольких минут казаки сделали дюжину залпов.
         Татары в панике разбегались по степи и прятались в бору, боясь высунуться. На поляне возле лагеря лежало больше двадцати тел, слышались стоны и крики. Казаки выскочили из своего укрытия и стали добивать раненых, забирая оружие. Откуда-то из темноты выскочил татарин с бритой головой без шапки, в распахнутом халате на голое тело и бросился на ближнего казака, пожилого Анисима Перебейнос. Тот не успел увернуться и получил кинжалом удар прямо в сердце. Другой казак Егор Бык с замахом рубанул татарина и разрубил его почти надвое. Потом он подхватил Анисима и положил на землю. Посветив брошенным факелом, Егор понял, что Анисим уже мёртв. Кондрат Кривой позвал Быка, и казаки начали заряжать всё огнестрельное оружие, потому что татары могли вернуться. Другие станичники привели своих коней и стоя на опушке, стали ждать вестей от лазутчиков, угнавших табун и внимательно оглядывать окрестности, выискивая спрятавшихся татар. Расстрига приволок молодого босого татарина, огрызающегося, как волк. Его пытались допросить, но он только плевался и кидался на казаков.
         - Аманат с него никудышний, кончать надо, чтобы не таскать с собой, - сказал Расстрига и, перекрестившись, рубанул татарина по шее. Голова у крымца повисла на куске кожи, а из шеи фонтаном забила кровь. Оттолкнув сапогом тело, Расстрига тихо произнёс: «Прости, Господи, душу мою грешную!»
         Когда стало светать, прискакал Кирьян и рассказал, что они пригнали табун к реке и казаки его сторожат, все целы и ждут станичников. Кривой устало промолвил:
         - Ну вот и окрестили тебя в казаки, Кирюха. Вижу, ты не промах! Голову не подставляй, да и бояться не надо. Пусть тебя боятся.
         - Понял, дядька Кондрат! Не боюсь ничего и никого!
         - Вот и добре! А теперь посмотри тут на опушке по-тихому, можа татарин где спрятался. Рассвело ужо, да осторожно делай! Ежели увидишь живого, подрань или нам крикни, чтобы языка в полон взять.
         - Хорошо, пистоль заряжен у меня, ежели что, - сказал Кирюха и пошёл в сторону татарского лагеря. Остальные казаки тоже смотрели округу, но никого не нашли. Все враги ушли в степь, и догнать их можно было только на конях. Казаки снова собрались и тут услышали крик Кирьяна. Они бросились туда, откуда слышался крик и увидели, что парубок держит за шиворот толстого татарина, стоявшего на коленях. У татарина из-под шапки текла кровь, это Кирьян рубанул его легонько саблей, чтобы не прибить. Татарин был в дорогой одежде и сапогах. Он явно командовал этим отрядом. Кондрат Кривой спросил его по-татарски, кто он и зачем здесь. Татарин сказал, что он сын мурзы Булата Мохаммед и послан разведать, что происходит под Воронежем и дальше под Тулой, чтобы донести хану Кызы-гирею, собравшемуся на Москву и Тверь.
         - В кустах, что ль сидел? – спросил один из казаков.
         - Я шорох услыхал, смотрю, а он срать присаживается, видно со страху. Так и не успел. Я его маленько по темечку тюкнул, он мордой в землю и уткнулся, - рассказывал Кирюха, не зная, хвастаться ему или придержать свою радость пока. Казаки смеялись и обсуждали весь свой хитро задуманный бой.
         - За этого выкуп хороший дадут, можа тридцать коней возьмём али серебра пуда два-три, - сказал Кондрат Кривой и приказал Кирьяну вязать руки пленника и сажать его на коня убитого Анисима, - да пусть просерется, чуток подождём. На верёвке только держи. А вы, хлопцы, могилу Анисиму копайте возле деревьев, а потом пойдём к табуну.
         Расстрига быстро прочитал заупокойную молитву над могилой Анисима, куда воткнули простой берёзовый крест. Казаки без шапок, с угрюмыми спокойными лицами перекрестились и пошли к коням. Когда все были верхом, чтобы двинуться в сторону реки, где их ждали казаки с табуном, Кривой посмотрел на небольшое войско и сказал:
         - Уходить пора, а не то вернуться с подмогой, а собирать по степи беглых не будем, кони уставшие, да и мы уже несвежие, надо отдохнуть покуда. А к орде лазутчиков заслать нужно, посмотреть, сколько их на самом деле да куда идут. Подумаем, браты, где встретить гостей незваных.

                Глава VII
 
         «Кто пули боится, тот в казаки не годится»

         Казаки выслали вперёд двоих дозорных и на рысях пошли к своим товарищам, охранявшим татарский табун. Когда солнце поднялось над горизонтом, отряд подъехал к реке Тихая сосна. Передовой дозор уже был здесь и кликнул подъехавших криком фазана. Станичники развели костёр, чтобы сварить шулюм, благо в балке неподалёку нашли выводок дудаков. Ощипав птиц и бросив их в котёл, затем добавили крупу, луковицу, соль и стали ждать, переговариваясь потихоньку о вчерашнем бое и предстоящей дороге. Идти было вёрст тридцать-сорок и по возможности скрытно, потому что знатного пленника могли разыскивать татары. Его нужно было передать в тыл, в Воронеж или в Рамонь, чтобы татары не нашли, тогда и торговаться с ними о выкупе. Знатный татарин мог стоить до нескольких пудов серебра или в десять раз меньше золотыми монетами. Казаки всегда держали знатных пленников для выкупа. Это могли быть ханы, беки, родственники военачальников, иногда их жёны и дети. Простых воинов казаки продавали работорговцам или оставляли на Дону, результатом чего часто становилась ассимиляция пленников и вступление их в казачье войско.
         Особенно ценились в качестве пленных турецкие паши, за которых брали огромные по тем временам выкупы – до тридцати тысяч золотых монет. Серебро ходило тогда в виде серебряных гривен, а также московских монет, отчеканенных сначала из английских талеров, а затем из голландских гульденов. Часто пленных меняли на своих собратьев - казаков или русских людей, уведённых в полон кочевниками и турками. Казаки следили за работорговцами и изгоняли их со своих земель, не позволяя вести торговлю людьми на Дону.
         - Коней полста да пять всего! – сказал Гирей Кондрату. – Все кажись здоровые, половина неподкованных только, но это сладить в Острогожске можно, там кузнец хороший живёт, из под Смоленска притёк, щляхта всю семью порубала. Ему тридцати летов нету, а он седой, как лунь. Эхма, вот жизня какая…
         - Да тута у каждого своё горе бывало. Я вот один в целом свете и будет ли кто у меня, жена али дети, не ведаю. Под Богом ходим да под смертью тут же…- тихо промолвил Кондрат.
         Поспел шулюм и казаки стали черпать его деревянными ложками прямо из котла, а когда жижа с кашей кончилась, стали есть мясо, горячее и вкусное, особенно после боя. Татарину предложили поесть, но он замахал головой, отказываясь. Кирьян сказал:
         - Братцы, да он видно хвост проглотил, не может теперь его выпростать.
Казаки, смеясь и шутя, доели нехитрое варево и стали собираться в дорогу.
         - Поспать бы часок, - сказал Илья.
         - Поспишь ночью сёдни. Ехать надо и быстро, чтобы татары нас не перехватили. Табун издаля видать по пыляке.
         - А мы по целине пойдём напрямки, по солнцу. Мимо дороги, чтобы не пылить, - сказал Рябой.
         - Правда твоя, Рябой, пойдём без дороги, тут нету оврагов и рек больших, зато быстрее до наших дойдём да смену обратно вышлем, чтобы смотрели степь. Илья спросил:
         - А почто мы вас сменить приехали? Давай мы останемся да и будем в дозоре три дни, как всегда. По одному поспим малость тут. Кони напоены, попаслись ночь, так что можем посмотреть, а смену зашлите через два дни.
         - И я согласный с Ильёй в дозоре остаться. И спать не хочу, буду смотреть окрест, - поддержал Илью Кирьян. Гирей посмотрел на молодых казаков и улыбаясь в усы, произнёс:
         - Ну с такими воями мы не пропадем. Впятером остаёмся, а вы гоните табун, как хотели. Если татар увидим, пошлём за вами гонца, чтобы предупредить.
         - Рыбу завяльте, а то пропадёт совсем, хотя и посолёна, да мало, - сказал Расстрига, бросая мешок с рыбой на землю, - раки там тож, доешьте, а мы ужо у дяди Зыка обедать будем.
         На том и порешили. Первым пошли в дозор Кирьян  с Гиреем и Ильёй. Два казака – Тимоха Бренной и Молчун остались на реке, спрятавшись с конями в густых зарослях ивняка. Расседлав коней, они подвесили остатки рыбы на дратве между деревьями, а после уснули, положив головы на сёдла, чутким сном казаков, всегда чуявших надвигавшуюся опасность. Дозорные станичники разъехались на три стороны, сговорившись встретиться на закате у реки. Они были невдалеке друг от друга, чтобы в случае опасности, быстро собраться вместе и видели сейчас степь с перелесками и холмами на несколько вёрст. Было тихо, солнце жарило по-летнему, слышно было только гудение пчёл, шмелей, ос, стрекоз, да щебетание птиц в лесу вдоль оврага с многочисленными буераками.
                -------
         Кирьян выехал на самый верх холма, который с севера порос сосновым лесом с редкими берёзками и увидел бескрайний простор, уходящий за горизонт, где плескалось неведомое ему море, называемое Сурожским, с турецкой крепостью Азов в устье Дона. А дальше, через Крымскую Керчь жило своей, непонятной молодому казаку жизнью, Русское море, по которому ходили турки, генуэзцы, греки, а также днепровские черкасы на лодках - «чайках» воевать турецкие порты и города. Донцы тоже не раз хаживали за Русское море «пошарпать» турецкие, крымские, генуэзские, грузинские, абазгинские, черкесские прибрежные города и селения.
         На восходе текла великая река Волга, прозванная татарами и арабами Итиль, недавно завоёванная войсками царя Иоанна IV от Камы до Астрахани. Казаки принимали в этой войне самое активное участие, за что и получили жалованную царскую грамоту. Волга впадала в Хвалынское или Хазарское море, где казаки регулярно совершали набеги на Персию и Дагестан, часто не считаясь с политикой Московии в этом регионе, за что цари не раз гневались на донцов, называя такие вылазки разбойными, что, в общем-то, было правдой.
         Кирьян мечтал стать казаком и стал им, уже доказав свою смекалку и смелость. «Вот расскажу Ерёме про пленника да табун коней», - думал Кирюха, стоя на холме и внимательно осматривая окрестности. Пока всё было тихо. Парень переехал на другой холм и посмотрел на закат. До горизонта простиралась дикая степь с частыми перелесками. Кирьян проехал ещё версту-другую и повернул обратно. Ни следов, ни пыльного облака, ни конского топота не было. Татары были где-то далеко, и Кирьяну ничего не оставалось, как потихоньку двигаться в сторону реки, где уже ждали отдохнувшие казаки, чтобы уйти вечером в дозор.
                -------
         Солнце клонилось к закату, когда Кирюха подъехал к бивуаку на реке. Гирея ещё не было, а Илья рассёдлывал своего коня, чтобы дать ему попастись на лугу.
         - Ну што, Киря, увидал татаровей? – весело спросил Илюха.
         - Да не-е, видно они нас спужались да ушли в свой Крым, - улыбаясь, ответил Кирьян.
         - Не уйдут без ясака, бесермены, - вдруг сказал Молчун, словно очнувшись от забытья.
         - Ох, никак Молчун да заговорил, - рассмеялся Илья и, раздевшись по пояс, стал умываться в реке.
         - Давай скупнёмся, Илюха, - спросил Кирьян и, не дождавшись ответа, стал скидывать с себя одежду, - я запарился на солнышке, как лещ на сковороде. Он, не стесняясь станичников, нырнул с откоса в воду и поплыл к другому берегу. Речка была небольшая, саженей двадцать, но глубокая из-за вешней воды, которая сразу охладила разгорячённое тело Кирьяна.
         - Ты смотри, паря, лихоманку не подцепи посля жара в холоде, - крикнул Кирьяну Тимоха, а Илья добавил: - не, я не полезу, холодная водица, так обмылся и ладно.
         Кирьян сплавал туда-сюда и вылез на берег, присел на валежину и стал обсыхать на солнце. Вдоль реки послышались шаги. Это пришёл Гирей и сразу строго сказал:
         - Тихо сидим, татары в двух верстах на восход. Сюда не поворачивают, но чёрт их знает, басурманов, какая у них мысля взбредёт в голове. Молчун и Бренной вскочили и стали седлать коней. Гирей наказал им быть вместе и смотреть за татарским отрядом, в котором насчитывалось не менее сотни бойцов.
         - У них есть огненный бой, да и лук у каждого почти. Смотрите внимательно и осторожны будьте. Если что, один остаётся, один к нам скачет с вестью. Ясно?
         - Ясно, Гирей. Поехали!
         Казаки в полной боевой готовности ушли в дозор. Возле реки уже стало темнеть из-за высоких деревьев и казаки разожгли небольшой костерок, чтобы повечерять. Дыма почти не было, и они не беспокоились, что их заметят, но всё равно поели быстро сушёного мяса с сухарями, напились узвару из трав и прилегли на свои сёдла.
         - С рассветом сменим казаков, а сейчас спите покуда, а я покараулю, - сказал Гирей, ковыряя угли в костре. Кирьян и Илья уснули уже через пару минут крепким молодым сном, которому не могли помешать ни комары, ни поднявшийся ветер, завывавший в верхушках деревьев, ни дождик, начавшийся перед рассветом. Гирей растолкал молодых казаков и прижав указательный палец к губам, показал, что надо седлать коней. Кирьян быстро справился с этим делом и отошёл умыться на реку. Он напился воды и был готов ехать. Илюха плеснул себе в лицо пару раз и, отплёвываясь, отеревшись рукавом зипуна, тихо сказал:
         - Отоспался я, дивчина снилась, да такая гарная!
         - Давай, жених, ехать пора, а то душа у меня не на месте чтой-то, - с тревогой сказал Гирей, садясь на коня. Казаки двинулись по руслу реки, а потом выехали на небольшой холм, откуда можно было увидеть восход солнца. Горизонт только-только розовел, степь спала и топот копыт даже шагом был слышен далеко. Когда солнце позолотило верхушки сосен бора, мимо которого проезжали казаки, они услышали тихий крик фазана. Гирей поднял руку и махнул ею, приказывая спешиться. Они зашли в бор по звериной тропе и, привязав коней в глубине леса, пошли пешком на повторный крик фазана. Навстречу им из-за кустов выглянул Молчун и, показав рукой куда идти,  снова скрылся. Шагов через тридцать казаки были на опушке бора с другой его стороны. Здесь расположился Бренной, внимательно следя за степью. Все улеглись рядом, а Молчун показал направление, куда смотреть. Кирьян увидел саженях в пятиста отсюда коней, пасущихся под сёдлами и несколько костров, вокруг которых лежали  и сидели татары. Чуть поодаль стоял шатёр сотника, а возле него несколько палаток-навесов, под которыми тоже лежали воины. Бренной прошептал, наклонившись к земле:
         - Поганых тута сотня да ещё двадцать, запасных коней с десяток, видно провиант везут. А вчера они весь вечор шныряли вокруг по десять-двадцать всадников, мы даже высунуться не могли. Собрались они вот только к полуночи. Сейчас будут вставать да шулюм варить. Чо делать-то будем, за ними пойдём, поглядим?
         - Давай в бор отойдём, они туда не сунутся, погутарим, как нам быть, - тихо сказал Гирей.
         Станичники по-пластунски отползли в глубину бора. Усевшись под соснами, казаки повели разговор о дальнейших действиях. Гирей предлагал собрать сотню дяди Зыка и ударить по татарскому отряду. Опытный боец Тимоха Бренной говорил, что это хорошо, но пока они соберут сотню, татары могут уйти за много вёрст или вернуться к орде. Кирьян, как младший, помалкивал, но внимательно прислушивался к разговору собратьев. Илья, втыкая в землю кинжал, чтобы успокоить нервы, думал, как обхитрить татар и заставить их пойти в засаду к казакам. Молчун молчал, но ему вспомнилось, как однажды на туретчине, они с дядей Зыком обманули отряд янычар, заманив их в ущелье и обвалив на турок камнепад, под которым погибла большая часть врагов. Здесь ущелья не было, но буераков и оврагов хватало. «Эх, нам бы пару десятков, а впятером не управимся», - думал Молчун.
         - Десятник, отправь Кирюху к дяде Зыку, пусть шлёт нам помощь два-три десятка с огненным боем, - сказал Молчун вполголоса, - мы татарве покажемся да заманим их в буерак, где засеку сделаем да с двух сторон стрелим поганых. Ежели не все пойдут в засеку, так остальных в открытом бою перебьём. Главно дело, чтобы хоть половину в засеку заманить. А ежели пару фальконетов на лошади привезть, так мы их пуганём пушечным боем так, что пятки сверкать будут. Там на телеге мы три привезли. Навьючить их на лошадок, а колоды отдельно. Перебьём супостатов али в полон возьмём. Пока очухаются, мы ужо отседа отойдём на другое место. Ищи ветра в поле!
- Дело Молчун говорит, надо заманить поганых, - поддержал Илья, - а то сотню мы только за три-четыре дня соберём. В разъездах все да дозорах. А два десятка у нас рядом. Давай, Гирей, командуй!
         Гирей опустив голову, думал, а потом махнул рукой и сказал Кирьяну:
         - Дуй до дяди Зыка! Помнишь дорогу?
         - Помню!
         - Скажешь, так и так здесь решили. Можем сотню татарскую перебить.     Засеку мы сегодня соорудим, да место под мушкеты и пушки расчистим. Давай, Кирюха, галопом, а там сменишь коня. С той стороны бора выедешь, чтобы татары не видали и скрытно по оврагу уйдёшь на север. Часа два скакать тебе. А там пока собрать всех да обратная дорога. Вот и к вечеру будете, только спрячетесь в овраге, али на реке, где стояли, а ты сюда подъедешь скрытно. Там и порешим, как заманить поганых. Они, думаю, тут частью стоять будут, а дозоры пустят везде вокруг. Вишь, пока не снимаются, да и шатёр не убирают.
         Кирьян молча кивнул и быстро пошёл к месту, где они оставили коней. Он попил воды из баклажки, отвязал коня и повёл его на другую сторону бора. Там Кирюха огляделся, прислушался, но кроме шелеста листьев и шума сосен от утреннего ветерка, ничего не услышал. Он сел на Серка и поскакал в северную сторону под прикрытием обрывов большого оврага. Кирьян погонял коня, время от времени посматривая по сторонам, чтобы вовремя увидеть опасность, но по дороге он никого не встретил и, выехав из оврага на степной простор, ещё прибавил ходу. Солнце жарило спину Кирьяна и ему очень хотелось пить. По дороге попался небольшой ручей, казак спешился, снял с себя зипун и шапку, дал напиться коню и снова поехал на бивуак дяди Зыка, до которого осталось несколько вёрст. Кирьян уже видел знакомые места и радовался, что быстро доехал до места. Объезжая перелесок, он лицом к лицу столкнулся с казачьим дозором и узнал воинов из своей сотни. Они впятером вышли в дозор в сторону слободки на реке Смердячая девица.
         - Здорово, браты! Я с дозора Гирея, Кирьян. Далеко до дяди Зыка ехать? Вести есть важные. Да и вам надо вертаться, потому что собрать надо двадесять или дридесять казаков. Тамо сотня с гаком ордынская стоит за Острогожском, наши засеку делают да заманить их туда хотят. Помощь нужна ваша. А мне покуда к дяде Зыку нужно, доложиться, - выпалил Кирьян без остановки.
         – Та тут недалече, версти дви буде, – ответил казак с длинными усами, в лохматой шапке и кафтане на голое тело, – ну раз така справа, пидемо разом.
         – Только шибче поехали, браты!
         – Давай, вперед, вона шлях прямо до бивуаку!               
                -------
         Кирьян с дозором прискакали к холму, под которым за леском стоял навес дяди Зыка. Сейчас он был здесь с отдыхавшими после ночного рейда казаками. Зык сразу понял, что вести срочные и махнул рукой Кирьяну, приглашая под навес. Кирьян начал рассказ о дозоре, о бое с татарами, о знатном пленнике и решении казаков обмануть татар, заманив их в засеку, где пострелять, как можно больше. Дядя Зык слушал внимательно и когда Кирюха закончил, ещё некоторое время молчал. Потом он крикнул Черкаса, которого встретил Кирьян.
         - Черкас, собирайте всех. Пойдём поганых пошарпаем, а то ходят по степи, как дома.
         - То дело, добре! – казак развернулся и, кликнув своих, объяснил им, что нужно собрать воедино всех, приписанных к дяде Зыку казаков.
         - Если увидите с других десятков наших, тожа с собой берите, дядя Зык мол, собирает. Пошли!
         Казаки скрылись за холмом. Проснулись и дозорщики, бывшие с Кондратом Кривым. Они быстро заседлали коней и поехали искать другие дозоры. Теперь оставалось только ждать. Дядя Зык достал шмат сала, краюху хлеба, луковицу и пригласил Кирьяна:
         - Садись, Киря! Пока пождём, подкрепимся малость. Можа браги али горилки хошь?
         - Не, дядя Зык, благодарствую, не хочу хмельного, от него потом голова болит, - ответил Кирьян, садясь на землю возле чурки, на которой лежало  сало, лук и хлеб.
         - То верно гутаришь, у казаков часто голова болит. А я вот лечусь люлькой, кою у черкасов выменял давно. Тамо табак и другая трава, проясняет голову да силу даёт. Черкасы, те все дымят, как черти, у турок выучились, а наши пока не сильно, да люлек нету и тютюна. Сделать или купить нужно, а негде здесь, только на походе если. Ешь, на меня не гляди, я пока не хочу.
         Кирюха жадно набросился на еду, а после поблагодарил сотника и спросил:
         - Мне-то что делать? Вертаться? Можа там пригожусь больше?
         - Без тебя не найдём дозор, отдохни пока да коня пусти попастись. Только стреножь, чтобы не утёк далече.
         Кирьян уснул под навесом, скинув зипун и положив его под голову, а когда проснулся, вокруг уже толпились казаки, раскуривая люльки, выпивая брагу и чихирь, рассказывая о своих дозорах. Дядя Зык собрал десятников и что-то с ними обсуждал чуть в стороне от галдевших станичников. Вскоре он зычно крикнул:
         - Браты, слухай сюды! Идём к дозору Гирея. Ведёт Киря, он знает дорогу. Тамо есть буерак глубокий, по нему скрытно подойдём к басурманам. Заряжайте все пистоли, пищали, тюфяки зараз. Пушкари, готовьте фальконеты, вьючьте на коней. Гирей с казаками засеку делают, чтобы мы огнём посекли татаровей, а остальных в бою саблями да пиками. Их тамо боле сотни будет, посему на засеке бить прицельно из оружия да быстро заряжать снова. Чем больше побьём поганых огнём, тем легче в открытом бою будет. Огневой припас тута есть у меня, кому сколько надо, бери.
         - Коней бы напоить да самим шулюма сварить, - крикнул кто-то из казаков.
         - Это некогда счас! Сделаем дело, отдохнём, - ответил дядя Зык, - засветло на засеке быть надо, а то в буераке ночевать придётся.
         - Давай, браты, поехали! Побьём татар да и повечеряем у них в стане! – сказал Черкас, сев на коня, - Киря, сколько ехать?
         - Вёрст тридесять, по-моему. Да и Гирей так говорил, - ответил Кирьян, седлая Серка. Дядя Зык уже был в седле. Кирьян тоже вскочил на коня, взял флягу с водой, отпил несколько глотков и ожидая команды, смотрел на сотника. Тот оглядел всех, посчитал пищали и пистоли, потрогал фальконет, притороченный к лошади, проверяя крепость верёвки. Затем дядя Зык развернулся на юг и махнув рукой, крикнул:
         - Пошли!
                ------
         Станица, состоящая из трёх десятков Черкаса, Никиты Глыка и Кондрата Кривого, поскакала  на юг. Кирьян был рядом с Зыком и направлял казаков по самому короткому пути к длинному оврагу, по которому они могли доехать до засеки Гирея в бору. Переходя с рыси на галоп, станица добралась до края оврага недалеко от бора задолго до заката. Десятники спешились и вместе с Зыком и Кирьяном оглядели степь вокруг. Татар нигде не было, и они перебежками добрались до бора, где их уже встречал Молчун, показывая куда идти. Засека получилась правильная. Казаки набросали валежника, очистив от него боковые склоны балки, поросшей сосновым подростом и протоптали широкую тропу, освободив её от небольших деревьев. Рубить громко они не могли, поэтому старались как можно тише ломать небольшие сосны и таскать валежины. Тропа была похожа на обычную дорогу в лесу и продолжалась саженей семьдесят, а затем упиралась в засеку, по краям которой стояли согнутые деревья с привязанными к верхушкам кольями. Когда верёвку отпускали, деревья разгибались, а колья отлетали на несколько десятков шагов, поражая людей и коней, находившихся на тропе. Гирей тихо сказал казакам:
         - Татары скоро сбираться начнут. Счас там только караульных десяток да варят баранину ещё пятеро. Остальные в дозорах. Бренной следит за ими, скажет, как соберутся. Нам бы всех сюда притащить да побить.
         - Пошли пока фальконеты притащим да на салазки поставим. Нас тридесять и пять всего. Вы на засеке будете, а мы пополам по сторонам дороги за соснами спрячемся. Оружия у нас на два залпа сразу. А потом заряжать по одному будем. Посмотрим, как поганые поведутся да и решим сразу, в сабли идти или пострелять ишо, - сказал дядя Зык.
         Кирьян остался с Гиреем и пошёл в сторону Тимохи Бренного, чтобы посмотреть на татарский стан. Тот сидел за толстой сосной и поглядывал на тихий пока лагерь крымцев. Кирьян согнулся и почти ползком приблизился к Тимохе.
         - Пришли, - сказал он, - счас фальконеты поставят да казаки по тропе встанут с пищалями и мушкетами.
         - Добре, Кирюха! Быстро вы обернулись, дадим жару поганым! – ответил Бренной, - люльку бы зажечь, да нельзя. Нюхать и то нельзя табачок, услышут чих нехристи.
         Когда Кирьян вернулся на другую сторону бора, то увидел, что лошадей с фальконетами уже привели и часть казаков тоже была здесь пешим ходом. Лошадей решили оставить в большом овраге и с ними двоих казаков. Там был ручей, в котором кони по очереди могли напиться воды после длинной дороги. Несколько казаков разошлись по концам бора, посмотреть, что там происходит. Фальконеты установили прямо за засекой, расширив пространство между валежинами для выстрелов. Так ядра не заденут казаков по сторонам дороги. По справа и слева от тропы казаки должны был встать так, чтобы не задеть пулями и дробью друг друга. Поэтому одни встали на первых двадцати саженях справа, а вторые дальше, но слева. Татары должны были заехать к самой засеке и здесь их слева ударят казаки, а справа ударят тех, кто только заехал в лес. Первые постараются вернуться в степь, здесь будет давка и паника, а это на руку станичникам, которые смогут спокойно расстреливать поганых.
         Пока шли эти приготовления, прибежал Бренной, а затем ещё два казака с других концов бора с вестями, что в лагере уже собрались почти все татары. Они не рассёдлывали коней и было непонятно, что хотят делать дальше, ночевать здесь или двигаться на другое место. Зык и десятники решили, что пора выходить и заманивать татар на засеку. Солнце клонилось к закату и до темноты оставалось не более часа. Дядя Зык подозвал Илью, Кирьяна и Расстригу и сурово произнёс:
         - Хлопцы, вас выбираю для службы. Пойдёте, как дозор казачий прямо мимо стана поганых, да сюда поскачете. Возле засеки повернёте резко вправо, там дорожку проложили вам и уйдёте дальше в лес. Тамо спешитесь и вертайтесь с пищалями и пистолями. Чтобы всё заряжено было счас. А мы татаровей встретим всем, чем бог нас одарил сёдни, язви их гадин во все места!
         Дядя Зык улыбнулся и уже по-доброму добавил:
         - Тамо не кажитесь, что шибко смелые, не ерепеньтесь. Наоборот, как спужались сильно, бегите. Ясно, хлопцы?
         - Ясно, дядя Зык! – сказал Кирьян, а Расстрига кивнул. Илюха же достал саблю и несколько раз махнул ею:
         - Эх, держись бошки татарские!
                -------
         Станичники пошли к своим коням в овраг и верхами поехали вокруг бора в сторону татарского стана. Когда казаки рысью проскакали на виду у татарского лагеря, там произошло замешательство, но затем десятка три-четыре конных бросились следом за станичниками. После этого ещё три десятка татар сели на коней и поскакали за первыми. Остальные громко переговариваясь, стали озираться, высматривая ещё казаков. Татарский сотник приказал посмотреть за бором, нет ли там кого, и очередной разъезд крымцев ускакал на другую сторону соснового бора, где прятались казаки.
         В это время, перейдя на галоп, три станичника уже приближались к дороге на засеку. На опушке они остановились, как будто не зная, куда дальше ехать и на виду у татар повернули в бор по только сегодня проложенной тропе. Проскакав до поворота на тропку вправо, троица уже рысью проехала несколько десятков саженей и услышала залп пушек, потом ружейный и пистолетный залп, свитящие острые колья, разлетающиеся при разгибе берёз, и наконец, многочисленные одиночные выстрелы. Казаки, схватив свои пищали, бежали в сторону боя, а там царили хаос, кровь и смерть. Кирьян, подбежав к толстой сосне, из-за укрытия вскинул пищаль и стал искать цель, но не видел ничего, кроме порохового дыма. Держа зажженный трут, парень пытался найти цель, а в бору стоял такой крик, что казалось, все участники этого боя уже попали в ад. На земле, распластавшись на тропе и сломанных деревьях, лежали татарские всадники, сверху лежали убитые лошади, на них опять татары. У лежавших не хватало голов, рук, ног и других частей тела, а в некоторых телах торчали колья. Это были первые крымцы, попавшие под пушечный залп. Кирьян побежал дальше, где стояли стреляющие и сидели заряжающие оружие казаки. Вдруг Кирюха увидел татарина, спрятавшегося за павшей лошадью и доставшего пистоль. Казак прицелился и выстрелил в голову татарину. Ему снесло половину черепа, а пистоль так и торчал из руки уже убитого врага. Вдруг Кирьян услышал дядю Зыка. Он кричал:
         - А ну, казаки, сарынь на кичку! Бей поганых!
         Мимо пробежал Гирей и, махнув рукой Кирьяну, крикнул:
         - На коня садись! Поедем в стан, тамо их рубать будем. Кирьян кинулся к Серку и сходу запрыгнул на него. Он выехал из бора со стороны оврага и увидел, что оттуда уже выезжают другие казаки. Гирей крикнул:
         - Бей поганых, браты! - и махнув саблей, поскакал вдоль опушки.
         За ним потянулись полтора десятка станичников с пиками, саблями, шестопёрами и другим оружием, готовые к бою даже с целой ордой. Не доехав до тропы, на которой произошла бойня, казаки увидели тех татар, которые последними ушли из стана. Они были готовы к бою и выпустили с ходу десяток стрел, но не совсем понимали, что произошло в лесу. А там полегло за несколько минут больше полусотни татар, да ещё три десятка потеряли коней или были ранены. Казачья хитрость удалась, но оставались ещё половина, готовых биться степняков. Гирей налетел на первого татарина, уклонившись от его сабли, и рубанул, не глядя, в область шеи. Татарин полетел с коня. Гирей пролетел галопом мимо троих крымцев, прижавшись к гриве коня, и сходу срубил голову четвёртому. За ним скакал Кирьян, а чуть поодаль – Илья, на которого налетели сразу двое поганых. Дальше нацелился пикой в басурмана Фома Умной, стиснув зубы и прищурив глаза. Ближний к нему татарин отклонился и выстрелил из пистоля, а потом резко повернул коня в сторону и замахнулся саблей. Фома вздыбил своего коня и направил его на татарского. Конь уронил того наземь и перепрыгнул, а Фома изловчился и воткнул в упавшего врага копьё, пригвоздив его к земле. Тут на казака налетел другой поганый и они схватились в сабельном бою.
         Кирьян был без пики, но саблю держал наготове. И вот он увидел искажённое лицо врага, летящего на него с поднятой над головой саблей. Страха не было, было понимание, что нужно увернуться или подставить свою саблю под удар. Кирьян резко осадил Серка, пригнулся и ткнул в туловище приблизившегося на полусажень татарина свою саблю. Она прошла насквозь, а татарская сабля сбила шапку с Кирьяна, немного его контузив. Он помотал головой, приходя в себя, и увидел, что его сабля вместе с пронзённым татарином, ускакала уже саженей за двадцать от места столкновения. Кирьян вынул кинжал и тут увидел спину врага, который наседал на Илью, бившегося с двумя воинами сразу. Ткнув каблуками коня и не думая, как и что делать, Кирюха вонзил кинжал по рукоять в татарина. Тот оглянулся и махнул саблей, но Кирьян уже был в трёх шагах от него. Илья в этот момент рубанул врага и отсёк ему руку, державшую саблю. Кирьян оглянулся, вокруг шёл бой. Под ногами коня лежал татарин пригвождённый пикой Фомы к земле. Кирьян вытащил её из тела и бросился к Гирею, которому пришлось отбиваться от трёх наседавших крымцев. Кирьян с ходу проткнул одного из них, задев при этом коня другого. Остриё поцарапало шею животного и оно рванулось в сторону. Этого мгновенья хватило Гирею, чтобы рубануть третьего татарина поперёк спины, а затем, обернувшись, снести голову тому, который сидел на раненом Кирьяном коне.
         - Спасибо, брат, век не забуду! – крикнул Гирей и помчался дальше к тропе, где тоже шёл бой, только казаки там были пешими. Кирьян огляделся, чтобы понять, что происходит вокруг. Мимо уже летел Илюха и за ним ещё несколько казаков. Четыре станичника лежали на земле бездыханными, а вокруг них валялись два десятка поганых, некоторые из которых подавали ещё признаки жизни, крича от боли. Кирьян направил Серка за отрядом, но вспомнил про саблю и, подъехав к ближайшему татарину, не слезая с коня поднял его оружие. Махнув пару раз, чтобы привыкнуть к весу клинка, Кирюха понёсся за казаками.
                -------
         У тропы бой был в разгаре, потому что все татары были здесь, оставив свой стан пустым. Казаки оборонялись на опушке возле тропы, прячась за деревьями от конных татар. Два казака заряжали пищали и пистоли, остальные стреляли или бились в рукопашную на саблях с татарами, потерявшими коней. Трое станичников пиками не подпускали к себе верховых татар, которые стреляли из луков и пытались зайти на тропу. Казаки потеряли здесь уже пятерых, но остальные стояли крепко, не давая отряду татар пройти на тропу в тыл. Дядя Зык с окровавленной головой без шапки, рубился с молодым татарином, который плохо стоял на ногах, привыкнув к конному бою, но обладал большой силой и навыком владения саблей. Он ранил дядю Зыка, сбив с него шапку и сильно оцарапав голову. Десяток конных татар осыпали стрелами, прятавшихся в кустах стрелков. Другие крымцы пытались перебить нескольких станичников, стоявших поперёк тропы с дядей Зыком во главе. Почти все они были ранены, но с мужеством и бесстрашием держали оборону. В этот момент и подоспела станица с Гиреем впереди, который не останавливая коня, вклинился в татарский десяток и рубал направо и налево, уворачиваясь одновременно от ударов татар.
         Когда татары увидели конную станицу, часть из них хотела сбежать, но их есаул на белом жеребце, с обвисшей от пулевого ранения рукой, крикнул команду и татары продолжили сражаться. Но слабину они уже дали и казаки, почувствовав это, истово стали уничтожать степняков, не давая им уйти. Черкас, стоявший с пикой, запрыгнул на татарского коня и проткнул татарского есаула, который слетел на землю без звука. Увидев гибель командира, татары стали пятиться в степь и как только один развернул коня и побежал с поля боя, за ним побежали и другие. Казаки догоняли и рубили поганых, протыкали их пиками, а те, которые стреляли, вышли из леса и смотрели вслед беглецам, боясь поддержать огнём, чтобы в своих не попасть.     Солнце наполовину скрылось за горизонтом, слышались стоны раненых людей и ржание коней, пахло порохом и кровью. Дядя Зык присел на сломанную молодую сосну и отёр пот и кровь с лица.
         - От черти, долго бились, а энтот мне саданул, до сих пор голова кружит, - тихо сказал дядя Зык. К нему подошли другие казаки и сели рядом. Сосна хрустнула и упала, а вместе с ней и казаки. Подняв голову, дядя Зык сказал:
         - Едрит твою, татарин не положил дак дерево не выдержало.
Казаки устало засмеялись и, подняв под руки дядю Зыка, посадили его на землю.
         - Браты, посмотрите, можа кто из наших ранен лежит, а поганых добейте, - приказал дядя Зык. Станичники пошли по тропе, переступая через тела и смотря на лежавших казаков и татар. Своих погибших они оттащили в сторону. Среди татар нашлось несколько тяжелораненых, которых добили саблями.
                -------
         В это время Кирьян мчался за татарином, который пытался уйти по балке к реке, но Серко оказался хорошим скакуном и почти догнал коня татарина, когда тот вдруг споткнулся и седок покатился по траве. Кирьян остановился и слез с коня. Он подошёл к лежащему на боку татарину и пнул его ногой. Тот не подавал признаков жизни, а когда Кирюха склонился над ним, ткнул казака ножом. Кирьян отпрянул вовремя, и это его спасло от смерти, потому что нож вошёл в тело только на вершок, разрезав зипун и рубаху. Татарин вскочил на ноги, бросил нож в Кирюху и выхватил саблю. Казак увернулся от ножа и не чувствуя боли, замахнулся на крымца саблей. Тот уверенно отразил удар и попытался ударить сам, но Кирьян изловчившись, полоснул лезвием татарину по плечу выше локтя. Сабля выпала из руки татарина, он схватился за порезанную руку. Следующий удар был в сердце. Воин упал, смотря в летнее небо открытыми карими глазами на загорелом лице с небольшой бородкой.
         Кирьян подошёл к телу, взял саблю и снял с него ножны, а затем сел на Серка и шагом поехал обратно, давая коню передохнуть. Татарский конь куда-то ускакал после падения и по пути Кирьян его не увидел. «Пусть ушёл, прибьётся к другим коням наверное», - думал Кирьян. Он был полностью опустошён, не было ни мыслей, ни желаний, даже пить не хотелось. Сильно саднила рана чуть выше пупа. Кирюха остановился, раздвинул полы зипуна, оторвал тряпицу от подола рубахи и отёр кровь на животе, прикрыв потом ранку. А потом вдруг его стало тошнить, да так, что пришлось остановиться ещё ненадолго, чтобы отдышаться и усмирить тошноту. Сказался скользящий удар по голове и запах крови, которого раньше парубок так не чувствовал. Кирьян напился воды из баклаги и несколько минут лежал на траве, раскинув руки и глядя в темно-синее небо. «Вот она жизня казачья! - подумалось молодому казаку, - хотел этого и получил! Слава тебе, Господи!» Кирьян поднялся, перекрестился и быстро вскочил на коня.
                -------
         Когда парень подъехал к месту боя у тропы, здесь уже были все станичники, вернувшиеся раньше него из погони. Потом Кирьян увидел дядю Зыка, которому перевязали голову тряпицей и услыхал слова есаула:
         - Ну браты, у кого чихирь есть али ишо что покрепче?
         - Есть маленько, дядя Зык!
         - Ну братину пускай по кругу. Сделали дело, казаки, слава Богу! Сколько наших полегло?
         Черкас ответил:
         - Дюжину хлопцев положили да семеро раненых с тобой вместе.
         Кирьян добавил, устало улыбаясь:
         - Я восьмой буду. Один по башке мне дал вскользь, а второй в живот ударил, да увернуться я успел, не шибко.
         - Покажи вона Расстриге, он знает, как сделать, - приказным тоном сказал дядя Зык. Расстрига обернулся к Кирьяну, а тот, скинув зипун и рубаху, показал ему рану. Расстрига плеснул воды из фляжки, отёр кровь, из другой фляги налил на холстину горилки и приложил к ране. Кирьян вскрикнул, но увидев спокойный взгляд Расстриги, замолчал, только скрипнув зубами.  А лекарь разрезал чистый рушник на несколько тонких полос, две из которых связал. Этой перевязью он обмотал Кирьяна, подложив на рану пару листов подорожника и кусочек холста, пропитанного самогоном. 
         - Жить будешь, хлопец! – улыбнувшись, сказал Расстрига, - не ешь, пока не затянется ранка, тамо могет желудок задет, но заживёт до завтра.
         Дядя Зык спросил станичников:
         - А поганых сколько убили? Пленных нету?
         - Та не вважали, тамо вони пид киньми лежать, треба дивитися. Витекли два десятка, та половину ми побили, - ответил Черкас. Гирея, раненого стрелой в плечо, перевязывал Илья. Десятник сказал:
         - Ежели сто да двадцать их было, значит тут восемь десятков должно быть да два десятка за бором лежат.
         Дядя Зык помолчал, потом взял братину с чихирём, нацеженным из большого меха, и сказал:
         - Схороним братов тут где-нибудь, земля им пухом. Завтра поутру вестового отправим в Воронеж про татар донести да наши потери. Коней соберите, кои целы да оружие. Фальконеты нужно навьючить к утру, а пока отдохнём чутка. Пейте, браты!
         Дядя Зык отпил из братины и передал её Гирею. Последним сделал пару глотков Кирьян. Дядя Зык сказал, смотря на него:
         - Вот, браты, новый казак с нами, показал себя в бою и ранен был.
         - Мне жизню спас, - добавил Гирей, - трое наскочили, не успел бы я отбиться, а он на копьё надел одного, а у второго коня ранил. Молодец!
         Илья подтвердил:
         - Всем нам помог Киря! Смело бился!
         - А татарина наздогнав чи? - спросил Черкас, заметивший, что Кирюха погнался за крымцем в балку.
         - Догнал, вона сабля его, - с гордостью ответил Кирьян, у которого слёзы навернулись на глаза, готовый расцеловать каждого здесь стоящего и сидящего казака, - спасибо, браты, за науку и опыт!
         - Добрый воин будет, ещё атаманом станет! – сказал Илья, с улыбкой глядя на Кирьяна.
         Никита Глык посмотрел на Кирьяна и сурово произнёс:
         - Главно дело, не ерепенься, шо большой вояка стал, а не то придётся обломать. Не обидься, Киря, то быват у молодых станичников.
         - Понял твой наказ, Никита!
         - Да, казаки, надо сходить до стана татарского, можа пошарпать там чего, хоть еды добыть. Вроде бараны у них были, да кумыс наверняка. Илья, сходи с казаками, кто не ранен! – вклинился в разговор дядя Зык.
         Илья с тремя казаками верхами поехали в татарский стан, взяв факелы и зарядив пистоли. Они вернулись, когда совсем стемнело, привезя несколько мехов с нардеком, бузой и кумысом, тушу барана, палатки и навесы, собранные в один тюк. В палатке у сотника нашли сладости, курут, пшеничные лепёшки и пару ковров. Там же было много турецкого огнестрельного оружия. Казаки привели десяток коней, навьючив их добытыми вещами. Но главное, они привели четырёх татар и двух баб, видно бывших у их сотника наложницами и прислугой.
         - Никого больше нет, кто и был, убёг видно! – сказал Илья. – Уже до орды добежали со страху. А эти сидели в палатке, тряслись. Один - писарь видать да мулла, а два охраняли палатку. Бабёнки не татарские, по-нашему тоже не знают, ногайские или черкесские.
         - Свяжите поганых кружком на виду, чтобы были, а баб отдельно посадите. И не трогать! Коли захотят остаться у нас, пусть остаются, помогут в городке кому-то. А этих сменяем на казаков пленных. Ну, браты, давайте повечеряем да с рассветом уйдём, а то могут прийти поганые, а у нас уже сила не та. Да донести надо про наши дела.
         Уже была выкопана неглубокая могила для погибших казаков недалеко от засеки. Живые, сняв шапки, закопали товарищей, и выпили бузы за их упокоение. На тропе продолжали лежать трупы татар и лошадей. Станичники отошли саженей за сто от места боя и развели костёр, на котором зажарили барана на вертеле. Тихо переговариваясь, казаки сидели вокруг костра, а потом легли спать, повернувшись лицом к степи. Дядя Зык отправил троих станичников в дозор до полуночи, чтобы потом сменить.

                Глава VIII

         «Целым бы остаться, да с Доном не расстаться»

         На рассвете станица выехала в сторону Воронежа, ведя небольшой табун засёдланных коней. Раненые казаки тоже ехали верхом, скрипя зубами и охая время от времени. Перед дорогой раненым дали выпить вина, но это слабо помогало от ноющей боли в ране у Кирьяна, также было и у других. Гирей не мог руки поднять и даже осунулся за ночь. Наконечник стрелы ему достал Расстрига, после чего прижёг рану раскалённым концом сабли. По оврагу прошли шагом, дальше ехали рысцой по балкам и перелескам. День клонился к закату и казаки разбили бивуак, чтобы отдохнуть и поесть. На пути они застрелили дудаков и куропаток, да ещё остался бараний бок от вчерашней трапезы. В перемётных сумах нашлись лук, соль, а у татар был даже перец. Оставалось пара мехов с вином, а у кого-то во флягах и горилка. Отправив дозор, остальные стали вечерять. Дядя Зык, у которого болела и временами кружилась голова, сказал станичникам:
         - Полпути прошли до Воронежу. Раз татаровей не встретили, значит, нету их в этой стороне, могут пойти на Тулу по реке Осколу да рекам Тиму и Олыму  через Ливны да Елец. Тамо прямая дорога для орды, Муравский шлях да Серпуховская дорога. Наших соберём да сходим в ту сторону, на закат, поглядим. Думаю, там шукать поганых надо.
         Кирьян, хоть и был ранен, попросился в дозор, но сотник ему приказал спать да выздороветь быстрее, мол, успеешь ещё подозорить, не торопись.   

         Парень немного поел, помня наказ Расстриги, напился родниковой воды и  крепко уснул без снов. Ночь прошла спокойно и утром молодой казак чувствовал себя уже гораздо лучше. Рана не кровила и затянулась, но побаливала при скачке. Кирьян мужественно терпел боль, зная, что к вечеру второго дня они уже будут в Воронеже, а потом в Рамони, где он поправится окончательно. Казаки спешили и временами шли быстрой рысью, переходящей на ровных участках в галоп. Кирьян присматривал за табуном, потому что здоровых осталось всего шестнадцать человек, из которых трое-четверо всегда были в дозоре. Дядя Зык отправил вперёд десятника Кондрата Кривого с вестями о разбитом татарском отряде и отсутствии на протяжении ста вёрст южнее Воронежа татарских разъездов и следов стоянок. Кондрат уже к обеду прискакал в городок, почти загнав коня. Воевода после его вестей отправил на запад отряд конных разведчиков, а в Тулу – гонца, так как казаков в это время в Воронеже не было, все станицы ушли в степь и на засечную черту.
                -------
         К вечеру небольшое войско дяди Зыка заехало за вал городка мимо стоявших на часах стрельцов и направилось в сторону единственного постоялого двора и корчмы, построенных после прошлогоднего нападения днепровских черкас. Двое из раненых казаков еле сползли с коней, и их товарищи завели под руки в хату, где уложили на лавки. Расстрига стал осматривать раны, применяя свои умения лекаря и знание трав. Он молился о здравии раненых собратьев и успокаивал их. Остальные собрались у стола в летнице и приказали нести еду и питьё радостному хозяину, бывшему то ли жидом, то ли греком и любившему казаков, хотя он не раз получал по морде от загулявших станичников. Жена, дочери и работницы быстро растопили печь, поставили варить шулюм, рядом жарили рыбу на сковороде, а на костре крутили тушу барана. Из погреба принесли квашеную капусту, простоквашу, узвар, наливки и горилку. Нашёлся и чихирь, который сразу пошёл по кругу станичников. В это время на двор зашёл Кондрат Кривой с атаманом Биркиным. Они были в добром подпитии и громко стали здороваться с казаками, сев за стол. Выпили за помин душ погибших, потом за здравие раненых и стали обсуждать дела с ордой. Казаки решили сегодня же ехать в Рамонь, чтобы собрать сотню, взять огневого припасу и посоветоваться с атаманом по походу на Оскол и Ливны. Голова поддержал такой план, сказав, что его десяток дозорных ушёл на запад и посмотрит, где орда, но сотня казаков была бы более полезна, потому что всю степь не посмотришь одним десятком разведчиков.
         Подкрепившись, станица ушла в Рамонь, где их не ждали, так что радости от встречи было больше обычного. Среди погибших казаков были и семейные, поэтому в одних куренях радовались, а в других плакали. Такова казацкая доля…
         Кирьян вместе с дядей Зыком заехали на двор и напугали домочадцев и собак, приведя нескольких коней, навьюченных пушками, тюками и оружием. Пленных казаки отправили в атаманский курень, где была специальная хата для их содержания. Наложниц татарских дядя Зык приказал отвести к Малинихе – старой казачке, давно потерявшей мужа и сыновей и оставшейся с увечным братом и немужней дочерью годов тридцати. «Потом прикинем, куды их деть», - подумал Зык, спешиваясь и хмурясь от накатившей головной боли.
         Софья выбежала их куреня и бросилась к дяде Зыку, увидев на его голове перевязку под шапкой. Дети тоже высыпали на двор, а вскоре подъехали и старшие сыновья Василий и Авдей, вчера прибывшие в Рамонь повидаться с семьями да получить новые приказы по службе. Кирьян познакомился с ними и поговорил, как с давними знакомцами. Младшие сыновья дяди Зыка расседлали коней и перенесли вьюки и оружие в чулан, а фальконеты на землю спустили взрослые, оставив их рядом с куренём.    Вечерять не стали, только выпили горячего настоя из чабреца, иван-чая и душицы с сыром и хлебом, а потом разошлись спать. Кирьян пошёл на сеновал на конюшне, где под мирное посапывание и пофыркивание лошадей провалился в сон. Городок же уснул только под утро, поминая павших и радуясь живым. Где-то слышалась протяжная песня, где-то ругательства, где-то женский плач. Взлаивали собаки, ночь звенела цикадами, а под утро пошёл сильный дождь, смывающий с земли грехи людей и питающий её живительной влагой, так необходимой всему живому.
                -------
         Проснулся Кирьян, как всегда рано, с первыми петухами. Шумел ливень, пробиваясь сквозь соломенную крышу конюшни и попадая на сеновал и ниже. Казак подумал: «Как бы мне с Наталкой встретиться? Да надо обмыться хоть, а то конским потом провонял в походе да кровью татарской и своей». Кирюха разделся по пояс и шлёпая босыми ногами по двору, дошёл до баньки, где взял шайку и поставил под струи дождя. Вода быстро набралась и Кирьян, сняв шаровары в бане, опрокинул воду на себя, аккуратно растирая по телу, чтобы не задеть рану. Он развязал повязку и бросил её в печь. Потом, сидя на пороге, набрал ещё шайку, взял немного пепла из печи, чтобы сделать щёлок. Натёрся им и выскочив под дождь, смыл с себя щёлок вместе с грязью, кровью и потом. Со двора его не было видно и обтеревшись висевшим в баньке рушником, Кирюха надел штаны, а потом задумался, как добежать, не замарав ног до конюшни. Ничего не придумав, он пробежал до входа и выставив ноги по очереди под дождь, обмыл их. Он чувствовал себя свежим и отдохнувшим, а также голодным. Тут Кирьян вспомнил про Ерёму и подумал, где же его друг-товарищ сейчас, в городке или где на службе? «Узнаю днесь!» - решил Кирюха, собираясь осмотреть Серка. Его в этот момент кликнул дядя Зык и, махнув рукой, позвал в курень. Когда Кирьян зашёл туда, дядя Зык, его жена и Стеша сидели за столом, тихо переговариваясь, а младшие дети ещё лежали на печи и полатях, выглядывая оттуда с любопытством. Дядя Зык сказал, обращаясь к Кирьяну:
         - Сынок, присядь с нами, поедим да пойдём до атамана, а потом за казаками, што в дозоре гонцов отправим. К вечеру сотню соберём. Как рана твоя?
         - Здравы будьте, хозяева! – поздоровался Кирюха, перекрестясь на икону в красном углу, - уже прошло почти, не болит, спал хорошо сёдни, даже дождя не слыхал.
         - Вот и добре! – дядя Зык поставил деревянную тарель Кирьяну, а Софья положила ложку, сказав:
         - Бери тыкву с горшка, а рыбу на тарелку клади, вона хлеб да лук, капуста... Не стесняйся, как дома будь!
Стеша улыбнулась и посмотрела на Кирьяна, будто собираясь ему что-то сказать. Дядя Зык заметил эти переглядки и спросил:
         - Чаго поглядывашь на хлопца? На свово будешь смотреть скоро!
Стеша не смогла сдержаться и выпалила:
         - Тятя, он жених у нас! С Наталкой любят друга дружку. Она вот просила передать ещё вечор, что ждать будет его сегодня на майдане.
Кирьян покраснел и не знал, что сказать. Дядя Зык усмехнулся:
         - Не рано ли кохаетесь? Да знаю, тута не прикажешь себе. Я вона Соню встретил, когда шестнадцать было, а ей и того меньше. Коли любишь, надо жениться и семью иметь! А кто гутарит, что казак для войны только сделан, неправ! Казак, как любой человек, дом и семью хочет иметь! Это моё слово! А Кирюха - добрый казак и сможет семью содержать. Уж и жалованье царское скоро получим, да и за зипунами сходим, не без того. Хату сладим возле нашего куреня и живите да детишков растите. А службой одной жить нельзя, отдушина нужна казаку. Не чихирь, не горилка, не конь боевой, даже не товарищ, а жинка верная даёт тепло да заботу. Помни о том, Киря! По чарочке выпьем за то!
         Дядя Зык налил наливки себе и Кирюхе, они опрокинули чарки и крякнув, стали есть. Тут в горницу зашёл Ерёма, и поздоровавшись, обнял, кинувшегося ему навстречу Кирьяна.
         - Добре, други! Садись с нами, Еремей да скажи, чем атаман Битюг занят, а то мы до него пойти хотим.
         - Дядя Зык, атаман вчерась вернулся тож с засечной черты и я с ним был. Вестовым я ходил два раза недалече. Да были мы в степи на восходе, ногаев видали и казаков низовых станицу. А вы, слыхал, побили татар?
         - Было дело! Ешьте-пейте, браты, я сбираться пойду. Хоша бы дождь кончился, а то замокнем. Кирьян, кони тамо как?
         - Хорошо, дядя Зык, сыты, не болеют.
         - Ладно, ешьте…
         Ерёме не терпелось услышать рассказ Кирьяна о бое, но хлопцы были голодны и стали уплетать еду за обе щёки. Дядя Зык в праздничном кафтане, вышитых сапогах, с саблей и двумя пистолями, вышел в горницу из спальни.
         - Ну что, казаки, закусили? Пошли на майдан, пока народ соберётся мы с атаманом погутарим, - сказал сотник. Парубки утёрли рты, поблагодарили хозяев, встали и пошли на двор. Вывели коней, чтобы не ходить по грязи, и под струями непрекращающегося дождя рысью поскакали на майдан, где привязали коней под крышей коновязи. Дядя Зык вошёл в атаманский курень первым, а хлопцы – следом за ним. Они дружно перекрестились на иконы, войдя в горницу. Атаман сидел за столом в кафтане и шапке, раскуривая люльку. Он встал и обнял дядю Зыка, потом кивнул парубкам и произнёс:
         - Слыхал про подвиги ваши! Славно сделали! Вчерась с Гиреем видался да с Никитой Глыком говорил. Как думашь, Зык, куды идёт орда, будь она неладна? Тамо тоже казаки есть, нехристи. Я видал в Кафе и Керчи, да на Перекопе. Как и мы воюют, только Магомету молятся.
         - На запад ушли поганые и на Московию потом пойдут. Тамо у них путя проложены давно. Только непогода остановит. К Туле пойдут через Ливны, помяни моё слово. И Девлет-Гирей так ходил и до него. Сотню сёдни соберу да уйдём туда. Пощипаем, если что, нехристей. Голова воронежский отправил десяток конных, так мало этого.
         - Добре, Зык, сходи под Ливны, посмотри, а мы на Тульских воротах посмотрим, чтобы лазутчиков не было да вдоль засек пройдёмся. Как твой казачонок? Не струхнул в бою?
         - Эх, Матвей, мы с тобой тоже такие были, дерзкие да смелые. Хороший казак Киря, рубал татаровей, как с саблей родился! Да Гирею помог, когда того окружили басурмане. Раненый вот маненько, да ничаго, на молодых быстро зарастает.
         - Добре, добре! Ерёму хвалю, да и ругну бывает. Но смышлён, по нраву мне пришёлся. Так что, в добрый путь, казачки!
         Пока старшие говорили, молодые казаки стояли, покраснев и гордо подняв головы. Их признали все, даже атаман! Они – полноправные казаки! На майдане уже становилось шумно. Казаки, которые прибыли вчера с атаманом и дядей Зыком, рассказывали друг другу, как в дозорах были и воевали. Даже раненые приехали и пришли повидаться с другими станичниками. Дождь всё шёл и шёл, атаман решил не держать людей и, выйдя из куреня, крикнул:
         - Казаки, идите покуда по куреням да отдохните! Как непогода сойдёт, погутарим. А сотня Зыка послезавтра пийдет на Елец и Ливны, орду шукать. Тамо своих казаков нема, все на засеках да на башнях служат. С Богом, браты!
                -------
         Станичники потянулись по домам, где хозяйки накрывали на столы, а у кого не было хозяйки, шли в гости к семейным. Иногда казаки ставили большие котлы и готовили на всех шулюм, уху, дичину, баранину, свинину. Это было в дни удачной охоты и рыбалки, по великим христианским праздникам, на свадьбах и выборах атамана, сотников, десятников, писарей. Приглашали и засечных сторожей с их головой, но те постоянно отсутствовали по нуждам службы и совместные праздники удавались не часто, да и уклад жизни у сторожевых был несколько иной, близкий к московитскому, где всё уряжалось приказами воеводы и головы, от службы до женитьбы и постройки хаты. С казаками сторожей объединяло одно – им некогда было пахать и сеять, хотя царь давал по пятнадцать десятин всем, кто хотел служить на засечной черте. Поэтому, пока не порушилась Засечная черта, сначала во время смуты, а потом за ненадобностью, засечные пограничные сторожа были на военной службе, а после того многие стали крестьянами или ремесленниками, купцами или казаками, кому что было ближе по сердцу и душе. Случались между казаками и служилыми людьми драки по разному поводу, но постепенно, после десятилетий совместного проживания те и другие породнились, стали сватами, кумовьями, свояками, закадычными друзьями.
         В такой пасмурный день все прятались от дождя, только казачки выбегали к скотине, покормить и подоить её или в летницы, где готовилась еда. В городке стояла тишина и кроме шума дождя, почти не было звуков, за исключением редких громких криков и хохота, слышащихся из открытых дверей куреней. После полудня в Рамонь по десятку стали приходить казаки Зыковской сотни. Десятники заходили в курень сотника и докладывали о прибытии, пропускали чарку-другую и ехали к себе домой. Атаман распорядился кормить пленных один раз в день. Их уже было шестеро. Двое были из богатых крымских семейств, один – мулла, один – писарь, ещё двое – охрана крымского бея и последний – обычный воин. И те, и другие надеялись, что их обменяют в ближайшее время или освободят ордынцы. Как известно, надежда умирает последней…
          Наложницы крымского бея радовались относительной свободе, помогая Малинихе по хозяйству и побаиваясь её крепко пьющего брата, громко ругавшего татар, поляков, ногаев, черкасов, черкесов и московитов. Это были сёстры, взятые в полон из племени убыхов на берегу Русского моря у реки Сочи, где шарпали низовые казаки. Они взяли большой полон и продали его работорговцам из Кафы. Женщин купил себе мурза Айдар-бек, имевший одиннадцать сыновей и подаривший им красивых полонянок, которых звали Джуна и Куна. Девушек отдали одному из младших братьев – Сулейману, который и был сотником – есаулом, разбитым под Острогожском казаками дяди Зыка. Он привык иметь всё, что было в его большом доме, и притащил в походный лагерь свою охрану и наложниц, а также посуду, сладости, ковры, светильники. Это был не воин, а обычный молодой вельможа, который хотел после похода получить чин генерала, но попал в переделку и был убит станичником, получив пулю в голову из пищали, после чего, его не узнала бы даже родная мать.
                -------
         Когда вечер спустился на городок, дождь продолжал идти. В это время к атаманскому куреню прискакал гонец-вестовой, привезший важные вести от Тульского воеводы. Он ехал через Елец и Воронеж, где также оставлял грамоты с приказами. Когда атаман раскрыл грамоту и кликнул Ерёму, чтобы тот её прочитал, было уже темно. Вестового расположили в задней комнате атаманского куреня, тот поел и сразу уснул, даже не сняв грязной одежды. Еремей громко прочитал несколько строк, написанных писарем Большого Воеводы большого полка в г. Туле князя Михаила Петровича Катырева Ростовского, который с 10 апреля 1591 (7099 г. от с.м.) года управлял Тулой, а в товарищах у него был князь Иван Самсонович Туренин. Сообщалось, что под Ливнами станичники видели передовые отряды орды Казы-Гирея, а главные силы идут по Муравскому шляху на Тулу.

               

                Историческая справка
         Тово же году июня в день 20 писали к государю с Ливен воеводы Иван Михайлович Бутурлин да князь Ондрей князь Дмитреев сын Звенигороцкой, что выехали к ним на Ливны на государево имя ис полков крымсково царя крымской татарин; а в роспросе тот татарин сказал, что идет на государевы украины крымской царь Каза Гирей, а с ним идут четыря царевича, а войска ево в собранье идет сто тысеч; а как де тот татарин ис полков от крымского царя поехал, а царь ещо кошу своево на поле не оставил нигде; а слышал де он у многих тотар, что царю кош свой метать в Семицких котлубанех; а итти де крымскому царю прямо к Москве. И тово татарина с Ливен воевода прислали к государю же.                Источник: Разрядная книга 1475-1605 гг. Том III. Часть II. М. АН СССР. (Институт истории). Наука. 1984 г., 26 страница.
         Воевода наказывал оружным и конным казакам срочно прибыть в Тулу для защиты от орды, соединяясь с Воронежскими, Рязанскими и другими казачьими станицами, и пограничными засечными сторожами. В конце послания воевода благодарил казаков за службу, что разбили отряд татар.
В беседницу зашёл сторожевой голова и перекрестился на икону в красном углу. Потом поздоровался с Битюгом, кивнул Ерёме и присел на лавку.
         - Дождались, Матвей Иванович, татары на Москву идут. Быстро идут, не смотрят, что грабить по пути. Сторожа засечные костры жгут по степи, передают вести об орде. Обоим нам с тобой грамоты прислали, мне от воеводы Фёдора Друцкого. Слыхал, твои станичники побили татар под Острогожском. Ходят за сто вёрст от орды. С ордой ногаи идут, тыщ тридесять, да тута и рыщут, поганые, где что украсть да народ побить в городках. Татар всего, говорят, полтораста тыщ, иродов. У меня на службе полсотни, а вторая полусотня на роздыхе, вона огороды посадили только, вспахали маленько, кто хотел, да посеяли ржицы и льна. Когда пойдёшь с казаками на Тулу-то?
          - Завтра соберёмся, да с похмелья казаки будут. А послезавтра уйдём с утра. Наверное, с Тулы на Москву ишо придётся идти, коли царь Фёдор Иоаннович скажет.
         - Пойдём, коли скажут. Мы люди служивые… - голова встал и направился к выходу. Битюг окликнул его:
         - Можа наливки выпьешь, Андрей Степаныч?
         - Да нет, спасибо, конечно, за приглашение! Буду своих кликать да готовить в поход. Вот орду разобьём, так погуляем, Матвей Иваныч! – сказал сторожевой голова и вышел.
         - Ступай по куреням да скажи всем, что идём на Тулу послезавтра. А мне кликни сотников. Зык и Митяй Большой здесь, а Барабулька завтра должон прийти. Пока этих кликни, будем думать, сколько припасу брать, коней да оружия, - распорядился атаман, глядя на Еремея.
Ерёма быстро выскочил на улицу, сел на свою кобылку и галопом понёсся на околицу, чтобы оттуда начать объезд казачьих куреней. Дождь ещё шёл, но уже был не такой сильный. «Вот и война! Моя первая война!» - думал Ерёма, направляя Травинку, как звали кобылу, в конец улицы. «Покажу, что я казак!» - решил парень, спешиваясь у первого куреня, где жил Никита Глык и ещё два бессемейных станичника. Начиналось что-то большое и пока незнаемое для Ерёмы. Его друг и побратим Кирьян уже понюхал пороху и крови, но на большой войне тоже не бывал. Парубков ждали суровые испытания, и они их сами желали, чтобы проявить свои лучшие качества характера и ума. Они смотрели в будущее с уверенностью, с верой, надеждой и любовью…
                -------
         Пока Ерёма мотался по казачьим куреням, Кирюха сидел у дяди Зыка, слушал разговоры старших и чистил своё оружие. Татарская сабля оказалась очень хорошего качества, вероятно, из дамасской стали, как сказал Гирей, с красивой костяной рукоятью в виде головы орла с глазами из каких-то синих камней. Кроме новой сабли у Кирьяна появились два турецких пистоля с нарезными стволами. Хотя считалось, что их долго заряжать, били такие пистоли гораздо дальше и точнее старых тромблонов с раструбами на конце дула, годных только для ближнего боя. Всего у молодого казака теперь было три пистоля – два нарезных и один гладкоствольный с двумя стволами. Чтобы зарядить их после выстрелов, нужна была почти минута на каждый при определённом навыке. В бою это было вообще невозможно. Кирьян старался выполнять зарядку быстро и у него начало получаться. Один нарезной пистоль он заряжал, посчитав до тридесяти. В этих пистолях был специальный замок, который при спуске курка высекал из кремня искру, поджигающую порох. Пищаль его научил заряжать примерно за полминуты сам дядя Зык.  Для этого нужно было шомполом прочистить ствол, засыпать порох из похожей на рог деревянной пороховницы, обшитой кожей, потом утрамбовать его шомполом, положить пыж и снова прижать его шомполом, затем закатить пулю и снова пыж для её удерживания в стволе. Шомпол должен был отскакивать от пыжа, тогда считалось, что заряд правильный. Потом отборный порох из маленького рога засыпался на полку, его нужно было поджечь с помощью постоянно тлеющего трута, хранящегося в железной коробке. Никаких лишних движений. Потом - прицеливание и выстрел, после чего нужно было переменить место и снова заряжать. Такая тактика позволяла десятку опытных казаков при наличии естественных или искусственных защитных преград, делать пару выстрелов в минуту каждому с разных позиций, что для врага представлялось, как многочисленное и хорошо вооружённое войско.
         Пищаль была тяжела и возить её нужно было на коне, что не нравилось Кирюхе, желающему быть готовым к бою в любой момент налегке. Были у казаков и лёгкие ружья на ремнях за спиной, которые назывались «завесными». Пика у Кирьяна также была, он неплохо умел с ней управляться. Кинжал уже помог ему в бою и очень нравился парубку. Хорошее владение кинжалом одновременно с саблей позволяло иметь дополнительную защиту и возможность внезапного нанесения удара. Природная ловкость, сила и желание постичь все азы воинской казачьей науки, давали Кирьяну хороший задел для обучения и получения навыков боя с разными видами оружия.
         Парень пока не очень знал тактику и стратегию конного и пешего боя, но уже почувствовал на себе эту смесь безудержной храбрости, осторожности на грани страха, боевой злости и ненависти к врагу, которая сегодня называется «прилив адреналина», а для Кирьяна это была та боевая удаль, о которой он мечтал ещё мальцом. Узнал Кирьян и про «боевой гопак» казаков, по-иному называемый – «казачий спас». Перед боем казаки с саблями наголо верхом начинали кружить по полю, читая специальную молитву: «Облачусь пеленой Христа, кожа моя – панцирь железный, кровь – руда крепкая, кость – меч булатный. Быстрее стрелы, зорче сокола. Броня на меня. Господь во мне. Аминь!», а потом разворачивались в лаву. Кирьян пока не видел такого, но ему уже рассказали, что «казачий спас» даёт в бою силу и храбрость, а также отсутствие страха смерти. Казаки не боялись противника, намного превышающего их по числу.

                Историческая справка
 
         Традиция Казачьего Спаса обычно делится на три основные ветви: Ликовальный (лечебный), Обережный (мироустроенческий) и Воинский. Но это деление весьма условно, так как все его ветви тесно переплетаются и постоянно проистекают друг в друга. Обучение Спасом имеет целью адресное развитие  физической и духовной личности занимающегося. Физическая – это техника и тактика ведения боя, особое общефизическое усовершенствование, основанное на знание анатомии и психики человека. Духовная – умение переносить своё сознание на более тонкие уровни, формирование у себя сверхспособностей, недоступных другим.;Считается, что техническая боевая сторона Спаса лучше сохранилась у Донских казаков, а духовную, по большей части, сберегли Запорожские казаки.;         Основа Казачьего Спаса – Слово-Заговор, молитва и тайное обучение, символ – Воз (Большая Медведица), а главное – это неприятие посредников между Богом и человеком. Отсюда и бесконечное гонение, и уничтожение таких людей Христианской Церковью.;Ещё более древнее название Казачьего Спаса – Характерство. Недаром его носителей так и называют казаками-характерниками, которые всегда были (в современной терминологии) казачьим спецназом.;Генералиссимус Александр Васильевич Суворов запрещал своим гусарам даже пытаться выполнять казачью джигитовку во избежание свёрнутых шей.;         Умели казаки-характерники многое. Согласно дошедшим до нас преданиям и легендам они могли заговаривать и врачевать раны, поднимать людей из мёртвых, неделями обходится без воды и пищи, выходить из воды сухими, а из огня мокрыми, мгновенно переноситься из одного края степи в другой; переплывать через реки на рогожках, ловить пули и ядра, превращаться в диких зверей; с помощью особых зеркал видеть происходящее на много вёрст вокруг себя; напускать на противника морок и т.д.;         В бою казак-характерник был неуязвим. Через тайную молитву «Стос» он входил в особое трансовое состояние: время для него ускорялось, а для противника наоборот замедлялось. В таком состоянии казак легко уклонялся от летящих в него стрел и пуль, незаметным движением уходил от самых каверзных сабельных выпадов, а сам наносил весьма ощутимый урон врагу. Невероятно, но характерник чувствовал свою пулю по одному ему известному изменению окружающего пространства.;Более сильные казаки-характерники могли на время битвы заговорить вражеские пули и сделать их безвредными не только для себя, но и для всего отряда. Поэтому к ним всегда относились со страхом и благоговением.
Источник: http://www.proza.ru/2013/11/16/1288
         
         Станичники дымили люльками, громко гуторили, кто-то запел старинную песню:
          Не былиночка в поле зашаталася,;          Молодецкая буйная головушка в поле загулялася,;          В одной тоненькой миткалевой рубашеночке,;          В одном тоненьком кармазиновом кафтанчике.;          У рубашечки рукавчики белы засучены,;          У кафтанчика полы были заткнуты,;          Алой кровью бусурманской были забрызганы.;          Поднималася навстречу добру молодцу с гор погодушка,;          Навстречу добру молодцу вьюга сильная неутишимая,;          Не видать-то ему было света вольного,;          Не слыхать-то было ему звона колокольного.
         Когда притихшие казаки задумчиво сидели, слушая песню, в беседницу зашёл Ерёма и сняв шапку перекрестился, и дождавшись конца песни, сказал:
         - Доброго здоровья, казаки! Дядя Зык, тебя атаман кличет, грамота пришла с гонцом с Тулы про орду. Воевода зовёт сторожу и казаков в полки.
Дядя Зык встал и, раздвинув станичников, прошёл за печь, отодвинув холщовую занавеску в другую комнату. Казаки стали спрашивать Ерёму, что да как, а он только сказал, что станичники видали орду под Ливнами и войско сбирают в Туле для отпора. Дядя Зык вышел из спальни, все казаки встали из-за стола.
         - Сидите, казаки, гуляйте! Я приду, обскажу всё дело. Чтобы опять вас не кликать, тута побудьте пока.
         - Дядя Зык, мы на дворе пождём тебя, тютюна подымим, а то тута ужо не дыхнуть, да ещё кликнем наших, чтоб десятники были, - сказал Гирей и указал всем на двери. Дядя Зык дождался, пока казаки выйдут, и произнёс Кирьяну и Ерёме:
         - Ну вот, братцы, война опять. Как казаку без войны? Идём, Ерёма, ещё коня заседлать надоть. Кирьян, пособи, сходи на конюшню, я пару слов казакам ишо скажу, чтоб собирали припас да обоз налаживали. Соня, приберите тута, боле пировать не будем. Дел много.
         Софья вышла из комнаты с младшими дочерьми и стала убирать посуду в корзину, чтобы нести в летницу и мыть там. Нетронутые остатки пищи Софья накрыла чистым рушником, приговаривая:
         - Всё равно вечерять будем, чо туда-сюда таскать. Ох, беда опять, война, татарва треклятая ползёт… Хоть бы сгинуть им всем, окаянным…
                -------
         Когда дядя Зык уехал с Ерёмой, некоторые казаки разошлись по своим куреням, а десятники стояли за воротами, вполголоса обсуждая новость об орде. Кирьян стоял во дворе, думая о приближавшейся войне. Ему хотелось испытать и показать себя, но парень понимал, что любая война – это кровь, пот, слёзы и смерть. Дождь закончился, было немного ветрено и прохладно. Кирьян вдруг увидел тёмный женский силуэт возле летницы. Это была Стеша, она махала ему рукой и потом зашла под навес, где стоял стол. Кирьян почувствовал сердцебиение и направился туда. Возле летницы за столом, закутавшись в платок, сидела Наталка. Она улыбнулась и пронзительно посмотрела Кирьяну в глаза, как бы спрашивая: «Ты не передумал, казак?» Кирьян оглянулся на Стешу и мягко сказал:
         - Здравствуй, Наталка! Мы на войну вот пойдём…
         Стеша повернулась и вышла из-под навеса, зайдя в летницу, куда уже несли посуду младшие сёстры, а братья пошли на колодезь по воду. Наталка встала, взяла за руку Кирьяна и повела за конюшню, где никто их не видел и не слышал. Было грязно и мокро, но они не замечали ничего, кроме своих чувств и радости встречи. Наталка прижалась к Кирьяну и у него словно судорога прошла по телу. Он почувствовал нечто такое, что было понятно только мужчинам, познавшим радость любви и близости с любимой. Он желал девушку, желал всем телом, сердцем, душой и не мог объяснить свои ощущения, потому что это было впервые. А она чувствовала его желание и готова была на всё… Так они стояли, не зная времени, не ведая будущего, просто чувствовали минуты счастья, о которых мечтает каждый человек, когда бы он ни жил на этой земле. Кирьян что-то шептал ей на ушко, а она, то хихикая, то отвечая невпопад, поднималась на цыпочки, подставляя губы любимому, и сама целовала его. Ей нравилось, что от Кирьяна не пахло табаком и суровым мужским потом, что он был силён и добр, что она верила ему и тайно молилась Богородице, когда он был в походе, о его здравии. Хотя другие парни не раз заигрывали с Наталкой, видя её красоту и весёлость, она никому не позволяла обнять себя и тем более, поцеловать. Всё для них обоих было впервые, инстинктивно, душевно, сердечно.
         Начало смеркаться и Наталка, глядя снизу-вверх ему в глаза, тихонько сказала:
         - Кирюша, на войне сбереги только себя. Я ждать буду, сколько б ни прошло времени. Любый мой! Милый мой! Хочу с тобой жить век!
         - Ты верь, моя любушка, приду с войны в здравии и поженимся сразу.     Дядя Зык уже прознал от Стеши про нас. Построим курень и жить будем, али уйдём куда, мир и людей посмотрим. Вон он какой большой!
         - Я с тобой хоть на край света, Кирюшенька! Только сбереги себя!
         - Сберегу! Обещаю! – сказал Кирьян и перекрестился.
         На дворе послышался топот копыт, это вернулся дядя Зык и с ним во двор зашли все десятники его сотни. Кирьян поцеловал в последний раз Наталку, и она ушла вокруг конюшни к плетню, за которым начинался огород её семьи. Девушка перемахнула через плетень, подняв подол и пошла к куреню. Там, сняв грязные чоботы на крыльце, Наталка зашла в беседницу и направилась к небольшой иконке – списку Донской Божьей матери, висевшему над столом в красном углу. Девица стала читать молитву. С печки свесилась голова брата Андрея. Он спросил:
         - Дожжит ишо? Сходить надоть до сотника. Дай медка, Наталка, а то погуляли маненько сёдни. Голова болит. Где была сама-то?
         Наталка дочитала молитву, не обращая внимания на слова брата и повернувшись к нему, твёрдо сказала:
         - Сам иди за хмельным, не рабыня тебе тута подносить!
         У брата аж глаза на лоб полезли от такого обращения:
         - Ах ты, коза драная, вот я тебя за косу-то оттаскаю!
         Сам он улыбался, понимая, что никогда этого не сделает, потому что очень любит сестрицу, которая иногда бывает задиристой и не даёт спуску никому. А Наталка ушла в спальню, зажгла лучину и легла на простой дощатый настил – тахту с пуховой периной, полная мечтаний и тревог, связанных с Кирюхой, войной и другими женскими страхами, и мыслями.    Она потянулась, как кошка, вспомнив поцелуи Кирьяна, и почувствовала тепло в груди и внизу живота. «Сладко любить, ох сладко…» - подумала Наталка и улыбаясь, пошла в голбец за медовой брагой для брата.

                Историческая справка
               
         Уважительное отношение казаков к женщине обуславливало понятие чести казачки, честь дочери, сестры, жены — по чести и поведению женщины мерилось достоинство мужчины. В семейном быту взаимоотношения между мужем и женой определялось согласно христианского учения (священного писания). «Не муж для жены, а жена для мужа». «Да убоится жена мужа». При этом придерживались вековых устоев — мужчина не должен вмешиваться в женские дела, женщина — в мужские. Строго придерживались правила: никто не имеет права вмешиваться в семейные дела. Кто бы ни была женщина, к ней надо было относиться уважительно и защищать её — ибо женщина — будущее твоего народа. Обычай не допускал, чтобы женщина присутствовала на круге даже для разрешения вопросов ее личного характера. За нее с ходатайством выступал отец, старший брат, крестный или атаман.
         В казачьем обществе женщины пользовались таким почитанием и уважением, что в наделении её правами мужчины не было необходимости. Ведение домашнего хозяйства лежало на матери-казачке. Казак большую часть жизни проводил на службе, в боях, походах, на кордоне и пребывание его в семье, станице было кратковременным. Однако главенствующая роль как в семье, так и в казачьем обществе принадлежала мужчине, на котором лежала главная обязанность материального обеспечения семьи и поддержания в семье строгого бытового порядка. Слово хозяина семьи было непререкаемо для всех его членов и примером в этом являлась жена казака — мать его детей.
         Заботу о воспитании детей проявляло всё взрослое население хутора, станицы. За непристойное поведение подростка взрослый не только мог сделать замечание, но и запросто «надрать уши», а то и «угостить» легкой оплеухой, сообщить о случившемся родителям, которые незамедлительно «добавят». Родители удерживались от выяснения своих отношений в присутствии детей. Обращение жены к мужу, в знак почитания его родителей, было только по имени и отчеству, так как свекровь и свёкор для жены, а тесть и теща для мужа являлись Богоданными родителями.
         Казачка к незнакомому казаку обращалась словом «мужчина». Слово «мужик» у казаков считалось оскорбительным. Женщина считала для себя за великий грех и позор появиться в обществе с непокрытой головой, носить мужской тип одежды и стричь волосы. На людях между мужем и женой соблюдалась сдержанность с элементами отчужденности. Казак к незнакомой, старшей по возрасту казачке обращался «мамаша», к ровеснице — «сестра», к младшей — «дочка» (внучка). К жене — индивидуально, согласно усвоенному с детства: «Надя, Дуся, Оксана», к пожилым годам — нередко «мать» или по имени-отчеству. В качестве приветствия друг друга казаки слегка приподнимали головной убор и с рукопожатием справлялись о состоянии здоровья семьи, о положении дел. Казачки кланялись мужчине на его приветствие, а между собой обнимались с поцелуем и беседой».
                Глава IX

         «Казак скорее умрёт, чем с родной земли сойдёт»

         Следующий день прошёл в сборах и подготовке к походу. Царь не выдвинул свои полки на Большую засечную линию, а там при полном сборе было около десяти тысяч пограничных сторожей и казаков, да стрельцов несколько тысяч ружей. Для сбора в Туле нужно было от трёх до пяти дней. С Рамони и Воронежа вои дошли бы на рысях за три дня. Но с обозом – не меньше пяти. Орда за это время продвинулась бы на сто вёрст, и до Тулы ей было бы ещё столько же.
          Атаман Матвей Битюг, сторожевой голова Андрей Сысоев, казачьи сотники судили и рядили, как скорее дойти до Тулы. Порешили, что казаки уйдут быстро, а сторожевая сотня с обозом постарается за пять дней дойти, если не попадёт в распутицу. Тогда казаки будут уже смотреть орду в дозорах, а обоз под охраной сторожей дойдёт. С ним также пойдут атаманский писарь и десятник с десятком казаков. Обоз уже к вечеру был готов. Казаки взяли много оружия, а огневой припас должны были дать в Туле. Здесь у них почти закончился порох и пули, поэтому пользовались в основном тем, что добывали в бою у татар и ногаев. Для войны этих запасов было мало, рассчитывали только на помощь воеводы. Все сотни казаков были готовы выехать с рассветом налегке, только с личным холодным оружием, пищалями - самопалами, пистолями, тюфяками (дробовиками) и завесными ружьями. У некоторых станичников были боевые топоры, кистени, чеканы, булавы. У пятерых имелись мощные арбалеты, бьющие на двести саженей, а выходцы из степных народов предпочитали лук и стрелы. Пищали брали по одной или по две штуки, да ещё в обозе везли почти сотню запасных. Самым лучшим огнестрельным оружием считались турецкие кремниевые и фитильные «янычарки», которых в верховых городках и на Большой засечной линии было немного. А вот Нижние городки и станицы славились обилием такого оружия. Была у казаков и своя артиллерия и мастера – артиллеристы или пушкари, умевшие разбивать любую каменную стену или укладывать пехоту и кавалерию врага, методично и метко стреляя по ним. Кулеврины и фальконеты станичники положили на телеги и накрыли дерюгой.
Из Воронежа прискакал гонец, который справлялся, когда рамонские вои пойдут на Тулу. Воронежцы хотели выйти вместе с ними, да по дороге к ним присоединилась бы елецкая сотня. У засечных сторожей тоже было немало вооружения, а также неплохой огневой припас. Им царское жалование давалось без промедления, а казакам его задерживали по разным причинам. У сторожей были усовершенствованные мушкеты с кремниевым ударным замком, которые ставились на подпорки и весили до трёх четвертей пуда. Отдача у мушкетов была настолько сильной, что боец подкладывал на плечо подушку или хотя бы шапку, иначе мог остаться без ключицы. Укороченные европейские мушкеты и аркебузы и стали называть в Московском царстве и в Речи Посполитой пищалями. Изначально они били каменными пулями, потому что свинец был редким металлом на Руси, а позже свинцовые пули уже производились самими бойцами с помощью специальной пластинки. У каждого воина были с собой вещи для ухода за огнестрельным оружием: сальницы с жиром и отвёртки.
         Когда обоз был полностью собран, и оставалось только впрячь коней в телеги, солнце было уже близко к закату. Ерёма метался среди сотников, переписывая всё, что брали с собой на войну. Второй писарь сидел с атаманом и писал грамоту для воеводы с просьбой выдать по приезду в Тулу жалованье огневым боем, а также провиантом для казаков и лошадей. В дорогу каждый казак брал с собой припас примерно на три-четыре дня, а потом уже либо покупал где-то, либо отбирал у басурман, а чаще охотился и рыбачил. Если казачий отряд был приписан к воеводе и его полку, жалование соответствовало стрелецкому или сторожевому, как у рядовых казаков, так и у есаулов, сотников, десятников. Атаман получал жалование, как стрелецкий голова, а позже – как полковник или генерал.
                -------
         Кирьян ещё раз свиделся с Наталкой. Они с час поговорили, вспоминая ушедшее детство, смеялись над проказами и смешными случаями, горевали о погибших родных. Они хотели знать друг о дружке всё! И впитывали эти воспоминания, понимая, что они важны для каждого из них. Кирьян чувствовал себя настоящим взрослым мужчиной, а Наталка уже думала о детях, которых она родит этому красивому белокурому парню с такими ясными глазами…
         Когда стемнело и Кирьяну нужно было идти спать перед дальней дорогой, Наталка сама взяла его за руку и повела через яблочный сад, где они сидели, во двор дяди Зыка. Летний вечер был прекрасен. После позавчерашнего дождя всё благоухало, цвело, и запахи природы сводили с ума. Кирьян не был романтиком, он понимал, что уже через несколько дней он может сложить голову в поле. Да и Наталка видела в своей недолгой пока жизни немало бед и смертей. Но они верили в то, что встретились не зря и у них будет любовь и долгая семейная жизнь. А, как известно, вера с горчичное зерно, сдвигает горы!
         Расставались молодые, грустя и радуясь, что есть повод для ожидания следующей встречи, Бог даст, долгой встречи без войны и походов. Кирьян поцеловал Наталку, стараясь запомнить запах её губ и дыхания, напоминающего ему запах мёда и молока, с ощущением свежего ветра и солнечного света. Сложно словами передать, что испытывает влюблённый юноша по отношению к возлюбленной, такой же чистой, как и он сам. Да и стоит ли передавать это? Главное, они почувствовали силу и радость любви! Это сохранит ему жизнь, а ей даст терпение…

                Историческая справка
         Терпение в среде женщин-казачек считалось главнейшим качеством характера. Девушки-казачки пользовались полной свободой и росли вместе со своими будущими мужьями. Чистота нравов соблюдалась неукоснительно, за ней следила вся казачья община. Девушки-казачки пользовались полной свободой и росли вместе со своими будущими мужьями. Чистота нравов соблюдалась неукоснительно, за ней следила вся казачья община. В XV – первой половине XVI века в семьях ещё сохранялось веяние востока, когда власть мужа над женой была неограниченной. В конце XVII века казачки, особенно пожилые, стали приобретать большое влияние в домашнем быту и часто одушевляли беседы старых казацких рыцарей своим присутствием.
         Большинство женщин-казачек — это тип красавиц, веками сложившийся, благодаря естественному отбору, произошедшему из пленённых черкешенок, турчанок, персиянок, полячек, крымчанок, татарок, русских, малоссиянок и других, поражал и поражает своей миловидностью и привлекательностью. В то же время казачки были сильны, высоки и здоровы физически. К этому добавлялась зачастую разумность и опыт, данный старшими поколениями, а о весёлости казачек и сегодня ходят анекдоты и байки. Они носили черкесскую одежду — татарскую рубаху, бешмет, чувяки, но платки завязывали по-русски. Щегольство, чистота и изящество в одежде и убранстве хат составляли и составляют привычку и необходимость жизни.
                -------
         С первыми петухами казачий отряд тронулся из Рамони, а следом сразу пошёл обоз. Весь городок и с казачьей, и со сторожевой стороны вышел на майдан проводить родных на войну. Бабы плакали, цепляясь за стремена, и бежали сотню саженей рядом, боясь отпустить любимых. Атаман сказал напутственное слово и крикнул:
         - С Богом, казаки!
         Три сотни станичников за исключением десятка Михайлы Штыря, шедшего с обозом, двинулись за вал городка на дорогу, ведущую к Задонску и Ельцу. В Рамони оставались десяток сторожей, пожилые казаки, раненые станичники да три десятка парубков, которые уже могли дать отпор ворогам, засев на башнях и стреляя из-за плетней. Ими командовал старый казак Вышата Резной, у которого не было ноги, а вместо неё была деревянная култышка с резьбой. Писарь атамана Битюга Леонтий Старый тоже шёл с обозом, вернее ехал на телеге, потому что на дух не переносил верховой езды. А Ерёма пошёл с казаками, чему был очень рад, так как мог общаться с Кирюхой в дороге. Он заметил, что Кирьян стал задумчив и ещё более неразговорчив, чем ранее. Ерёма понял, что дело – в девке, с которой они повстречались у реки в первое утро в Рамони. Спрашивать ничего не стал, но подумал: «Ничаго, себе тоже найду красивую казачку или турчанку, дайте срок!»
         Выйдя на шлях, где рамонские казаки встретили воронежцев, все вместе поскакали на рысях до Задонска, где тоже стоял небольшой гарнизон, готовый выйти к Туле. Дорога почти просохла, но временами встречались большие лужи - блюдца, которые казаки объезжали по степи. Как всегда, впереди, сзади и по сторонам отряда были разосланы дозоры из трёх-пяти человек. Встретив у Ельца сотню сторожей и сотню казаков, войско пошло дальше, двигаясь переменным аллюром, чтобы дать роздых коням. Так прошёл первый день дороги, спокойно и быстро. Казаки прошли почти половину пути до Тулы, проскакав с рассвета и до заката с двумя привалами сто тридцать вёрст. Июньский день долог, но коням нужен был отдых и на закате, у реки Ельчик один из атаманов поднял булаву и крикнул:
         - Хорош, браты, ставьте стан, отдохнуть треба!
         Десяток казаков отрядили сразу вести коней на водопой, остальные стали ставить шалаши, навесы, небольшой шатёр для атаманов. Загорелись костры, пришли дозоры на смену и рассказали, что ничего не увидали, всё тихо вокруг, разъездов татарских и ногайских нет. Только последний дозор, бывший почти у Ливен, видел ногайский отряд в две сотни, шедший вдоль реки Сосна на запад. Казаки на расстоянии преследовали ногаев несколько часов, но те быстро шли в сторону орды и не замечали разведчиков. На закате станичники решили вернуться к своим и доложили о ногаях атаману.
         В стане пахло шулюмом. Из перелесков возвращались охотники с добычей – дудаками, рябчиками, куропаткми. Убили нескольких зайцев и косуль. У кого был с собой чихирь и бражка, пили. Самогон в походе не поощрялся, а использовался только в лечебных целях. Но любители крепкого позволяли себе пару чарок на любом бивуаке. Другие станичники достали люльки-носогрейки и набивали их тютюном, донником, душицей, мятой, тырсой (ковылём), полынью и другими травами. Такая гремучая смесь помогала казакам успокаиваться и хорошо спать, возможно, имея даже некоторое наркотическое воздействие.

                Историческая справка
         Почти у каждого казака была трубка - "люлька" или "бурулька", а еще вернее - "бурунька" (от татарского слова burun - нос), то есть, "носогрейка". В музеях и частных коллекциях сохранилось много таких «носогреек», что помогло воссоздать их облик. На Украине запорожцы - черкасы вырезали люльки из вишни, груши, липы, вереса. Не резали трубки из осины – проклятого дерева и дуба – священного дерева. Сосна и ель заглушали аромат самого табака. Люлька имела сложную конструкцию : чашка трубки лепилась из глины и обжигалась на огне или вытачивалась из вулканического туфа или других мягких горных пород. По внешнему ободу чашки наносились сакральные узоры. В чашу трубки вставлялась втулка, выточенная из вишни, липы или груши. Чубук изготавливался из клёна или тростника, когда в чубуке накапливались смолы, его не чистили, а просто меняли на новый. Кроме люльки казаки имели так называемые "причиндалья", к которым относились кисеты для хранения табака и стальные кресала для добывания огня. На кисеты наносились причудливо вышитые узоры, а кресала выковывались в форме животных.
         К «причиндальям» относились и другие приспособления со звучными названьями: "затычка" (чтоб забивать табак в трубку) и "протычка" (чтоб прочищать её). Они изготавливались из металла или кости и украшались орнаментом. Всё это куритильное добро казаки носили при себе, используя для этого широкий пояс или накладной мешок «гаман». Были у казаков и специальные трубки, носившие ритуальный характер, их использовали для коллективных действий. "Обчеська" - люльки с длинным чубуком, богато украшенные камнями и надписями вроде "козацька люлька - добра думка". Курили ее целым собранием, когда обдумывали какое-нибудь дело.;         Кроме курения трубки, в казацкой среде было распространенно и нюханье табака. Нюхарями чаще всего были старые казаки, которые не хотели тратить время на забивание люльки, предпочитая ей рожок с табаком. Каких только легенд о табаке не придумывали казаки. Одни говорили, что на нюханье табака благословила сама Богородица. Другие считали, что в происхождении табака виновны бесовские силы. Считается, что привычку курения казаки позаимствовали у турков, как и само слово «тютюн» - табак. Табак выращивали сами, это был «самосад». Как правило, сеяли махорочные сорта табака "самсон" и "дюбек" , которые могли произрастать в тех климатических условиях. Собранные листья высушивали, а чтобы убрать резкий махорочный привкус, добавляли душистые травы, которые обладали лекарственными свойствами и оказывали определенное влияние на организм: душица успокаивала нервную систему и противодействовала болезням желудка, мята поднимала тонус, придавала бодрость и рассудительность, горчевка спасала от ревматизма, а падуб действовал, как антисептик.
         В среде казаков бытовало мнение, что сушёная полынь при курении вместе с табаком отгоняет «чёрные мысли» , а чтобы не уснуть в дозоре курили вместе с табаком высушенную тырсу (ковыль). Но самой интересной травой, был буркун (или донник жёлтый). Известно, что кумарин, входящий в состав этой травы обладает наркотическим действием, угнетает нервную систему и имеет галлюциногенное свойство. Именно это свойство использовали чтобы чтобы снять сильный стресс после боя. У Шолохова в романе «Тихий Дон», донской казак Григорий Мелехов курил "…пригоршню смеси: сухой донник и корешки недозрелого самосада - дюбека , чтобы развеять тоску. Народные легенды донесли до наших времен рассказы о «чаклун-траве», которая лечит рубленные, колотые и резаные раны. «Разрыв-трава» снимает любые оковы, «одолень - трава» помогает в расправе с врагом, а «цвет папоротника» помогет в поиске кладов. Считается, что курение трав, обладающих галлюциногенными свойствами, связано с влиянием мусульманского мира. Ведь именно мусульманские воины применяли опиум и гашиш перед вступлением в бой. Какое тайное зелье было у казаков, история умалчивает, возможно, благодаря ему казака"…ни пуля, ни сабля не брала".
         До наших дней не дожили многие рецептуры и пропорции приготовления курительных смесей, но до сих пор известен рецепт "злого тютюна": четверть полыни на три четверти табака и "мишанок", в равных частях самосада сорта "самсон", мяты и любистка или в равных частях табака и донника.;         По поводу вреда курения у казаков была пословица: «Кто курит, но не плюёт при этом, тот греха не делает, но кто курит и плюёт, тот "пекла" (ада) не избежит - потому что земля всем нам мать: мы все из земли, землей живём и в землю снова пойдём, и того земля не примет, кто на нее плюёт…"
         У некоторых казаков были длинные чубуки, другие обходились короткими. Старые станичники предпочитали нюхать тютюн и травы, громко чихая и утирая слёзы. Курение трубки - люльки, которое донцы переняли у черкасов и турок, превращалось в целую культуру, и до XX века было популярнейшим времяпровождением казаков в походах и дома. Там, где можно было выращивать табак, его растили, в других случаях приходилось его покупать или выменивать у купцов и представителей народов, которые выращивали табак.
         Кирьян и Ерёма сходили к речке искупаться и поймали потом за час десяток плотвиц и окуней, но комары, слепни и мошки заставили парубков вернуться в лагерь под защиту дыма костров. Уже совсем стемнело и сидя у огня, казаки ели шулюм с крупой, луком и мясом, вяленую и свежую рыбу, сало и ржаные и гречневые лепёшки. Хлеба – бурсака ни у кого не было. До следующего урожая на Руси и Украйне вряд ли получится поесть хлеба вдоволь, но все надеялись, что царь пожалует станичникам за службу зерна или муки, хотя в Московии весной и летом хлеба тоже часто не бывало.
Казаки были людьми привычными к недостатку питания и бытовых удобств. Мылись в реках вместе с лошадями или возле колодцев, подогревая воду на огне или на солнце. Причём от колодца нужно было отходить на десятки шагов, чтобы грязная вода не попала в чистую колодезную. У домовитых станичников были баньки, а многие мылись в летнице или в курене, нагрев воду и сделав щёлок из сажи и пепла. В походах было сложно наладить регулярную помывку, и казаки обходились умыванием. В пустынных местностях станичники могли протереться песком и от вшей защититься провариванием белья в чане или котле. У каждого станичника, как правило, всегда была чистая смена белья, а в походах «за зипунами» этого добра добывали целые кучи и полные сундуки. Одежду неженатые казаки практически не стирали, снашивая до дыр, а потом меняя на новую.
                -------
         Впервые за долгое время, Кирьян и Ерёма могли поговорить по душам и поделиться впечатлениями о новой для них жизни. Для Кирюхи она стала уже привычной, и только некоторые правила и представления казаков казались чем-то непонятным и новым. Ерёма впитывал казачью среду и науку, он мог без обиняков сказать, что ему здесь нравится больше, чем у попа в деревне Орловке. Парни стали казаками, каждый в своём направлении и деле, но общие черты жизни, военного и домашнего быта, обращения друг с другом и старшими нравились парубкам. Главное, здесь не было того унижения, которое испытывали крепостные крестьяне – холопы, да и нижние городские сословия. То, что казаки отнеслись к молодым людям, не нюхавшим пороху, как к своим собратьям, было важнее всех забот и трудностей. Улегшись на попоне и положив голову на седло, Ерёма смотрел в небо и слушал рассказ Кирьяна о бое с татарской сотней под Острогожском.
         - Да, брат, довелось тебе уже повоевать, а я вот пока татарина только пленного видал, - сказал Ерёма, поворачивая голову к Кирюхе, лежащему рядом.
         - А знаешь, воевать не страшно, ежели понимаешь, за что воюешь… - через паузу произнёс Кирьян.
         - Ну вот ты за что воюешь? – спросил Ерёма, повернувшись на бок, подняв голову и подставив под щёку руку.
         - Я воюю за нас с тобой, за казаков, за сестёр своих, за Наталку, за Тулу и Москву, за всю Русь бескрайнюю…
         - А я тоже буду за тебя и всех родичей воевать, даже за попа Николу, что грамоте меня учил да лупил каждый раз.
         - Как тебя не лупить, если ты всё время из кружки церковной деньгу воровал? – улыбаясь, спросил Кирьян. Ерёма посмотрел на него и засмеялся:
         - Вот коплю теперь на строительство куреня башли, шобы, когда невесту найду, жить где было.
         - Всё ужо посчитал, молодчина! А я за зипунами схожу, тогда и женюсь, а то пока одни сапоги есть, сабля да конь. Мне много не надоть, но чтобы Наталка управлялась по хозяйству, пока службу служу, то и хозяйство поставить нужно, а на то не один год уйдёт, как думашь?
         Ерёма почесал затылок и, подняв брови, сказал:
         - Вишь, атаман мне рассказал, что многие казаки не женются, вроде как не по чину им с бабами да детьми сидеть на хозяйстве. Вона у тебя в сотне даже половина неженатых, я по списку смотрел у атамана. А ни низу гуторят, вообще женатых не принимают или гонют на хутора. Война везде, а как убьют и дети без отца… Можа не торопиться нам с девками-то? Ты ужо прямо собрался… Я пока погожу, осмотрюсь маленько.
         - Люблю её, не могу без неё, Ерёма! Только про неё и думаю. Не откажусь! И пусть казаки судят, я женюсь всё одно. Дядя Зык вона тоже женился, как и я был – молодой, - запальчиво, но тихо говорил Кирьян. Он откинулся на седло и, подложив руки под голову, глубоко вздохнул:
         - Жизню хочу прожить честную и справедливую, сколько бы Господь не дал лет. Не разбойничать, как ватажники, а служить да брать у ворогов ясак по справедливости. То и есть казачьи зипуны, что берут у поганых да купчин жирных. Вона они сколько бед нам приносят, потому и нужно их тожа грабить, своё вертать! Тут до Орлова недалече, да как вот сестёр забрать и куда их деть, покуда куреня нет свово?
         - Это верно, Кирюха! Будем брать! А с сёстрами погоди, надо орду сначала порешить. Я вот с посольством на Москву хочу сходить, посмотреть ту Москву, как там люди живут. Атаман гуторил, что бывают на Москву посольства по два-три раза на год. И писарей туда всегда берут. Вишь, у нас казаки городовые, на службе тута, а есть казаки совсем вольные, те сами решают, где и когда воевать поганых, за зипунами ходить али защищать Московию да свои городки.
         Хлопцы помолчали, глядя в небо, и Ерёма с любопытством произнёс:
         - Ну как посмотреть и вызнать, что там на Луне или почему звёзды светят ночью? Я бы отправился туда. Говорят, есть такая труба, приближает звёзды и видно их больше гораздо. Казаки сказывали, у турчин видали. Куплю себе такую и смотреть буду да посчитаю, сколько их.
         - Мечтай-мечтай, сбудутся мечты-то, коли веришь! – сказал Кирьян и повернулся на бок, лицом в степь. Через минуту он уже спал, не слыша Ерёму, который продолжал говорить о звёздах и Луне, о том, как устроено небо и почему Солнце ходит вокруг Земли. Скоро и он задремал, а стан ещё долго двигался и шумел. Только заполночь казаки заснули, оставив караульных. В степи за несколько вёрст от стана на западе, юге, востоке и севере скакали дозорные разъезды, внимательно осматривая степь, опушки леса, овраги. Там могли быть разведчики орды, которых нужно было брать в языки или убить. Атаман и дядя Зык долго не спали, понимая, что война будет нешуточная и это не сотня на сотню, а огромное войско татар и ногаев будет крушить всё на своём пути, перемалывая небольшие отряды, защищающие города и сёла на пути орды. Соберёт ли царь войско, соответствующее по количеству бойцов, кавалерии, вооружению орде, они не знали, но надеялись, что этот набег не станет таким же страшным, как набег Девлет-Гирея, который старые казаки хорошо помнили.
         С рассветом отряд выдвинулся дальше, на Тулу. Хорошая нежаркая погода и спокойная дорога позволили казакам дойти до ворот на засечной черте к позднему вечеру того же дня. Они прошли сто пятьдесят вёрст за шестнадцать часов с двумя привалами, двигаясь спокойной рысью. Пограничная сторожа приняла сначала казаков за татар и даже пальнула по ним из кулеврины. Но распознав станичников, запустила их на землю Московии, начинавшейся от Большой засечной черты. Казаки разбили стан недалеко от ворот и стали ждать гонцов от воеводы, который должен был дать указания, куда идти далее. До Тулы оставалось несколько вёрст.
                -------
         А события развивались так: царь Фёдор Иоаннович с ближними боярами, среди которых выделялся Борис Годунов, принял важные решения для отражения нашествия Казы-Гирея. Украинным воеводам было приказано немедленно собраться со своими полками в Серпухове, а оттуда сразу выступить к Москве, оставив на Оке небольшой отряд разведчиков воеводы Степана Борисовича Колтовского. Третьего июля воевода Колтовский прибыл в Москву и сообщил, что Кызы-Гирей «Оку реку перелез июля во 2 день пониже Серпухова под Тешиловым, а начевать ему июля в 2 день на Лопасне реке, прошод Серпухов двадцать верст по Московской дороге; а идет крымской царь прямо к Москве, а войны от себя нигде не роспустил». 
         Навстречу татарской рати был послан ещё один отряд во главе с воеводой князем Владимиром Ивановичем Бахтеяровым-Ростовским, которому было приказано двигаться по Серпуховской дороге к реке Пахре и «проведать» про приход крымского хана. Но татары с ногами эти дворянские сотни рассеяли, серьёзно ранив и воеводу. Московиты решили дать главное сражение под стенами своей столицы. Во главе большого русского войска, собранного здесь, встали князь Фёдор Иванович Мстиславский и царский конюший Борис Фёдорович Годунов - фактический глава государства в этот сложный момент. ;         Царь Фёдор Иоаннович и патриарх Иов обошли Москву крестным ходом с Владимирской иконой Божией Матери, спасшей Москву от Тимура (Тамерлана) в 1395 году, от хана Ахмата в 1480, и от хана Мехмед-Гирея в 1521, но не защитила от хана Давлет-Гирея в 1571 году. Это позволило не допустить паники среди населения, которая могла перекинуться и на войска. Именно боярин Годунов решил не удалять царя из Москвы.
         Рано утром 4 июля 1591(7099 от сотворения мира) года хан Казы-Гирей с ордой подошёл к Москве по Большой Серпуховской дороге и встал у деревни Котлы. Одним из передовых отрядов командовал младший брат хана - калга Фетих-Гирей, а другим - его племянник нурэддин Сафа-Гирей. Со стен Свято-Данилова монастыря крымчаки и ногаи получили несколько зарядов картечью из пушек, и тогда ордынцы решили идти к Москве по Калужской дороге, а Казы-Гирей перенёс ставку на Воробьёвы горы, откуда наблюдал за действиями своих войск. На Калужской дороге передовые отряды татар напоролись на «обоз» – систему обороны из «гуляй-городов» – оборонительных деревянных сооружений, за которыми скрывались стрельцы, способные перекрёстным мушкетным (пищальным, аркебузным) огнём сдерживать значительные силы конницы врага. Бревенчатые и щитовые стены «гуляй-городов» защищали стрельцов от татарских стрел, а татары под плотным ружейным огнём были практически беззащитны, теряя бойцов и коней. Тяжёлые мушкетные пули имели значительную пробивную силу, и одна пуля часто пробивала насквозь сразу двух лошадей или троих всадников. Атаки татарской конницы на «гуляй-города», которые стрельцы развернули на много вёрст, закончились полной неудачей.
         Уже к вечеру хан отошёл от Москвы и встал лагерем в селе Коломенском.   Ночью из «обоза» воеводы отправили конный отряд Василия Янова, численность в три тысячи сабель, в атаку на ханский лагерь. Результатом внезапного нападения на лагерь Кызы-Гирея стало его бегство ещё до рассвета. Несколько татарских «загонов», отделившихся от основной орды, чтобы взять полон в окрестностях, были разгромлены возле Тулы, Михайлова и Пронска.
                -------

         Здесь, под Тулой и пришлось воевать Кирьяну, Ерёме и всем раменским и воронежским казакам и сторожам. Сначала казакам был приказ идти в Серпухов, где они узнали о том, что все селения и посады Тулы были сожжены погаными, хотя Тульский кремль выдержал осаду. Казаки разведывали, куда и какими силами двигались ордынские отряды, внезапно нападая на них. А когда крымское войско поспешно стало уходить от Москвы, началась боевая работа станичников. Первым делом, они вместе с дворянами и детьми боярскими, составлявшими кавалерию царской армии, отбили большую часть обоза татар.
         Конные отряды казаков были посланы в погоню за отступающей и разбегающейся крымской ордой. Крымцы успели всё же захватить большой полон и из-за этого стали растекаться по степи в разные стороны, чтобы сохранить его, да и себя тоже. Основная часть войска шла той же дорогой – Муравским шляхом, ведя пленников впереди, вместе с сохранившимся частично обозом, а сзади шли хорошо вооружённые опытные войска, которые хан старался всеми силами сохранить. Они же оборонялись от постоянных атак казаков и засечной стражи.
         В одном из последних боёв в Дикой степи казаком сотни Зыка Игнатова Кирюхой сыном Ивановым был ранен хан Казы-Гирей, который всё-таки сумел сохранить третью часть своего войска. С ним он вернулся в Бахчисарай в начале августа. Подробностей того боя не сохранилось, но существует семейная легенда о погоне за отрядом, в котором оказался крымский хан и бое с отборными воинами его стражи казаков сотника Зыка.
         Был уже поздний вечер. Станичники решили побеспокоить идущих на юг татар и напали с восхода, дав по татарам сначала залп из пищалей и тюфяков, а потом лавой галопом выскочив из-за перелеска. Казаки знали, что где-то тут был сам хан и стремились взять его в полон ради выкупа. Легко пройдя первых ворогов, и наколов на пику двоих, Кирюха прорвался к хану, обнажившему саблю, хотя и не ведал, что это Казы-Гирей. Казак ударил его саблей по плечу, но хана спасли доспехи, и тогда Кирюха выстрелил из пистоля и попал Казы-Гирею в руку, которой он закрывался. Но это нападение было для самого Кирьяна фатальным. На него накинулись трое ханских охранников – янычар и нанесли несколько тяжёлых ран. Только кольчуга, добытая в другом бою, позволила ему выжить. Казак упал с коня и потерял сознание. Отборным ханским воям удалось отбить эту внезапную атаку и уйти в темноту ночной степи. Казы-Гирей приказал схватить упавшего казака и везти с собой.

                Глава Х

         «Донской казак честь не кинет, хоть головушка сгинет!»

         Кирьян был жив и очнулся на следующее утро, лежащим на арбе с огромными колёсами, привязанным за руки и за ноги к крючьям, торчащим из досок. Сил у парня не было, он потерял много крови, очень хотелось пить. Вокруг расстилалась степь. Татарское войско шло всю прошлую ночь, чтобы уйти от казачьих станиц и теперь остатки орды были на полпути от Москвы до Бахчисарая. Уже не было видно перелесков, только степь, начинавшая выгорать на жарком солнце. Татары торопились и старались не делать больших привалов. Шли от реки до реки, чтобы поить коней. Рядом с арбой ехали ханские охранники, один из них напевал грустный татарский мотив, другой грыз сухую лепёшку, остальных Кирюха не видел. В арбе, кроме пленника, лежали какие-то мешки, а впереди сидел старый татарин в тюбетейке, покрикивавший на лошадь, запряжённую в арбу. У него была козлиная седая борода, загорелая шея и старый тёмный халат. Кирьян приподнял голову и увидел впереди кибитку, запряжённую четырьмя лошадьми. Это была кибитка Кызы-Гирея, а рядом с ней верхом ехали несколько мурз в богатых халатах и кафтанах. Воин, грызший лепёшку, увидел, что пленник пошевелился и крикнул по-татарски:
         - Ахмад-бей, урус-казак очнулся! Великий хан хотел с ним говорить.
         Ехавший впереди начальник охраны оглянулся, а затем наклонился к окну в кибитке, где отдыхал хан. Ахмат-бей получил указание остановиться и махнул рукой старому татарину на арбе. Тот остановил лошадь и слез с арбы. Воины развязали и подняли Кирюху, от боли у него помутилось в глазах. Казак воевал в кольчуге, которую снял с убитого ногая под Тулой, но сила ударов ханских охранников была такова, что они пробили кольчугу в нескольких местах и теперь эти рубцы нестерпимо болели, хотя глубоких серьёзных ран у Кирьяна не было.
         Из кибитки вышел Казы-Гирей в лёгком золотистом халате, под которым угадывались доспехи. Он не стал садиться на коня, а подошёл к пленнику пешком. Все вокруг тоже спешились и стояли стеной вокруг поставленного на колени парубка и хана.
         Казы-Гирей спросил по-русски, но с сильным акцентом:
         - Ты казак, почему на хана руку поднял?
         Кирьян посмотрел на хана снизу-вверх и прошептал сухими губам:
         - Не знал, что ты хан… А не то в полон бы взял.
         - Ты смелый воин, хочешь мне служить? Янычаром будешь! Или шкуру с тебя спустить с живого? Что выбираешь?
         - Я казак, хан, им буду и помру им, когда Бог приберёт…
         - Смелый-смелый… Пусть живёт! Отвезите к другим пленным, пусть на галерах будет. Он здоровый, там пригодится, - сказал Казы-Гирей Ахмад-бею уже по-татарски. Тот кивнул головой и поклонился, прижав руку к груди.
         Через неделю треть орды пришла в Бахчисарай, а пленников повезли дальше – в Кафу. Большинство их попадёт в Турцию, но часть останется здесь.
         Кирюха очень тяжело пережил путешествие. Стояла жара, пленных поили раз в день, а кормили и того реже, поэтому часть русичей погибла в пути. Раны Кирьяна плохо затягивались, хотя в отличие от других, ему разрешили ехать на арбе, потому что идти он ещё не мог. По прибытии в Кафу, самых здоровых мужчин отобрали, чтобы работать на гребных судах у турок. Так как русские не понимали по-турецки, к ним приставили крымского татарина, знавшего русский и турецкий языки. Он объяснил, что бежать бесполезно, сразу голову рубят, а пожить 2-3 года на галере можно, если здоровья хватит. Если проживёшь пять лет – тебя могут отпустить или поставят надсмотрщиком.
         Всего русских, отправленных на галеры – каторги, было человек пятьдесят. Среди них нашлись стрельцы, которые, как и Кирьян, попали в плен в бою. Казаков в этом полоне не было, но здесь оказался молодой засечный сторож из-под Тулы, с которым Кирьян подружился. Парень был словоохотлив и рассказал, что попал в плен, когда пошёл по нужде в лесок, а там сидели татарские разведчики и прихватили его, слегка тюкнув чем-то по голове. Звали нового знакомца Савва по прозвищу Заяц, потому что он быстро бегал и даже наперегонки с конём состязался. Правда, конь победил, но не сильно. Савва рассказал, что его родители жили в деревне Грабороново, что стоит на Большой засечной черте, на Рязанской земле. А он, как исполнилось шестнадцать лет, пошёл в засечные сторожа служить.    Прослужил полтора года, да вот попался татарве и обидно, что их побили, а в плен сторож всё одно попал. Так, в разговорах и рассказах, узники прожили несколько дней. Им разрешили искупаться и помыться в море. Кирьян впервые почувствовал вкус солёной воды и увидел морской горизонт. Если бы не плен, эти впечатления были бы гораздо более приятными…
                -------
         Раны Кирьяна стали заживать и вот настал день торга, где покупали гребцов на галеры османов. Всех вывели на площадь, а турецкие паши и беи стали смотреть пленников, заставляя сгибать руки, открывать рот, поворачиваться. Пленные были одеты только в нижние штаны. Турок, державший длинный чубук трубки во рту, подошёл к Кирьяну, осмотрел его, сказал «якши», потом ткнул палкой в не затянувшуюся ещё рану, а когда парень согнулся от боли, захохотал и пошёл к следующему пленнику.   Получилось, что их с Саввой и ещё троих стрельцов да десять мужиков, погнали на одну из галер, где приковали за одну ногу к скамьям – банкам. Они могли встать во весь рост, но цепь натягивалась и невозможно было ни шагнуть, ни дотянуться до помоста в центре каторги, по которому ходили надсмотрщики – комиты и матросы. Другими гребцами были сербы, болгары, грузины, армяне и двое черкасов с Днепра. Вонь в отсеке для гребцов стояла нестерпимая, потому что отхожие места были тут же, возле банок. Простояв под загрузкой пару дней, каторга вышла в море курсом на Константинополь.
Когда турки-османы в 1453 году захватили столицу Восточной Римской империи, Султан Мехмед II, понимая значимость Константинополя, как торгового и политического центра, решил основать свою столицу на месте ромейской. При этом он воспринимал себя, как полноправного наследника Римской Империи. Султан даже взял себе титул «Цезарь Рима». Город продолжал называться Константинополем до падения Османской Империи. Но в просторечии его часто называли Стамбулом (это имя официально город на Босфоре получил в 1930 году).
         Условия для каторжных гребцов были жёсткие и жестокие. По нужде приходилось ходить под себя, кормили сухарями и солёной рыбой, поэтому жажда мучила рабов постоянно, и только сильный дождь мог напоить вдоволь. Огромные вёсла были тяжелы, и когда капитан Карим-бей разгонял галеру, гребцы выбивались из сил. За первый месяц с галеры выбросили в море больше десятка гребцов, не выдержавших этой жизни. Кирьяну повезло, что в это время он не попал в морское сражение. Галера-каторга возила Алим-пашу, дальнего родственника турецкого султана, который собирал налоги - эмаиет и назывался эмипом, а также брал таможенные сборы в прибрежных городах Болгарии, Валахии, на Дунае, на островах Греции. Обычно каторгу сопровождал военный отряд, но иногда его отпускали погулять в каком-нибудь порту, пока Алим-паша занимался своими делами. У турецкого паши были ещё личные охранники, настоящие звери, не считавшие гребцов за людей. Такими же нелюдями были и комиты, вооружённые плетями с привязанными к кожаным ремням свинцовыми шариками, да и матросы на галере были не лучше. Они плевали на гребцов, мочились на них, били их палками. Когда матросы поднимали паруса, у гребцов били периоды передышки, но, как правило, недолгие. Кирьян не собирался терпеть постоянные побои, тяжёлую работу, нечистоту их существования, а главное, ненависть к врагам. Он начал думать о побеге и подговаривать на этот шаг других гребцов. Ему помогал Савва, умевший доказывать правоту своих слов и быстро учивший другие языки. С ними согласились все русские и оба черкаса, а потом сербы и болгары, также ненавидевшие турок. Кавказцы - христиане отмалчивались, но и не предавали планов русских туркам, хотя неплохо понимали, о чём гребцы говорят между собой.
         У некоторых старых рабов были длинные трубки, но не с табаком, а с какой-нибудь травой, росшей вблизи портов, где они бывали. Бесправные гребцы и такому куреву были рады. Иногда Алим-паша в хорошем настроении бросал пару-тройку кисетов с табаком гребцам и самые ловкие их ловили, потом делясь со всеми окружающими. Рассказывали, что Алим-паша даже вина давал гребцам в дни побед турецкого флота, но Кирюха не попал в такой период. Парень хорошо стал понимать турецкую речь, хотя говорить не умел. Научился он объясняться и со славянами из разных мест, а также с армянами и грузинами. Позже Кирьян узнал, что среди гребцов бывали темнокожие африканцы из разных племён, евреи, греки, австрийцы, мадьяры, французы и германцы. Более всего турки любили использовать на галерах русичей, так как они были самыми выносливыми и сильными гребцами.
                -------
         Прошло уже полгода каторжного рабства Кирьяна. От смерти его спасла молодость, выносливость и сила, данная ему природой и предками. В одном из портов на греческом острове Кипр янычары сошли на берег, чтобы отдохнуть в ближайшей таверне, где можно было раскурить кальян с опиумом или гашишем, а также выпить вина. Матросы и комиты тоже все, кроме вахтенных, сошли на берег. Алим-паша уехал с большей частью охраны к местному наместнику - каймаку на ужин. На каторге остались три охранника, пара солдат, два матроса и два комита при ста пятидесяти гребцах. Вся оставшаяся на судне команда была крепко пьяна, если не от вина, так от курения гашиша. В снастях завывал ветер, была середина зимы, гребцы мёрзли в своих лохмотьях и жались друг к другу, стараясь согреться.    За последнее время у собравшихся бежать получилось утащить у матросов и комитов пару ножей, засунув их в щели между бортом и палубой. Также для побега нужны были железные прутья, которыми можно было вытащить скобы и гвозди, держащие цепи гребцов. Один прут, который забыли турецкие рабочие после небольшого ремонта галеры в Константинополе, подобрал грузин из последнего ряда и передал Кирьяну, спрятавшему его под свою банку в щель между досками палубы.
         Малые цепи, к которым приковывались гребцы, накидывались на длинную толстую цепь, идущую вдоль помоста, которая замыкалась на замок. Чтобы убежать, нужно было открыть замки или вытащить скобы. Среди гребцов было несколько силачей, которые могли бы разорвать свои цепи. Они уже были наготове. Кирьян, Савва и стрельцы могли схватиться с охраной, имея хорошие навыки ближнего боя. Среди сербов тоже были воины. Когда Кирьян увидел, что большая часть команды и охраны сошла на берег, он дал знать по рядам, чтобы все были готовы. С кормы слышались пьяные крики и смех. Кирьян громко запел песню о берёзе, которая ждёт жениха – клёна, а русские гребцы подхватили её. Турки замолчали, а потом один комит пошёл по помосту и стал бить поющих гребцов.
         Турок шёл, пошатываясь, и когда приблизился к ряду Кирьяна, он, будучи рядом с помостом, вскочил на банку и дёрнул комита за ремень плётки, который поймал при попытке удара. Комит поскользнулся и рухнул прямо на гребцов, которые быстро его придушили. У турка оказалась связка ключей от замков и гребцы их передали на крайние ряды, чтобы открыть замки. В это время второй комит закричал убитому, спрашивая, почему тот долго ходит. Огромный серб по имени Золтан встал и вырвал свою цепь вместе со скобой. Обе большие цепи тоже освободились от замков и их вытянули из колец коротких цепей гребцов. Услышав громкий звон цепей, второй комит и один из матросов вышли на помост, освещая его факелами и тут же получили удары цепями, а потом ножами. От крика встрепенулись и другие турки. Турецкие содаты с ятаганами выскочили на помост, но там уже были вооружённые саблей первого комита, кинжалом, плёткой и двумя пистолями, русичи.
         Кирьян первым кинулся на врагов и отбив удар, рубанул турка сбоку, разрезав ему шаровары и мышцы до кости на бедре. Истекая кровью, турок рухнул на руки гребцов, быстро добивших его и сбросивших в море. Второй солдат увидел, что гребцы освободились, хотел сбежать, но его настигла пуля из пистоля Саввы, пробив насквозь спину и вылетев из груди. В ту же самую минуту с остальными турками разобрались другие гребцы. Золтан бил комита прутом, пока не переломал ему все кости черепа. Все сто пятьдесят бывших рабов ринулись с галеры на берег, звякая цепями и пока не зная, куда с этого острова можно бежать, но надеясь и веря в то, что лучше короткая свобода, чем длинное рабство.
         Кирьян с русскими братьями и черкасами убежали в пещеру в паре вёрст от порта, чтобы с рассветом уйти дальше и потом решить, как добраться до Родины. Они долго пытались разбить цепи, но это получилось не сразу. Куда разбежались остальные гребцы, они не знали. Беглецы отправили на разведку двоих товарищей и те нашли небольшое греческое селение, где была кузня, в которой и сняли цепи со всех русских гребцов.    Местные греки рассказали им, что есть порт албанских пиратов на другом конце острова. Они могут доставить русских на Чёрную гору, где живут сербы – черногорцы, которые помогут дальше добираться. Через три дня беглецы нашли бухту пиратов. Беглых рабов на острове искали турки и многих нашли, вернули на каторгу и подвергли жестокой порке, после которой часть гребцов не выжила. Алим-паша решил отправиться в Кафу за новыми рабами и на пятый день каторга отчалила, имея на борту только половину от бывшей численности гребцов. Но в море случился шторм, из-за которого каторга утонула вместе со всеми людьми.
                -------
         А наши беглецы за помощь в погрузке и разгрузке корабля пиратов, а также выполнив снова роль гребцов, были доставлены в Черногорский порт Бар, где ещё помогали контрабандистам в их делах. Когда наступила весна, один из черногорских друзей Кирьяна согласился провести их на Дунай, где опять с помощью пиратов можно было дойти по морю до Днепра или Дона. Они шли месяц, останавливаясь в малых селениях, где не было турок, потом две недели скрытно по ночам плыли на лодке по Дунаю от древнего селения - Арчара, где тысячу двести лет назад стоял римский легион на границе с немирной Дакией. Найдя пиратов – валахов, молдаван и черкасов в устье Дуная, беглецы прошли на их фелюках мимо пушек Измаила, в котором турки думали, что это идут купцы из Османской империи. Пройдя вдоль северных берегов Русского моря, пираты дошли до устья Днепра за трое суток.
         Русские помогали грести и делали это с удовольствуем, когда на парусах было идти невозможно. Особенно радовались близкой Родине черкасы, с которыми Кирьян сдружился, как и с Саввой. Другие мужики не хотели идти  в Московию, потому что их семьи оставались в плену и Кирьян предложил им идти на Дон. Отказались только двое, надеясь, что их дома ждут родные, не угнанные в полон. Рассчитаться с пиратами было нечем, и пришлось отдать всё своё оружие, но черкасы Микола и Чуб, вместе с которыми они проделали этот громадный путь, пообещали помочь оружием и конями в Сечи:
         - Брати, будемо з вами зараз шукать запорожцив та з ними гутарить за зброю и коней. Ти допоможуть, помяни мое слово, Кирюха.
         Уже приближалось лето, шли дожди, дорога была сложной. В день проходили не более двадцати вёрст по раскисшему шляху. Черкасы с нижнего Днепра встретились беглецам на третий день пути, сначала думая, что это разведчики из Крыма. Но увидев белобрысых русичей и своих братов, бежавших из плена, приняли всю компанию хорошо, напоив и накормив досыта впервые за много месяцев. На просьбу помочь с оружием и конями, днепровские казаки сказали, что надо сходить на лодках – чайках до Крыма и взять полон и ясак с генуэзских купцов и крымцев. Гетман Булич так сказал Кирьяну и его товарищам:
         - Щоб викрасти табун, потрибно було чекати довго, поки ординци не вийдуть в степу пивничнише Перекопу. А пошарпати околици Гезлєва и Корсуни ми запросто зможемо хоч завтра.
         Делать было нечего, и русичи согласились на морскую вылазку. Поход по морю намечался уже скоро, а пока беглецы отдыхали, учились владеть оружием, да думали о будущем. Особенно часто Кирьян думал о Наталке. «Ждёт ли любушка, не похоронила ли ужо меня?…»
                -------
         В конце разноцвета (июня) 1592 (7100 от с. м.) года сорок запорожских «чаек», несших по девяносто-сто человек каждая, стремительно подошли к крепости Гёзлев на западном берегу Крыма. У черкасов было три сотни лошадей и обчистив все пригородные селения и порт, казаки не стали брать крепость и ушли южнее, продолжая вылазки вглубь территории, пройдя почти до угасшей в это время Корсуни - Херсонеса. Окрестности Корсуни были в диковинку Кирьяну. Он иногда останавливался, отставая от отряда, чтобы посмотреть старинные руины, изрезанное бухтами побережье, морскую даль, за которой были другие страны и жили другие народы, многие из которых он повидал в своём путешествии.
         Возле Корсуни Кирьян увидел красивейшую бухту, спрятанную за высокими берегами и незаметную с моря. Он присел на большой камень и смотрел на красоты незнакомой ему природы, любуясь бирюзовым цветом воды у берега, и темнеющей в середине водного пространства. Древние развалины Херсонеса, расположенные неподалёку, придавали этому месту какое-то мистическое ощущение Присутствия! Кирьян от Ерёмы знал, что древний князь Владимир Красное Солнышко здесь крестился много веков назад. Молодой казак достал свой медный крестик, прошедший с ним все невзгоды плена и поцеловал его. Вдруг откуда-то сверху прилетел белый голубь и сел на соседний камень, воркуя и топчась по поверхности. Кирьян сидел, не шелохнувшись, думая, что же это значит, ведь голубь на Руси всегда считался святой птицей, олицетворяющей одну из ипостасей Бога. Кирьян сунул руку в суму, где лежала, завёрнутая в тряпицу татарская лепёшка.    Отломив кусочек, Кирьян достал его и медленно протянул руку к голубю. Птица внимательно смотрела на казака и вдруг взлетела и села прямо на протянутую ладонь, склевав кусочек лепёшки. После этого голубь взмыл в небо и исчез в синей глубине так же неожиданно, как и появился. «Однако, добрый знак! Это Наталка мне весточку передала!», - подумал Кирьян, поворачиваясь и прикрывая глаза от палящего солнца. Он увидел, что казаки в полуверсте встали на бивуаке, чтобы переждать зной. Ещё раз глянув на красивую бухту, чтобы запомнить её навсегда, парень вскочил на коня и поскакал в сторону бивуака. Подъехав к лагерю, Кирьян соскочил с коня и громко сказал:
         - Диво, браты видел. Голубь белый с руки хлеб взял и улетел. Весть мне, однако…
         - Добрая весть! – С улыбкой ответил мужик из Скопина Пров.
         - Побольше бы нам таких вестей, - задумчиво произнёс туляк Никодим.
         - Будут вести, а главная, что мы живые и здоровые! – констатировал Кирьян, рассёдлывая коня. Он подумал: «Лишь бы любушка моя меня не схоронила, а ждала…»
         В этом походе Кирьян и его новые казаки добыли коней, как раз в этих местах, а также взяли у татар оружие, ткани, посуду, ковры, украшения и конечно, монеты. В стычках погибла четвёртая часть казаков, среди которой были и беглецы - попутчики Кирюхи. Теперь из его отряда осталось десять человек. Все взяли достаточно добра в набеге и получили боевой опыт. Черкасы освободили много пленных, работавших у крымцев, турок и генуэзцев и взяли в полон нескольких беев и мурз, а также молодых татарок. Крымский хан собрал в Бахчисарае войско для отпора черкасам, но они ушли на Днепр за день до его прихода на побережье.
                -------
         Теперь беглецы могли обменять своё добро на деньги и необходимые припасы, оружие, сбрую, чтобы в полной боевой выкладке идти на Дон. Черкасам понравились москали и молодой казак Кирюха, уже отметившийся многими подвигами. В Крыму он крушил любого татарина, который пытался отбиваться. А однажды привёл в стан пятерых бывших в плену черкасов, сидевших в яме в одном из домов, где хозяином был эфенди – турецкий офицер, женившийся на крымчанке и живший здесь. Один из пленников оказался братом сечевого гетмана Криничного, после чего он назвал Кирьяна своим побратимом. Кирьян торопился на Дон и вскоре, поблагодарив днепровских казаков за всё и предложив совместные «дела» в будущем, выехал со своим десятком в сторону Рамони в начале лета.
         Ровно год назад они с Ерёмой ушли из-под Тулы на Дон и вот уже сколько событий произошло с тех пор. Душа Кирьяна ликовала! Он был свободен, влюблён, здоров, вооружён, с ним скакали его други, у которых он был выбранным десятником! Вороной красавец Черныш нёс Кирюху к своим братьям – казакам, к любимой Наталке, к Ерёме, которого он часто вспоминал в странствиях, думая, что тот смог бы их описать красиво. «Вот буду рассказывать Ерёме, а он запишет и сохранит!» - думал Кирьян, быстрой рысью гоня Черныша по такой знакомой весенней степи. Ехать им нужно было почти девять сотен вёрст через Изюм на Воронеж. На дорогу ушло две недели с двухдневным привалом для отдыха коней. Четыре раза станичники и засечные сторожа хотели вступить с десятком Кирюхи в бой, принимая их за татар, черкасов, ногаев, ватагу разбойников. Но когда Кирьян рассказывал воям свою историю да называл имена казаков и воевод, дозорным сразу становилось понятно, что эти казаки домой идут из плена Казы-Гирея.   Простые станичники всегда отпускали сразу, а если попадались сотники или головы, то чинили допрос и даже пару раз держали взаперти. Кирьян старался не грубить начальствующим, потому что понимал, что здесь, на границе встречаются всякие лихие люди и вражьи дозоры.
         Когда станица подъехала к Дону недалеко от Воронежа, был вечер и Кирьян, стоя на высоком правом берегу, снял шапку и поздоровался с великой рекой:
          - Здравствуй, Дон – батюшка! Прими твоих верных сынов к себе на службу вольную!
         Все молчали, только смотрели на донские волны, поднятые ветром, видели необъятный горизонт степи, широту неба и чувствовали бесконечную переменчивую жизнь в каждом проявлении окружающего мира. Станица спустилась к реке и, увидев невдалеке перекат, решила тут перейти и частично переплыть Дон. Казаки стали вязать плот для поклажи и расседлали лошадей, чтобы они передохнули. Половину русла можно было перейти, а потом начиналось более глубокое место, которое можно было только переплыть. Не все умели плавать, поэтому, как делали и раньше на переправах, троих усадили с шестами и вёслами на плот, привязали его к их лошадям, а остальные пошли рядом с конями, держась за узду.
         После переправы решили порыбачить, помыться и отдохнуть в леске у реки. Кирьян наказал заниматься бивуаком, а сам с Саввой поехал разведать дорогу на Воронеж, которая была где-то рядом. Через пару вёрст казаки нашли шлях и вернулись обратно на берег, решив уже завтра со свежими силами идти в Рамонь, до которой было вёрст пятьдесят. Недалеко было сельцо Гремячье, где жили переселенцы с Днепра и несколько засечных сторожей, названное так по роднику с небольшим водопадом. Когда Кирюха и Савва вернулись, в котле уже бурлил шулюм из пары дудаков, пойманных здесь же, в лесу. Казаки помылись в реке и помыли коней, отпустив на ближний луг, где за ними присматривал Кузьма – бывший тульский мужик, потерявший всё во время набега орды: семью, хозяйство, дом и скотину.    Возвращаться ему было некуда, вот он и решил, что лучше будет мстить татарве, будучи казаком, чем опять на барина пахать. Станичники сменили бельё, приободрились, а когда поели шулюма с сухарями и жареную донскую рыбу, стали шутить и вспоминать разные весёлые случаи из своей жизни.
         - Эх-ма, браги бы да медку испить с устатку… - сказал пожилой московит Гурьян, переживший орду Девлет-Гирея, но попавший в полон татарам Казы-Гирея.
         - Дойдём до Рамони, тамо и выпьем хмельного, - сказал Кирьян и прилёг к берёзе, думая, как его встретят казаки и дядя Зык. Но больше всего он думал о Наталке и чем ближе была Рамонь, тем более переживал казак о своей любимой, всё ли ладно у неё, не пошла ли замуж за другого, дождётся ли? С этими мыслями и задремал Кирьян, но успел отправить Савву и другого казака в дозор к шляху и деревне, чтобы знать, что там происходит.
         Под утро дозорщики приехали, сказав, что везде тихо, а как петухи запели, они решили вернуться. Кирьян встал, умылся в реке и крикнул казакам, чтобы собирались в дорогу.
         - Пойдём мимо Воронежа, чтобы сторожа нас опять не допрашивали, да к обедне ужо в Рамони будем.
         - Поглядим на твою Рамонь… Примут ли нас казаки? – спросил Савва, - а то куды нам деваться?
         - Примут, коли со мной придёте! Обещаю! – ответил Кирьян. Он заматерел за эти месяцы войны, рабства, бегства с галеры и долгого пути домой. Стал настоящим мужчиной – воином, для которого нет более страха, чем бегство или предательство. Кирюха возмужал так, что видевшие его год назад, могли бы и не узнать сразу. Сейчас это был высокий, широкоплечий казак с окладистой тёмной бородой и усами. Синие глаза стали темнее и глубже, а израненное тело зарубцевалось и налилось силой, которую он чувствовал и готов был применить против любого врага. Кирьян познал уже всякое добро и зло, только женской любви ещё не познал он в полной мере, это было впереди…
 
                Глава XI

         «Чё, девка, тянисся - замуж манисся?»

         Когда станица въезжала в Рамонь, в городке было тихо. «Видно, все казаки и сторожа на службе», - подумал Кирьян. Но вот на улице показалась пара конных казаков и Кирюха узнал Илью и Гирея. Они остановились, присматриваясь к въехавшим на улицу со стороны вала верховым. Кирьян поднял руку в приветствии:
         - Здорово, станичники! Как живёте – можете?
         Илья что-то крикнул Гирею и пришпорил коня, подняв облако пыли, а Гирей, не веря глазам, ещё пару секунд стоял, а потом поскакал за Ильёй навстречу Кирьяну. Казаки соскочили с коней и обнялись сразу втроём.
         - Как ты, Кирюха? Как? Выжил, ядрёна Матрёна…А силён, а здоров! С кем ты пришёл? Где был? – вопросы сыпались, а Кирьян с мокрыми глазами стоял и не мог сказать в ответ ни слова. Все товарищи Кирьяна спешились и здоровались с казаками, называя свои имена и прозвища.
         - Да откуда вы? Киря, давай, рассказывай, - говорил Илья. Но Гирей строго перебил его:
         - С дороги станичники устали, давай к дяде Зыку, а тамо посмотрим, по куреням разведём, поесть да поспасть. Наверное, не одну неделю шли?
         - Да уж точно, не одну… Не один месяц шли, Гирей, - ответил Кирьян и повёл коня в поводу в сторону куреня дяди Зыка. Илья всё посматривал на Кирьяна, на его оружие, коня, выправку и нахваливал парня. Гирей слушал короткий рассказ Кирюхи об их плене и дальнейших мытарствах и только цокал языком, удивляясь. Наконец, подошли ко двору дяди Зыка, там было тихо, а Кирьян украдкой смотрел в сторону куреня Наталки, но там никого не было видно. В это время из летницы вышла Стеша и увидев казаков, спросила:
         - Чойно случилось, Илюха? Встретили, что ль, кого?
         Она остановила взгляд на Кирьяне и вдруг всплеснула руками и закричала, бросившись к воротам:
         - Кирюшка, братец! Живой, слава Богу и Пресвятой Богородице!
         Стеша обняла и поцеловала Кирюху троекратно в губы, а у того аж сердце зашлось. Он не знал, как и вести себя, покраснел и только тихо говорил:
         - Да будя, сестрица, будя, Стеша,,,
         Из куреня показалась голова дяди Зыка, а потом и он сам, а следом вышел жених Стеши Евдоким, приехавший в гости, её братья и сёстры. А последней вышла Софья, прижав руки к груди и произнеся:
         - Вот чуяла я, что живой Киря, знала, знала!
         Она со слезами причитала, пока казаки обнимались и целовались, а потом подошла к опустившему голову Кирюхе, перекрестила его, обняв и пристально посмотрев в глаза.
         - Ушёл парубком, вернулся мужем! – сказала Софья и мельком глянула на дядю Зыка, у которого улыбка не сходила с лица. Он был в одной рубахе и держал потухшую люльку в руках, говоря:
         - Ну проходьте, гости дорогие! Рады всем! А за столом и расскажете, где бывали, что видали… Идём сынку! Эхма, Киря, как мы плакали по тебе, но пили только за здравие!
         - Знаю, дядя Зык, только вашими молитвами и выжил! – ответил Кирьян.
         - Соня, накрывай нам в летнице, в курене жарко да тесно! Сынки, баньку затопите скоро. С дороги побанятся станичники.
         - Иду уже! Девчата, быстро посуду несите! – командовала Софья, радуясь этому непредвиденному празднику.
         Началась хозяйственная суета, по которой так соскучились прибывшие.     Они расселись по лавкам за столом в летнице и с удовольствием наблюдали, как меньшие дочери и сыновья дяди Зыка помогают матери. Жених Стеши, старшие сыновья Зыка Василий и Авдей, Илья, Гирей и десяток приехавших, уже выпили три братины медовухи, после чего, гости спокойно, не перебивая друг друга, стали рассказывать о своих злоключениях и путешествиях.    Кирьян спросил Стешу, когда она принесла вина и браги из погреба:
         - Наталка здорова ли?
         - Да здорова, ждала тебя, молилась, плакала, счас прибежит, уже весь городок, небось, знает про твой приезд.
         Тут он увидел её! Наталка в белом платке, расшитой рубахе, красной юбке и мягких чоботах заходила на двор, оглядываясь, будто ища кого-то. Услышав громкие возгласы со стороны летницы, она посмотрела туда и увидела стоящую у стола Стешу и сидящего рядом Кирьяна. Он встал и пошёл навстречу, а когда приблизился на несколько шагов, пробежал их и обнял девушку, покрывая лицо поцелуями. Она стояла, словно заворожённая и не могла поверить в это счастье, свалившееся на неё нежданно – негаданно. За столом замолчали и даже привстали, чтобы увидеть молодых. Дядя Зык хмыкнул в усы и громко сказал, поднимая чарку:
         - Ну со свиданьицем, станичники! Не ждали, тем более рады мы вам! Выпьем за десятника вашего Кирьяна, что показал себя настоящим казаком! А мне, кажись, сватом быть скоро!
         Дядя Зык выпил и налил ещё:
         - Вот теперь победу над ордой можно отпраздновать, а то тем летом не особо мы радовались, потеряли двадцать братов. Илюха, до атамана съезди, пусть едет на праздник к нам. Скажи, Кирьян с десятком казаков пришёл живой и здоровый! Да увидишь кого из казаков, всех зови!
         - Еду, дядя Зык! – ответил Илья и поспешил к воротам, на ходу подмигнув Кирюхе, всё ещё державшему Наталку в своих объятиях. Она шепнула Кирьяну:
         - Можешь вечор выйти погулять да погуторить? А то счас тебе не дадут.
         - Конечно, Наташенька! Как стемнеет, выйду со двора да тебя подожду.    Казаки пусть себе гуляют, а мы с тобой на реку пойдём. Ладно ли?
         - Ладно-ладно, иди ужо, ждут тебя. Приду вечор.
         - Подожди, у меня подарки тебе есть! – Кирьян бросился к конюшне, где стоял Черныш и вытащил из перемётной сумы красивый шёлковый мешочек, с которым пошёл обратно. Он протянул его и сказал, улыбаясь:
- Вот, обещал подарки, возьми!
         Наталка взяла мешочек, озорно подняв одну бровь, чмокнула Кирюху в губы, прошептав: «Спасибо, любый мой!» и побежала домой. Кирьян смотрел вслед девушке, а навстречу шёл её брат Андрей. Поздоровавшись и обнявшись с Кирьяном, Андрей сказал, улыбаясь:
         - Ну что, жених, вернулся? А то невеста ужо все глаза проглядела! Здорово, Киря, возмужал, вона здоровый какой! С кем пришёл? Дядька Зык больно по тебе горевал сначала, а потом сказал, что живой и всем наказал вспоминать, как живого. Ты хоть и недолго с нами жил, а вишь, ко двору пришёлся.
         - Да, повертела судьба, но выплыл, пришёл! Не видал ли брата моего Ерёму?
         - Да при атамане он завсегда, тожа лицом ажно почернел, как про тебя узнал, что пропал ты. Средь мёртвых не нашли, так и думали - в полон попал, да стали прикидывать, как выкупить или обменять на аманатов где. Да вот, пока думали, ты уж сам появился, молодец! Больше не пропадай, Наталка шибко переживала, я думал, как бы руки не наложила на себя девка, присматривал. А поженитесь, так позову вас с собой на Нижний Дон. Я бывал там по зиме, ничаго станичники живут, богато. Тамо не сеют хлеба, садов тожа почти нету, виноград на вино ростят, бортничают, коней пасут, да охотятся, рыбачат. Ходят за зипунами далече, привозят богатство с одного разу и живут на него, а потом опять идут. Есть и женатые, да немного. Земли полно, коли кто хочет на земле пахать, да немногие хотят. Бери Наталку да поедем, чо тута засеки стеречь всю жизнь за царское жалование? Оно, то есть, то нету, вот и думай!
         - Подумаю, Андрей! Пошли, выпьем по чарке. Я хоть и не ярыга, но сегодня хочу выпить!
         - Идём, брат!
                -------
         Наталка в это время у себя в светлице смотрела в зеркальце, подаренное Кирьяном и утирала слёзы радости. «Вернулся, вернулся! Теперь не отпущу от себя никуда, только мой будет! Мамка не дождалась зятька…» - думала красавица, глядя мимо отражения в даль, где ей грезилась спокойная жизнь с любимым. Она горевала о погибшем во время орды старшем брате Иване, об умершей в конце зимы матери, простудившейся, когда полоскала на реке бельё после стирки. Лихоманка быстро скрутила нестарую ещё женщину и через неделю она отошла. «Вот и с батей встретились, и с братом!» - думалось на похоронах Наталке. Сегодня мечты и думы Наталки стали явью. Это подтверждали и подарки из мешочка, в котором оказались золотые и серебряные украшения, бусы из цветных каменьев, три тонких шёлковых платка и маленькие статуэтки из слоновой кости, изображающие животных и птиц. Наталка надевала и снимала украшения, вертела статуэтки, повязывала платки и ей очень хотелось поделиться радостью со Стешей и другими подругами. Минуты женского счастья во все времена недолги и наступает день, когда опять нужно работать по хозяйству, растить детей, ждать мужа с войны…
         Времена были не для спокойствия, да и когда они бывали спокойные на Руси? Век от века то война, то неурожай, то усобица, то опять война… Но молодой казачке всё это казалось нездешним, далёким, а у неё судьба будет хорошая, семья крепкая, дети и внуки, большой курень и главное, рядом – любимый муж! Так она загадала себе и поверила в это. Пусть так и будет! Подружка Стеша хотела выйти замуж за своего воронежского казака Евдокима по осени. Наталка подумала, что можно вместе с ними пожениться. Андрей рассказывал про Нижний Дон, большие городки и станицы, которые стали не походными, а осёдлыми, когда сотня или больше казаков на каком-то месте ставили курени, женились, обзаводились хозяйством. Другие продолжали жить вольно, только ходили за зипунами по Хвалынскому, Сурожскому или Русскому морю. Казачья вольница всячески сопротивлялась домовитости некоторых казаков, считая это делом недостойным, и доходило до драк, поджогов и изгнания из городков и станиц, занявшихся хозяйством казаков с семьями.
                -------
         Кирьян хотел жениться, потому что без памяти полюбил Наталку. Ему нужна была она, а не хозяйственные нужды, хотя семья предполагала наличие скотины, огорода, сада, рыбалки и охоты для пропитания, а также посевы ржи, гречихи, льна. Пока Кирюха не думал об этом, он был счастлив тем, что вернулся и нашёл свою невесту в добром здравии и любви к нему. «Будет моей, лапушка, будет!» - думал Кирьян, слушая разговоры казаков и отвечая на вопросы о побеге с галеры в десятый раз. У дяди Зыка собрались станичники со всего городка, кроме тех, кто был в дозорах на засечной черте и южнее её, присматривая за степью. Старый сотник был в прекрасном расположении духа и всё говорил Кирьяну о своём:
         - Вот, Киря, у нас тожа перемены тут. Казакам царь с боярами предлагает на юг идти городки ставить по Дону, Хопру, Медведице, Донцу. Дают большое жалованье, оружие новое, огневой припас, народ прислать обещают мастеровой, чтобы строили да чертежи могли делать. А тут оставить курени для засечных сторожей новых и стрельцов. Будут Большую засечную черту южнее ставить, да как вот мне с хозяйством моим и скарбом идти? Это дело молодое и казаки ужо многие собрались, кто на Оскол, кто на Хопёр, кто на Низ Донской, а кто и далее – на Маныч да Терек. Места там совсем дикие, черкесы и кабарда живут да вайнахи. Злые черти, страху не знают и кровная месть у них – закон. Но бабы хороши у них, стройны да глазасты. А мне бы тут ужо век доживать… Андрей вона был на Низу зимой, сыскал знакомцев да с атаманами гутарил. Зовут, мол, всегда казакам рады, тока холопей московских не шибко любят, литву да черкас днепровских, а те приходят на Дон родами да и остаются. А ты решай, Кирюха, куда идти, где жить, семью держать. Знаю, семью хошь завести. Я это дело поощряю, сам молодым женился и не пожалел ни разу. Да вот дело наше казацкое, сёдни живой – завтра мёртвый! Ну, ты ужо пережил много, и воин стал хороший. Мы узнали опосля, что тогда напали на охрану Казы – Гирея, а ты его самого рубанул. Это сказал язык один из них, раненый попался. А на следующий день в погоню пошли за обозом, да потеряли, где-то свернули на другую дорогу видать. Мы думали с черкасами или донцами с Низу на Кафу сходить, да пока охочих искали, тута воеводы понаехали, мол, давай, казаки, ставить городки далее, засеки отодвинуть в степь. Царь, мол, даёт много денег, провиант, оружие разное, коней. Наталку-то видал, чо гутарит? Да ладно, ваши дела, то ваши дела. Хорошая девка, гарная, отец был боевой казак, да и братья у неё добрые казаки, не бражничают, старшой погиб, Андрей вот хочет уходить на Низ, ищет попутчиков ишо. Пей, ешь, сынку, а мой старшой-то сильно поранен был под Тулой, счас вот рука сохнет, да хмельное пить стал. Эх, беда не беда, а казацкая судьба!
         В ворота въехал атаман с двумя есаулами и Ерёмой. Зык встал и пошёл встречать Битюга, а Кирюха бросился к Ерёме навстречу. Парни обнялись и молча прошли к столу. Все станичники встали и приветствовали атамана и есаулов, освободив лучшие места во главе стола. Подняли чары за атамана во здравие. Матвей Битюг сказал, подняв руку с чаркой и смотря прямо на Кирьяна:
         - Бог даёт каждому судьбину, у тебя, казак, она счастливая, коли сбёг с татарского плена. Рады тебе все, да друзей привёл, что тож хорошо! Теперь свой десяток воёв у тебя! Десятником объявлю на круге, ежели браты за тебя скажут, да никто супротив и не будет! С возвращением, браты!
Казаки гуляли, пели песни, а Кирьян в сторонке, сев на чурку, рассказывал Ерёме про свои приключения. Ерёма только вздыхал и восклицал:
         - Ничаго себе! Вот енто да… Вона как! Вот ты охреянный!
         После рассказа Кирьян предложил Ерёме написать про его путешествие, плен, бои. Ерёма подумал и сказал:
         - Надоть бумаги припасти, она дорогая. Или взять берёсты да на ней записать пока.
         - Запиши, брат, а то забудется потом, жаль будет.
         - Знаешь, атаман пойдёт на юг городки ставить и казаки с ним. А я бы с тобой хотел, куда ты, туда и я. Атамана попрошу, наверное, отпустит, мы жа не реестровые, какие в Московии казаки есть. Мы пока ишо свободные совсем. Куды хотим идём. Меня тожа кликали на Низ идти. Там атаманы главные в Раздорске и Черкасске, да в Монастырском и других городках. Казаки станицами курени ставят и то уж станицей зовут, как городок вроде. Мы бы тож поставили станицу, только не Рамонь, а как по месту там зовётся.
         - Дай, брат, оглядеться да решить, когда жениться будем с Наталкой. Хочу с ней быть, хоть здесь, хоть в другом месте. Атаман про круг говорил, вот и послушаем, что там скажут, объявят, кому куда и что делать дале. Я пока сообразить ничаго не могу, всё сразу тут, и праздник, и горе, и любовь…
         - Да уж, любовь-то точно! Наталка ждала, знаю! У всех дозорщиков спрашивала, не вызнали ли что про тебя.
         Станичники гуляли до полуночи, меняясь местами с вновь приходящими. Кирьяновы казаки уже выспались и снова сели за стол. Со всех куреней приносили вино, брагу, пиво, наливки, горилку, узвар и всякую снедь: жареную и варёную рыбу, дичь, свинину, яйца, кашу, репу, редьку, квашеную капусту, лук, морковь и свёклу. У кого-то нашёлся изюм и урюк, разные орехи, а Софья с дочерьми напекла гречишных лепёшек и сварила шулюм. На столе стояли братины, чарки, кружки, из которых казаки пили, что больше нравилось.
         Когда совсем стемнело, Кирьян вышел на улицу, чтобы подождать Наталку, как и обещал. Девушки долго не было, а потом она неслышно подошла сзади и закрыла ему глаза руками, сказав:
         - Догадайся, кто?
         - Любимая! – сказал Кирьян и обернулся. В свете Луны глаза Наталки казались тёмными, но в них отражалось звёздное небо, вмещающее в себя весь мир, людей, в нём живущих, и двоих влюблённых, стоявших у ворот в  какую-то новую, ещё неведомую им жизнь. Кирьян, как будто во сне держал Наталку за руку, поглядывая на её профиль, заставлявший биться сердце и испытывая желание петь песни, шептал слова любви, которых знал ещё немного, но произносил их от души и сердца. А Наталка внимала словам жениха, впитывая их всем своим естеством, улыбалась и смеялась, отвечала на вопросы Кирьяна, поглядывая на него горящими глазами, покрытыми поволокой, говорящей о чувствах и желаниях девушки.
         Потом они долго сидели у реки, пробравшись по тропинке до больших камней на высоком берегу, говорили о своих близких, о татарском плене и новых друзьях Кирьяна, о будущем, которое виделось одновременно тревожным и прекрасным. Проводив Наталку домой, Кирюха ещё час сидел с пьяными казаками, пока не уснул на лавке возле стола. Его разбудил дядя Зык и отправил на сеновал.
                -------
         Спал Кирьян, как и раньше на сеновале над конюшней и проснулся не от петухов или солнечных лучей, а от прикосновения руки, одновременно твёрдой и нежной. Он открыл глаза, чувствуя, что голова болит и увидел смеющиеся зелёные глаза Наталки, которая стояла на лесенке, так, что Кирюхе была видна только её голова без платка, плечи и руки, которые она положила ему на грудь. Чёрные брови чуть приподнимались в немом весёлом изумлении, уголки рта расплывались в улыбке, а пальцы прикасались к его бороде и шее.
         - Горячий, как печка, – прошептала Наталка и залезла к нему на сеновал. Кирьян вдруг протрезвел окончательно и обнял девушку. Она сначала отстранилась, морща носик от запаха перегара, а потом прильнула к казаку всем телом и поцеловала в губы. Поцелуй был долгим, но когда Кирьян попытался взять её за грудь и снять рубаху, резко отстранилась и твёрдо произнесла:
         - Поженимся, тогда и миловаться будем, Кирюша! Обожди маленько. На вот узвару попей, могу водицы принесть.
         Наталка подала казаку горшок, из которого он напился.
         - Ладно, ладно, Наташка! – сказал Кирьян, утирая усы и бороду, - я же не супротив! На круге попросим благословения у казаков, Расстрига нас повенчает. Правда, по осени свадьбы обычно играют, да нам и счас можно! Только куреня свово нету пока. Охота быть с тобой всегда, любушка!
         - До осени можно и подождать, я слыхала, Андрей тебя на Нижний Дон звал. Что думашь про это?
         - Я ведь и ране хотел туды идти, да вот с дядей Зыком встретились с Ерёмой. Тут и остались покуда. А видел я Кафу, Царьград, Трапезунд, Варну, Измаил, Кипр, Крит и другие места. Везде люди живут. Да должок кое-где остался, забрать надо… Никогда не забуду про это!
         - Натерпелся, милый мой, настрадался. Я от всех бед тебя молитвою своей защищу-обороню! – говорила Наталка, гладя Кирьяна по голове. Они ещё и ещё целовались, становясь ближе и роднее друг другу, а главное – их души и сердца соприкасались где-то в ином мире, кружась в танце любви, который нельзя было остановить ничем…
                -------
         Прошло несколько дней. Казаки отдыхали от боевых и походных трудов, ожидая круга, на котором должна была решиться судьба многих из них. Завершался Успенский пост и, хотя казаки особенной набожностью не отличались, строго следовали правилу, что в посты не женятся и не гуляют. Кирьян каждый день виделся с Наталкой и окончательно понял, что жить без неё уже не сможет. Они твёрдо решили вместе, что на круге объявят себя мужем и женой. Даже Ерёме Кирьян не сказал об этом. О том же думали и Евдоким со Стешей, хотя и не знали о решении Кирюхи и Наталки. И вот наступил день круга. Утро было прохладным, только к обеду под лучами летнего солнышка воздух прогрелся, и всё живое зашевелилось, залетало и заползало. Собаки нежились в укромных уголках, даже не взлаивая на прохожих, коты посматривали на окружающий мир сквозь щёлки зрачков, чуть помахивая хвостами. Куры, гуси и утки бродили по окрестностям, заставляя лис подбираться к городку в поисках добычи. Птицы, как обычно гомонили в ветвях деревьев, разбираясь со своими птичьими делами. 
         Казаки выходили на майдан, чтобы решить, кому идти в новые городки, кому здесь оставаться. Были и такие, кто просился уйти на Нижний Дон. Эти вопросы решал круг и подтверждал атаман своей грамотой. Московские власти никак не могли пока регулировать эти процессы, потому что казаки, где бы они ни жили, на Дону, на Большой засечной черте, в Московии или на границе с Речью Посполитой, были вольным народом. Майдан наполнялся казаками, становилось шумно, многие вспоминали гулянку у дяди Зыка. Когда Кирьян со своими новыми казаками приехал на майдан, все ещё больше оживились, пересказывая его историю друг другу и добавляя к ней немало небылиц.
         Скоро из куреня вышел атаман с булавой, есаулами и сотниками. Ерёма нёс атаманский бунчук. Круг затих. Первым влез на помост, специально сколоченный для Круга, атаман.
         - Здорово, браты! Вы все уже ведаете, что царь Фёдор Иоаннович просит идти ставить городки за сто вёрст в степи к югу, да для ентого жалования даёт немало. Кто согласный в городовых послужить ишо, отходи по правую руку. Кто в Рамони хочет без службы быть или уйти на Низ или на другие места, иди по левую руку. А тамо и поговорим.
         Казаки начали расходиться на правую и левую стороны от атамана. Справа было примерно в два раза больше станичников. Небольшая часть казаков не знала куда пойти и лениво переругивалась между собой и с определившимися станичниками. Атаман поднял руку с булавой и сказал:
         - Добре! Нехай буде так. Кто уйдёт, отпущу с грамотой, чтобы низовые атаманы приняли без обиняков. Кто на Рамони остаётся, сами смотрите, как жить дале. Тута токмо с хозяйством оставаться, но помните, буде роздача земли дворянам да вольным людям, так шо не зевайте, берите лучшие покосы, огороды да пастбища. Да вот новые казаки у нас пришли с Кирюхой Ивановым с побега турецкого. Вони гляжу, уси с ним остались.  Пусть свою судьбу решают сами. А я спросить хочу, десятником Кирьяна признаем?
         Круг загудел голосами:
         - Достоин!
         - Казак добрый!
         - Людей привёл, значит, десятник!
         - Любо!
         - Ну добре! Я объявляю Кирюху Иванова сына десятником! Можете ступать покуда, казаки. А те, хто со мною пойдёт, давай ишо погутарим.
         Атаман говорил, то, как черкас, по-украински, то рязанским или тульским говором, а мог и по-татарски сказать, как настоящий татарин. Стали определять новые сотни, выбирать сотников и десятников. Ерёма записывал всё, что делали казаки. Кирьян подошёл к дяде Зыку и спросил, как на свадьбу испросить благословение у атамана. Дядя Зык, решивший остаться в Рамони, сказал:
         - Коли тут хочешь жениться, так выводи свою Наталку на круг и проси у казаков и атамана благословения на все четыре стороны.
         Кирьян пошёл к своему Чернышу, чтобы ехать за невестой, но тут увидал вдалеке у плетня за атаманским куренём Наталку, выглядывавшую на майдане его. Кирьян подошёл к ней и оглянувшись, чтобы не видал никто, поцеловал в губы.
         - Пойдём, Наталья, пришло время просить у круга благословения. Чо тянуть? Мы же с тобой согласные? – спросил Кирюха с улыбкой и весёлой угрозой.
        - Я ишо подумаю! – улыбаясь, сказала Наталка, - Ишь, быстрый какой… А курень у тебя есть? А куды жену молодую поведёшь?
         - Поведу я тебя лапушка на нижний Дон, а там и курень будет, и всё, что нужно для семейной жизни. Хочу туда с женой приехать и тамо наладить хозяйство. Веришь?
         - Верю, Кирюша! Не верила бы, даже гутарить с тобой не стала.
         - Так пойдём, там Расстрига нас повенчает.
         - Пойдём!
         Молодые вышли на майдан, прямо к помосту, на котором сидел атаман, стоял Ерёма за конторкой с бумагой, перьями и чернилами, а рядом с ним - есаулы и сотники, формировавшие новые десятки и сотни для прохождения службы в городовых казаках. Майдан затих, а Кирьян, держа Наталку за руку, низко поклонился с ней атаману, затем кругу на все стороны и произнёс уверенным, но срывающимся голосом, обращаясь к атаману:
         - Браты – казаки! Батька атаман Матвей Иванович! Благословите меня и девицу Наталью на супружество!
         Кирьян повернулся к Наталье и поклонившись, сказал:
         - Будь ты мне жена, Наталья!
         Раскрасневшаяся Наталка громко произнесла:
         - Будь и ты мне мужем, Кирьян!
         Кирьян перекрестился, обнял и поцеловал Наталку долго и сладко, а круг заволновался, и казаки начали кричать поздравления и шутки. Кирьян оторвался от невесты, снова перекрестился вместе с Натальей и сказал:
         - Вот честная станица, она мне жена, а я ей муж!
         Казаки закричали:
         - В час добрый!
         Атаман Битюг встал и спросил:
         - Где наш Расстрига? Нехай венчает молодых! А я благословляю, как атаман. Так, браты?
         Круг зашумел:
         - Так атаман! Верно гуторишь, атаман!
         - А когда ж свадьба? Куды подарки несть да мёду испить?
         - Ох, невеста хороша, где ж мои глаза ране были?
         - Баба и курица в ста шагах от двора ничейные!
         - Люби, как душу, тряси, как грушу, Кирюха!
         Дядя Зык перекричал всех:
         - Ну, пошла вода в хату! Понёс без колёс! Дайте имя хоть трошки успокоиться, казаки! Накинулись со своими прибаутками! Расстрига вона идёт, кадило несёт, счас повенчает молодых! Тихо, браты!
         И тут на майдан выскочил жених Стеши, таща её за руку и приговаривая:
         - Браты, я хоть и не вашего юрта казак, но беру Степаниду в жёны и на то прошу вашего благословения.
         Стеша и Евдоким поклонились на четыре стороны и отдельно атаману, а затем произнесли друг другу:
         - Будь моей женой, Степанида!
         - Будь и ты мне мужем, Евдоким!
         Евдоким повернулся к атаману, оглядел окружающих и сказал:
         - Вот честная станица, она мне жена, а я ей муж!
         Казаки ответили:
         - В час добрый!
        Атаман строго сказал:
        - У Кирьяна да Натальи нету родителей, чтобы благословить да отпустить, а у вас есть! Спрашивали благословения у них?
        - Спрашивали, Матвей Иванович, давно уж, да на службе потом я был, вот теперь жениться могу, - ответил Евдоким. Вперёд вышел дядя Зык:
        - Ну тута понятно усё давно, мы их женихом да невестой кличем ужо с запрошлого года. Да и со сватами не раз гутарили, всё по чести решили! Евдоким поранен был, как орду гнали от Москвы и сотника спас от смерти! Добрый казак, а его родители в Воронеже живут да на свадьбу приедут. А я и Софья моя благословляем молодых на супружество, а вы все свидетели тому! А Киря нам, как сын сразу стал, благословляем его! Наталка со Стешей, как сёстры росли рядышком, тож благословляем!
         - А у Софии-то спросим? – оглядывая майдан, сказал Битюг.
         - Да здесь я, Матвей Иваныч! – София вышла из-за плеча дяди Зыка и низко поклонилась кругу и атаману. – Правду гутарит муж мой, благославляю!
         Дядя Зык крикнул:
         - Браты, пускай жена моя побудет, пока венчают, на кругу, хотя бабам и заказано быть! Нету супротив ентого?
         - Пускай будет! – закричали казаки. – Мы тётку Софью знаем, баба верная, настоящая казачка!
         - Це добре! А браты Натальи знают ли про их решение? – не унимался Матвей Битюг.
         - Знаем, атаман, давно ждали, пока вернётся Киря, чтобы поженить! – ответил Андрей, оглянувшись на брата Мелентия, кивнувшего в одобрении головой.
         - Давай, Расстрига, венчай молодых по православному, как нам отцы и деды завещали! – атаман махнул булавой и сел на своё место. Расстрига был в облачении и обнёс кадилом весь замолчавший сразу круг. Казаки сняли шапки, крестились и расступались, давая место попу, подошедшему к двум парам в центре круга. Он прочитал молитву, перекрестил молодых, обошёл вокруг них троекратно, крестя и молясь, а потом сказал атаману:
         - Ну вот и супружники новые появились у тебя в юрте атаман, записывай, Ерёма. Благослови вас Господь, молодые! Да помните! Родительское благословение в воде не тонет и в огне не горит!
         Казаки бросились поздравлять молодых, да так, что чуть не уронили их на землю. Дядя Зык обнял Софью и по его суровому лицу катились слёзы. Он утёр их, полез за люлькой и стал её набивать, отойдя чуть в сторону.
         - Ну мать, готовь пир. Гонца надоть отправить к родителям Евдокима, да приедут потом вместе с его братьями да друзьями. К вечеру приедут, а  завтра тогда и почнём пировать. Да нашим скажи, чтобы съездили за баранами на выпас, да бычка надоть зарезать со свиньёй. Гусей десяток… Сама знашь, чо да как, управишься! А я коня Евдокиму дам, а то у него старой ужо, негодный.
         - Управлюсь, всё есть у нас, слава Богу!
         - Ладно, ступай, я ишо тута буду, не все дела порешили пока…
         - Ладно, пойду, да Наталку со Стешей приготовлю, а то не знают многое ишо!
         Дядя Зык раскурил люльку и успокоившись, пошёл к атаману.
         - Ну, Матвей, вот и разойдёмся покуда, да ты завсегда у меня гость желанный будешь. А можа и казачку тебе найдём, сила-то у тебя есть ишо!
         - Да я и не откажусь от казачки, была бы гарна да справна! Тожа годов немало, а окромя общего куреня не имею ничаго, да вот пойду опять в степь голую, строиться снова. Думаю часто, Зык про то, что остепениться можа пора да зажить семьёй, как ты?
         - Настанет пора, сам почуешь!
         - То верно!
         Молодые вышли с майдана после того, как Ерёма записал их в список с указанием годов рождения, места рождения, имён родителей, сегодняшней даты и свидетелей – атамана, есаулов и писарей. Все четверо находились в том высоком состоянии духа, которое даёт осознание себя, как части семьи, как главы семьи, как жены главы семьи. Ерёма также записал, что Кирьян Иванов сын кузнецов и Евдоким Большак решили идти на Низ к Курман Яру ставить городок, где атаманом Гаврила Стародуб. Так же поступили все, кто пришёл с Кирьяном, Андрей Хват – брат Наталки и ещё почти сотня казаков, среди которых было двадцать семейных. В Рамони оставалось три десятка казаков, в основном, пожилых и семейных, да ещё несколько болящих.
         Пока молодые шли к своим куреням, они обменивались впечатлениями и планами, но говорили тихо, как будто произошедшее стало неким потрясением. Так оно и было, ведь впереди ожидала не спокойная сытая жизнь, а полная тревог, забот, хлопот и тяжёлой работы судьба. Эти молодые люди возложили на себя ответственность быть верными и любящими супругами, растить детей и если даст Бог – внуков. Им предстояло стать основателями своих родов, и от них начиналась родословная казаков Сотниковых и Большаковых. А Зык стал родоначальником Зыковых, впоследствии широко расселившихся на Дону. Много потомком дяди Зыка было и есть в Вёшенской, Богоявленской, Тацинской, Обливской и других донских станицах и городах.

      

                Глава XII

         «За морем теплее, а дома светлее!»

         Предсвадебные хлопоты продолжались не один день. Занимались этим жонки – казачки, которые по приглашению Софьи пришли помочь. Были здесь и невестки Софьи и Зыка, а также жёны братьев Наталки. Приехали родители, братья и сёстры Евдокима, а с ними ещё два десятка его друзей. Их позвал гонец, который сразу после Круга ускакал в Воронеж. Всех гостей разместили по куреням, и подготовка к пиру пошла быстро.
         Обе невесты вместе с подружками и сёстрами подбирали себе платья из родительских сундуков и монисто для праздника, доставали новые белые платки с красивой вышивкой да кольца, кои были в доме. Зык тем временем пошёл в конюшню и выкопал в углу горшок с разными монетами, добытыми в походах. Он отсыпал монет в одну глиняную чашку, потом – в другую, поглядел и добавил в первую ещё немного. Повертев горшок, прислушался, сколько там ещё бренчало серебра и золота, удовлетворённо хмыкнул и закопал свой клад обратно. Чашки Зык накрыл тряпицами и понёс в курень.
Софья из летницы видела, что муж что-то несёт и поняла, что первый раз за много лет, он распечатал свою кубышку. «Любимице своей даёт, да Кирюхе! Нехай молодые на новом месте хорошо живут, курени поставят, да и скотиной обзаведутся, - думала Софья, - мы с Зыком не сразу поимели всё, что нажили сейчас, лет восемь он мотался по походам, только тогда первый раз добыл богато. А сотником жалованье хорошее стал получать, вот и скопили детям на свадьбу да приданое. А Кирюха хоть и не наш, да всё же наш, такой хороший парень и Наталка будет с им, как за каменной стеной. Девке несладко жилось, одна в доме при трёх братовьях, всё на ней, мать-то пила одно время, да опомнилась хоть, но Бог прибрал… А Наталка и красавица, и хозяйка, и ножкой топнуть может! А Стешка хоть и красива, как лыбёдушка, так вот супротив никогда не скажет мужу… Можа и хорошо это, не ведаю. Я Зыку перечила по молодости, так за косы таскал не раз меня. Ох, балыку  хватит ли, не послать ли к Малинихе за им ешё? Икры вроде хватит, осетров да белуг штук двадцать опростали. А Стеша-то наша ох и хороша, горлица моя милая».
         Софья улыбнулась и бросила очередного почищенного жереха в корыто с водой, а затем взялась чистить чухонь. Впереди были ещё сазаны и три крупные щуки. Стерлядь и белорыбицу почистили младшие дочери, а мальчишки покололи дрова для печи и ушли на выпасы за баранами и бычком. Дело спорилось, невестки принесли овощей, сушёных ягод, варенья, иван-чаю, крапивы, щавеля, зелёного лука и укропа, поставили варить узвар и шулюм. Старшие сыновья должны были принести с охоты фазанов, куропаток и дудаков, а после зарезать несколько гусей. Гостей ожидалось не одна сотня, поэтому нужно было и о столах подумать.
         На следующий день на двор вошёл Ерёма и позвал дядю Зыка. Он сказал ему, что атаман зовёт ставить котлы на майдане да столы принести со всех куреней, чтобы не толкаться на дворе у Зыка, а там гулять свадьбу. Нужно было всю снедь сложить на телеги и пойти на майдан. Зык позвал Кирьяна, Евдокима, кликнул Софью и сказал:
         - На майдане гулять будем. Тащите всё на телеги, пусть тута кто-то остаётся, раз ужо варить стали, а другие пошли там стряпать да варить.
Когда две телеги с продуктами подъехали к майдану, там уже стояло пять больших котлов на треногах, а станичники разводили под ними костры. Савва на телеге поехал обратно забрать остальное, да дровишек прихватить. Кирьян стал помогать здесь, отшучиваясь на уколы казаков, знавших много поговорок и весёлых сказок про молодожёнов. Казаки ставили длинные столы, сколотив по два-три к ряду, а лавки на троих-четверых, чтобы можно было выходить по нужде, плясать или ещё по каким-то надобностям. Подошли засечные сторожа и стали помогать казакам, видя, что дело поставлено на широкую ногу.
         - Ну стражи лесные, чого притопали, давай дары молодым, а то браги не увидать! – шутил горластый казак с топором, ловко ставивший столы.
         - Дары подарим, да где молодые-то у вас? Небось сами бражничать собралися, потому что разбегаться будете на три стороны, а нам соврали про свадьбу! – отвечал ему молодой страж в лихо заломленной шапке и красных сапогах с загнутыми носами.
         - Ты где же сапоги татарские взял, коли в лесу всю орду просидел? – не переставал казак смеяться над сторожем. Тот тоже не лез в карман за словом:
         - Да я выторговал, когда у татарина конь спотыкнулся на засеке. Я его по темечку дубьём, а сапоги впору пришлись да татарин оказался есаул и его к воеводе уташшили, кошель не взял я, вот незадача, но сабельку умыкнул, хороша!
         - Лихой мужик! Давай подмогни, придержи плаху! Как звать тебя?
         - Фролом кличут да прозвище дали Красной, как лапти на сапоги поменял.
         - Да, в степи тебя за татарина станичники примут да стрельнут.
         - Ничаго, я им крикну, что свой, мол…
         Такие разговоры стояли над майданом, где-то хохотали над шутками, где-то зло отвечали, но общая атмосфера была доброй. Сторожа сговорились и притащили две сорокаведерные бочки мёда да бочку вина, которую после бегства орды воеводы дали им за службу. Атаман, увидев бочки на майдане, цыкнул языком и сказал:
         - Ось це дило! А не те думав, лаетеся тута. Голова ваш де? Нехай прийде до мене, треба пожартувати за куриння и землю.
                -------
         Когда бабы накрыли столы белыми скатертями, которые заготовила Софья, выменяв когда-то на пару ковров у купца – армянина, каждый год приезжавшего в Рамонь, праздничное настроение ещё усилилось. Появились ендовы с медовухой и брагой, братины, чарки, кружки. Из сундуков Наталка и Стеша достали красивые тарели и блюда, которые их отцы добыли в походах. Достали и красивые кувшины для вина, а также стеклянные бутыли для горилки. Савва возил посуду, бочки, дрова – всё, что скажут, насвистывая весёлую песню, которую знал с детства. Иногда он перемигивался с Кирьяном, который, то помогал на майдане, то уходил в курень дяди Зыка, где собрались все его сыновья, Евдоким, братья Наталки. Казаки сидели за разговорами, пили чихирь, который привез с Низу Андрей.
         – Вот то чихирь хороший! А наш кислый, винограду солнышка мало, да вымерзает иногда, а тамо теплее, потому виноград в лесу сам растёт дикой, дак и с него чихирь казаки гонят, мёду добавляют, – говорил Андрей, рассказывая о своей поездке, – и мёду разного полно, бортничают много казаки, охотятся в степи, сайгу бьют, косулю, зайца, да птицу по рекам. Курени там все из дуба, тополя, глины да соломы, деревянных целиком правда мало, а ежели ставят, то дубовые из плах и глиной мажут от жары, потом белют. Это тута лесу полно, а там в степи нету. По рекам только. Камни кладут в основу, да из камня погреба делают для вина и припасу. Народу мало пока живёт, вот мы придём, повеселее будет. Атаман на Курман Яре мне гуторил, что удобно тамо жить казакам. С одной стороны – Дон, с другой – Волга, на зенит пойдёшь – Маныч да Терек, ногаи там и черкесы, на Хвалынское море идут те реки, а на закат – Сурожское море да через Керчь – Русское море в туретчину ведёт. Посерёдке получается городок. И зовёт атаман, гуторит, что и домовитых и голутву возьмёт, а то мало людей в том краю православных. Мы станицей придём и встанем на Курман Яре. Войсковой атаман сидит в городке Ебок («Стыдное имя» – в росписях казачьих городков) да в Раздорском городке, дак тамо недалече дойти, если что, на Круг или купить чего, ярмарки бывают, купцы ездят. Казакам наказано на Дону не грабить никого.
         – Верно гутаришь, Андрей! Бывал я там везде, но Курман Яр не слыхал, видать посля меня городок поставили. А Ебок был, как к Азаку (Азову) мы ходили. Там и сидел войсковой атаман. А Стыдное имя дьяки написали, чтоб Ебок не писать, мол, царю да боярам  невместно такое читать в грамотах и росписях, – добавил дядя Зык. – Городок тот зовут так, потому что многих тамо провинившихся е….., не по настоящему, а словом да нагайкой!
         Казаки засмеялись и некоторое время обсуждали этот рассказ.
         – Держать я никого не держу, но чтобы хоть один из сынов тута остался, хочу. Мне туды - сюды бегать ужо неохота, шестой десяток никак разменял ужо два года. А вы ступайте с Богом, обоснуйтесь да от поганых держите границу. Можно зипунов где взять, тамо сами поглядите, тока прошу, не лезьте на рожон, спокойно воюйте, коли придёт пора. Можно ведь идти по Дону, да будет это долгонько. Да и стругов нет у нас, а на лодках коней не увезёшь. Так, с обозом за дюжину дён можно дойти, а по реке дён двадцать идти с гаком. Дон-батюшка тута на юг, потом – на восток, потом опять на юг заворачивает до перелазу волжского, а там и на Азов ишо, на закат, значит,  вёрст триста с гаком, – закончил речь сотник.
         - Я, батько, с тобой останусь, пусть идут малые! – сказал вдруг старший сын Василий, - коли бояре с воеводами напирать будут, тогда уйду на Низ.
         - Ладно, сыне, мне радость большая, шо ты так решил, да и бабе твоей с детишкам куды мотаться по белу-свету? Опять вона брюхатая ходит и слава Богу!
         В беседницу, где сидели казаки, вошла Софья. Хотя все её звали тётка София, бабы дали ей прозвище Зыкова и за глаза так и прозывали. Дядя Зык глянул на жену и понял, что пора на майдан.
         - Казаки, зовут нас, на майдане всё готово, да и молодые принарядились поди. Идём, только помогите взять ишо кое-чего.
         - Давай, матушка, пособим, говори, что брать, - сказал старший сын и первым вышел из беседницы. Дядя Зык постоял, подумал, а потом кликнул Кирьяна и Евдокима. – Слухайте, сынки, давай мы вас обрядим маленько побогаче. Заходи сюды, к сундуку.
         Кирьян хотел было отказаться, но Зык настойчиво позвал его и зятя в другую комнату – спальню. Зык раскрыл сундук, в котором лежала его одежда. Он стал перебирать вещи, а потом вытащил вышитую белую рубаху и ярко-синий кафтан на золотых застёжках. Потом красную рубаху, коричневый зипун и зелёный кафтан. Тут же появились новые синие шаровары с красными полосками  и белая овечья папаха, а также польская шапка с пером. Затем кожаные штаны и другие вещи. Из другого сундука Зык достал две пары вышитых сапог без каблуков на тонкой подошве. Были здесь и длинные кушаки разных цветов.
         - Давайте, наденьте, по росту вам это всё. Да себе оставьте потом. Ишо будут праздники у вас. Сабли тож могу дать, а можете и свои взять. А я пока гляну, как там сыны управились.
         Когда молодые казаки вышли в новых одеждах, видевшие это сыновья Зыка аж присвистнули и кто-то сказал:
         - Да енто не наши, смотри какие гарные хлопцы, видать заезжие багланы.
         Все захохотали и стали разглядывать молодых. Дядя Зык тоже надел красивый кафтан, шапку, самую любимую саблю и крикнул:
         - Ну-ка станичники, пошли погуляем!
         В этот момент из куреня Наталки вышли обе невесты. Им подкатили телегу, застланную коврами и усыпанную цветочными лепестками, за которыми ходили казачата из городка, принеся несколько охапок цветов. Казаки дождались, пока невесты поравняются с ними и верхами поехали за телегой, перешучиваясь друг с другом. Потом Андрей запел песню:
            Пора молодцу жениться,
            Пора молодцу жениться,
            Пора молодцу жениться,
            Пора ехать со двора…
         Все сопровождающие молодых, подпевали. Только женихи молчали, поглядывая на своих суженых, одетых в красивые сарафаны, увешанные монистами, с белыми прозрачными фатами на голове, украшенными цветами и причудливыми заморскими заколками. Фата у девушек держалась на позолоченных ободках с росписью. На каждом ободке она была разная, у Стеши – арабская, у Наталки – персидская. На ножках молодок были сафьяновые сапожки с вышивкой и блестящими камешками. Невесты, улыбаясь и отводя скромно глаза, наполненные счастьем, ехали на майдан, где их уже ждали почти все жители Рамони, казаки, казачки, дети, сторожа с семьями и одинокие засечные стражи. Два десятка подружек, сёстры, певуньи и плясуньи окружали телегу с невестами. Только старики да убогие, которые встать не могли, оставались дома, но и таким всегда приносили гостинцы со свадеб и других торжеств. Навстречу молодым шли наряженные казачки с песней:
             А кто ж у нас ранёшенько на дворе,
             А кто ж у нас ранёшенько на дворе,
             Щекотала ласточка на заре,
             Щекотала ласточка на заре.
         Некоторые казаки, уже принявшие вдосталь хмельного, принялись отплясывать перед молодыми. Их стали распихивать братья Наталки и Стеши, покрикивая:
         - Не замай, ярыга, а не то получишь нагайкой по заднице!
         Им отвечали:
         - А выкуп за проход к майдану дашь, тогда и пропустим!
         Дядя Зык выехал вперёд и крикнул:
         - Держи выкуп, станичники!
         Он бросил горсть монет прямо в танцующих и поющих, но они не стали их собирать, потому что это делали ребятишки после прохода молодых. Танцующие разошлись по сторонам и крича молодым поздравления, пошли следом за ними. Столы на майдане стояли в виде буквы «П». По центру должны были сидеть женихи, невесты и дружки, а по сторонам рядом с ними – родители и родня. Далее – все остальные гости. В дружках у Кирьяна был, конечно, Еремей, а у Евдокима – Сысой, прозванный лысым за раннюю лысину. Так и звали его Сысой Лысой, но парень не обижался, будучи добрым и покладистым, хотя в бою спуску ворогам не давал никогда. Пока хозяева и гости рассаживались по местам да наполняли чарки, кто-то на дальнем конце стола запел походную строевую песню:
          Ой, из-за лесу да лесу копия мечей,;          Едет сотня казаков-лихачей,;          Э-эй-эй-эй, живо, не робей!;          Едет сотня казаков-лихачей.
          Ой, перед сотней есаул, ой, молодой.;          Он скомандывал: «Ребята, все за мной!».;          Э-эй-эй-эй, живо, не робей!;          Он скомандывал: «Ребята, все за мной!».
         Атаман встал, огляделся, дождался, пока за столами затихли гости и сказал:
         - Ось и час прийшов молодим кохатися та одружитися, а нам – людям похилого вику з землею – матінкою риднитися. Випьемо козаки та козачки, та гости дороги, та сусиди дружни за молодих, яких у нас седня аж четверо! Нехай дружно и по любови живуть та диток ростять, але и козацькой справи не забувають!
         Атаман отхлебнул из чарки и крикнул:
         - А питво-то гирко!
         Со всех сторон грянуло:
         - Горько! Горько! Горько!
         Обе пары встали и поцеловались под свист и улулюканье казаков, крики казачек и смех детворы, окружившей столы в ожидании гостинцев. Началась гульба.
         Как описать казачью свадьбу? Надо только быть там и следить за всем, что происходит в разных местах. Казаки пили, кричали «Горько!», спорили, рассказывали друг другу были и небылицы, смеялись и плакали. Казачки успевали и чарку пригубить и блюдо поменять, и на своего казака матюкнуться, чтобы меньше пил, и детям со стола что-нибудь отдать на гостинцы, и перекусить тем, что было на столе, и сплясать, и спеть.    Молодёжь присматривалась друг к дружке, парни подмигивали девушкам, а те демонстративно отворачивались, играя в недоступность, но украдкой посматривали, кто это с ними заигрывает. Ребятня была тут же, потому что знала, что здесь будет сытно, вкусно и весело. После долгого сиденья за столами, казаки и казачки разохотились на пляски, а сыграть пришли сторожа с инструментами: гармошкой, парой балалаек, рожками и свирелями да барабаном и бубном. Нашлись и умельцы в пляске крутить саблями и кинжалами, но так как они были пьяны, атаман наказал убрать оружие.
         Песни и пляски длились до ночи, когда молодые ушли почивать, а гости остались ждать, как утром простыни вывесят с кровью. Это значило -  совершилось! Значит, жизнь семейная началась. По закону, если не было простыни или не было крови на ней, мазали дёгтем ворота, и это считалось наибольшим позором для казачки и её семьи. Но мать или бабка часто давали новобрачной склянку или кожаный мешочек с куриной или свиной кровью, чтобы можно было избежать неприятностей в случае отсутствия своей крови на простыне. Возле спальни Наталки и Кирьяна сидели и тихо пели песни три пожилых казачки, а возле спальни Стеши и Евдокима – ещё три женщины, которые обязаны были слушать и смотреть, всё ли идёт по старинному обряду. К утру все бабки и тётки заснули и даже то, что Кирьян выходил за водой с ковшом, их не разбудило. Утром казачки стали подходить к воротам, на которых висели простыни с пятнами крови, а бабы весело пели:
          Трава, моя травушка, трава зеленая,
          Как по этой травушке хожу не нахожуся.
          Как по этой травушке хожу не нахожуся,
          Кого верно люблю (да не налюблюся), того здеся нету.
         И веселие снова покатилось по городку. На майдане тоже пели свадебную казаки и казачки:
           Земляничка – ягодка во бору родилася.
           Вот, вот, вот и я, вот и милая моя,
           Вот, вот, вот и я, вот и милая моя.
         Свадьба игралась иногда неделю, иногда и больше. Главная забота атамана в эти дни – чтобы не было драк и никто оружием не баловался. Для того Битюг взял молодых казачков лет по четырнадцати – пятнадцати и дал им приказ – смотреть, где казаки или стражи драться почнут, кликать его, сотников, есаулов или самим разнять. А где оружные биться зачнут – бить в било по городку, чтобы тревогу поднять. Но в городке всё было если не спокойно, то вполне подходяще для свадьбы. Казаки и сторожа гуляли, угощали друг друга, а где и бывали стычки, молодёжь их растаскивала да атаману доносила. Три дня на майдане стояли столы и каждый мог приходить, когда хотел, выпит и закусить, да песни попеть, сплясать или посмотреть, как другие пляшут. Подружки Наталки и Стеши резвились здесь боле всех. А молодые казаки присматривали себе пары. Старики гуторили за чаркой о прошлом и будущем, а дозорщики, как обычно сменяли друг друга и ходили в степь, взяв меха с медовухой или чихирём для опохмелки. На степном просторе и ветрах головы казаков быстро прочищались и тогда они пели песню:
           Ай, у молодца голова болит,;           У залетного да болит буйная.
           А и чем лечить да будем голову?
           Повязать её да алляным платком.
                -------
         Молодые в эти дни успели попировать и принять подарки, а также намиловаться вдоволь, познавая все тайные стороны друг друга. У Наталки и Стеши глаза стали с паволокой, но в них то и дело проблескивали искорки, говорящие о том, что девушки стали женщинами, жонками, как их называли казаки. А вчерашние парубки стали мужчинами и вели себя соответственно, важно и спокойно. Кирьяну и Евдокиму пришлось выпить со всеми казаками и большей частью стражей засечных. Нельзя было не уважить атамана с засечным головой, есаулов и сотников, десятников и рядовых станичников.    Поэтому на четвёртый день молодые мужья решили выехать на охоту, чтобы протрезвиться и отдышаться от свадебного праздника. Наталка и Стеша напросились с ними, собрав с собой провизию и питьё на два дня. Никому не сказав об отъезде на охоту, они огорошили этим дядю Зыка, собиравшегося в последний раз в дозор с тремя десятками из его сотни. Они уходили на неделю рано утром и увидели, как Кирьян и Евдоким с жонками выезжают верхом в сторону реки Воронеж.
         - Куды собралися в рань такую? – спросил сотник у молодых.
         - Поохотимся малость, а то ужо пить не лезет, батько, - весело ответил Кирьян, хотя голова болела, и во рту было сухо, как в пустыне.
         - Завтра к вечеру вернёмся, - сказал Евдоким, - до бору съездим, дичину посмотрим да порыбалим.
         - Ну с Богом, раз так! – дядя Зык перекрестил детей и отправился седлать коня.
         Небольшой отряд из двух новых семей двинулся к реке, чтобы переплыть на ту сторону, где стоял красивый Усманский бор. Переправа прошла без происшествий и следующие два дня казаки охотились и рыбачили, купались в холодной уже реке, грелись у костра и рядом с горячими жёнами в шалашах. Вернувшись в городок, они увидали, что некоторые станичники ещё ходили в добром подпитии, но майдан уже был чист, а большинство казаков и стражей ушли на службу в степи и леса Большой засечной линии. Молодым пора было собираться в дальнюю дорогу на Курман Яр, чтобы до дождей и осенней распутицы добраться до места и успеть поставить курени из дуба на каменном основании или хотя бы хаты с печами, чтобы перезимовать.
         Получив грамоты от Матвея Битюга, поговорив на прощание с Ерёмой, который решил пока остаться при атамане, полюбившего парня, как сына, Кирьян пообещал давать знать о себе через гонцов. Собрав скарб на телеги, попрощавшись с родными и друзьями, станичники снарядили обоз, который  двинулся в начале хмурня (сентября) в южную сторону. Дядя Зык, Гирей, Илья и ещё несколько казаков из их сотни, проводили обоз юго-восточнее Воронежа и пожелав доброго пути, отправились нести свою службу. Казакам не пристало плакать, но многие украдкой утирали слёзы, понимая, что могут больше не встретиться со своими братками. Дядя Зык подарил Евдокиму жеребца с седлом и сбруей и турецкую саблю, а Кирьяну досталась сабля из булата в ножнах, отделанных каменьями и позолоченной рукоятью. Кирьян не любил долгих расставаний, обнял Зыка и просто сказал:
         - Будь здоров, батько! Спасибо тебе за всё! Даст Бог, свидимся!
         - Ступайте с Богом, сынки! Молить за вас буду! – сказал Зык, пряча заплаканные глаза. Наталка простилась с братом, оставшимся на службе, а Стеша никак не могла унять рыдания после прощания с матерью и младшими братьями и сёстрами. Чтобы успокоить жену, Евдоким сказал ей:
         - Стешка, ей Богу, не навек расстаёсся, внуков привезёшь в гости. Нам ходу будет 10 дней и всё! А верхами так пять-шесть дён. Чо реветь? Увидимся не раз ишо!
                -------
          Обоз пошёл шляхом, идущим прямо в Черкасск, но на Курман Яр нужно было повернуть на юго-восток. Кирьян попросил Ерёму нарисовать карту на куске пергамента, и эта карта была сейчас путеводителем для полутора сотен людей, шедших в поисках лучшей жизни и счастья в неизведанные для края. Три десятка казаков, которые были налегке, взяв с собой только одного запасного коня с поклажей, ушли вперёд, пообещав предупредить, если наткнуться на кочевников, а домовитые с родственниками шли медленно рядом со своими телегами и бедарками, на которых ехали жонки и дети. Наталка со Стешей ехали то верхами, то на телегах, а мужья постоянно были  в седле, сменяя друг друга в дозорах. Останавливались только вечерами, разбивали бивуак, варили шулюм или уху, спали, а с утра затемно двигались дальше, проходя за день по 40-50 вёрст.
         Обоз был из сорока телег да с ним шёл табун из полусотни лошадей, кроме тех, на которых ехали казаки. Скота брать не стали, кроме нескольких баранов, боясь падежа, осенней бескормицы и медленного движения, и надеясь купить скот на месте. Лошади кормились в степи. В пути пришлось самим чинить телеги, не выдерживающие бездорожья. Но путешественникам повезло с погодой, стояло бабье лето, и дождей не было почти три недели.    Сначала станица прошла городок Лиски, потом дорога лежала на восток до городка Калач на речке Толучеевке. Там повернули на Вежки (Вешки – Вёшенская), переправились через обмелевший Дон и пошли на юг по старому шляху, по которому ходили кочевые орды «из покон веков».
         Это была та самая Дикая степь, которой на Руси пугали детей, а казаки стояли неким заслоном от неё. Теперь Кирьян и все его попутчики видели и узнали, что такое степь во всей своей природной красоте, широте и в то же время – опасности и тревоге. Путники встречали много диких животных: сайгаков, косуль, волков, лис, а однажды увидели тура, выходящего из леса.    Бык был такой большой и красивый, что все, без исключения путешественники, почувствовали его природную мощь. Кто-то предложил поохотиться на быка, но Кирьян сказал:
         – Он нам на удачу попался, а снеди у нас хватает. Пусть гуляет да телух своих покрывает. Успеем поохотиться, эта земля теперь нашей будет, где хошь охотиться мочно.
         Городков в Дикой степи почти не было и обоз двигался по абсолютно неосвоенной территории, не считая прохождения по этим местам время от времени каким – нибудь племенем ногаев, татар, аланов или других народов, использовавших эти бескрайние просторы, как пастбища. Казаки шли, разговаривали между собой, иногда пели песни, кто какие знал. Особо Кирьяну и другим станичникам понравилась песня, которую пели Стеша с Наталкой:
           Как со славной со восточной со сторонушки,
           Протекала быстрая речушка, славный тихий Дон;
           Он прорыл, прокопал, младец, горы крутые,
           А по правую по сторонушку леса тёмные,
           Как да по левую сторонушку луга зеленые.
           На Дону-то все живут, братцы, люди вольные,
           Люди вольные живут, братцы, донские казаки,
           Донские казаки живут, братцы, все охотнички.
         Эту песню Стеша услышала от своей бабки – горянки. А Евдоким тоже оказался певуном и знал немало песен. По сердцу Кирюхе пришлась такая:
            На стружках сидят гребцы, удалые молодцы,
            Удалые молодцы - все донские казаки,
            Донские, гребенские, запорожские.
            На них шапочки собольи, верхи - бархатные,
            Пестрядинные рубашки с золотым галуном,
            Астрахански кушаки полушелковые,
            С зачесами чулочки да все гарусные,
          Зелен-сафьян сапожки, кривые каблуки.               
     Только два раза обоз встретил зимовья на реке Чёрной и на реке Гнилой, хотя они и не знали этих названий. Один раз путники увидели три избушки на реке Россошь, в которых никого не нашли и решили переночевать там. Тут же казаки хотели и помыться, чему особенно обрадовались жонки. Одна из избушек была банькой. Казаки нарубили дров, вода была рядом, её налили в бочку, стоявшую тут же, и принесли ещё вёдер десять. В баньке был двухведерный чан, под которым развели огонь и скоро начали мыться по очереди, добавляя воды в чан и бочку. Мылись допоздна, а потом долго ещё сидели у костра, вечеряли и рассказывали сказки и былины. Вспомнили и Илью Муромца, и Добрыню Никитича, и Евпатия Коловрата, и Тугарина Змеевича, и Соловья Разбойника. Слушая сказки, Кирьян думал о своём: как они будут жить с Наталкой, много ли лет Господь отпустит, сколько детей у них будет. Наталка немного приболела в дороге, молодой муж сильно переживал за жену и всё время ехал рядом с телегой, на которой она лежала под двумя тулупами, сам готовил ей отвар от кашля и соплей, проверял горячий ли лоб у неё. Но сейчас, после баньки, она словно ожила и выпив горячего узвару с листьями смородины и малины, сидела рядышком, поглядывая влюблёнными глазами на мужа. Молодая женщина мечтала о большой семье и счастливой жизни, верила Кирьяну и знала, что за ним будет, как за каменной стеной.
         – Знаешь, – сказал Кирьян, приобняв жену и поправив на её плечах полушубок, спасавший от вечерней прохлады, – я когда в Крыму был, видел бухту волшебную у Корсуня, где князь Владимир крещение принял и Русь потом крестил. Смотрел я на воду, небо, горы и вдруг гулюшка откуда-то рядом села. Беленькая, воркочет что-то, а я и не знаю, что делать. И меня, как будто стрельнуло в сердце… понял, что это ты обо мне думаешь и молишься. А гулюшка – это весточка от тебя вроде. Так мне хорошо стало тогда, хоть кричи и песни пой!
         – Было, милый, вспоминала я тебя и молилась, да однажды прямо Богородицу просила слёзно даровать тебе жизнь и вернуть в Рамонь. Вот и прилетела к тебе гулюшка с вестью от меня, – сказала Наталка, с грустью глядя в огонь костра. Кирьян сильнее обнял жену и подумал: «Как бы ни сложилось, буду верным и добрым мужем, всё для неё сделаю!»
         Утром к ним подъехали два казака, по виду – днепровские черкасы с оселедцами, но в татарской одежде, сказав, что они поставили тут зимовье и скоро сюда придут их станичники. Кирьян пытался заплатить казакам за ночлег, но они отказались, дав понять, что в степи каждый может рассчитывать на ночлег, если он пришёл, как гость. Справившись, как дойти до Раздорского городка и Курман Яра, Кирьян спросил, как зовут это место. Ему ответили, что зовут место Черкасским, по прозвищу одного из казаков.
         Обоз двинулся дальше. Казаки охотились, а на бивуаках рыбачили. С собой в обозе везли пшено, овёс, гречиху, лук, капусту свежую и квашеную, репу, редьку, сушёные ягоды и грибы, вяленую и сушёную рыбу, солёную баранину, сало, ржаную муку. Куры, которых взяли с собой, в дороге отказались нестись и пошли на шулюм. Съели в дороге и всех баранов. Поисками еды также занимались мальчишки, шнырявшие во время стоянок по окрестностям, находившие в перелесках и долинах рек ягоды, грибы, травы для узвару, а также поднимавшие рябчиков, куропаток, фазанов и дудаков. Бивуаки обозники ставили в укромных лесистых местах возле рек и высылали дозоры смотреть округу.
         Не раз за время похода дозорные видели верховых, похожих на ногаев, но те побоялись подойти к хорошо вооружённому обозу. Скорее всего, это были ватажники, искавшие на шляхе лёгкой добычи. В те времена на Диком поле базировались сотни ватаг, состоящих из разного рода лихих людей: беглых холопов, разбойников, воров, убийц, клятвопреступников, дизертиров.    Можно сказать, что это тоже были казаки, только не подчинявшиеся атаманам на Дону, а имевшие своих лидеров. Таких казаков на Руси называли «свои поганые», имея в виду, что ватажники были порой, хуже татей из татар, ногаев, клмыков, турок, черкас. Станичники с Нижнего, Среднего и Верхнего Дона, имевшие службу, а также традиционные ценности и устройство быта, не признавали ватажников за казаков, стараясь искоренить эту заразу в своих краях, потому что сами страдали от их набегов и грабежей на шляхах.
         Наши путешественники могли ответить разбойникам из полусотни пищалей, двух фальконетов и сотни пистолей, поэтому небольших вражеских отрядов они не боялись, надеясь сделать быстро гуляй-город из телег и держать оборону. Да и в пики сходить могли бы хоть на сотню ворогов.
Приближаясь к Нижнему Дону, путешественники стали встречать казачьи разъезды и дозоры, справляющиеся о цели прибытия обоза. Кирьян и Евдоким, как и другие казаки объясняли станичникам, что идут с Большой засечной линии на Курман Яр, имея атаманские грамоты. Станичники показывали ближнюю дорогу и уходили в степь, а обоз продолжал двигаться, приближаясь к цели своего путешествия.
         Чтобы получить разрешение поставить станицу на Курман Яре, где веками татары поклонялись своим богам и приносили жертвы, нужно было получить «добро» на это у войскового атамана в городке Ебок (Стыдное имя), как его называли казаки. Он находился в полусотне вёрст от Азова, где река Аксай впадает в Дон. Позже главным городком стал Раздорский или Раздоры, а затем ставка переехала в Черкасск. Кирьян и его спутники узнали от дозорных, что недавно здесь прошли турки и татары, превратив многие городки и займища в пепел, и уведшие в полон более сотни казаков. В этом же году от московского государя приходил воевода боярин Хрущёв с грамотой о росписи всех вольных казаков. Но ему вежливо указали: «пошёл вон!», отобрав подарки и оружие.
 
                Историческая справка

         В грамоте 1592 года было предложение донским казакам принять себе "в головы" присланного из Москвы сына боярского Петра Хрущова, который должен был руководить казаками, находясь на Дону "в Раздорех, в котором месте пригоже", то есть в одном из главных городков донских казаков. Хорошо понимая, что это поставило бы их в зависимость от Москвы, казаки отказались от этого предложения и заявили послу Г. Нащокину: "А голов у нас не бывало, служивали своими головами, и ныне деи ради государю служить своими головами, а не с Петром". По сообщению посла Нащокина, казаки держались по отношению к нему подчеркнуто независимо, приходили с оружием и говорили ему "с великим шумом". При нем, как писал посол, они "хотели... в воду посадить" атамана Вышату Васильева за то, что "он... государю служит, а им недоброхотает".               
         Нащёкин писал и жаловался из Азова в Москву: «Казаки Станиц низовых силою отняли у меня дары Государевы, не хотели без окупа выдать мне взятых ими в плен Султанского Чауша с шестью Черкесскими Князьями и с досады одному из них отсекли руку, вопя на шумной сходке: «Мы верны Царю Белому, но кого берем саблею, того не освобождаем даром!».                Царь справедливо раздраженный сим своевольством и дерзостью, послал на Дон Войсковому Атаману Степану Ершову и Казакам верховым и низовым грамоту в которой писал: «По получении сей грамоты, сославшись, с Азовцами немедленно помиритесь, хотя 6ы вам и досада какая от Азова произошла; помирившись же, отнюдь в море на грабеж не ходите, и тем Нас с Турецким Султаном не ссорьте. Послушаетесь, тем службу свою прямую Нам покажете и жалованья Нашего не лишитесь; не послушаетесь, навсегда лишим вас и жалованья и милости Своей».
         В 1592 году в Москве некий Хлопка Косолап объявил себя защитником крестьян, особенно терпевших от насилий и притеснений Годунова и покровительства с его стороны таким же притеснениям от помещиков, и поднял восстание, но был разбит царскими войсками, после чего с многими сообщниками бежал на Дон и присоединился к казачеству.
         Евграф Савельев. «Донские казаки во второй половине XVI века».
         Заботу о показе грамот войсковому атаману через кошевого атамана казаки хотели выполнить позже, главное - успеть поставить курени или хаты до холодов. В то время особо никто не следил за тем, где и когда устраивались становища, заимки, зимовья, станицы, хутора. Было хорошо известно только о городках и ближних слободках, а где и кто ставит избы или курени, узнавали гораздо позднее. Так происходило, потому что земли вокруг городков принадлежали казачьей старшине, а в Диком поле земля была ничьей, пока не образовались границы Войска Донского в XVIII веке. Городки и станицы строились вдоль рек, а Дикая степь так и была по-настоящему дикой ещё долгие десятилетия, потому что на эту огромную территорию, изобилующую реками, лесами, плодородными землями, зверем и птицей, претендовали наряду с Московским царством – Крымское ханство, Османская империя, ногаи, черкесы и другие страны и народы.
         Беглые холопы и преступники ставили зимовья в укромных местах, о которых даже местные казаки не сразу узнавали. Они питались тем, что можно было поймать в степи, в реке или ходили ватагами на разбой, иногда даже против казаков. Переселенцы, собиравшиеся заниматься земледелием, часто не находили поддержки у коренных низовых станичников, результатом чего были враждебные действия против них. Когда перемещались казачьи станицы и хотели встать на новых местах, этому никто не препятствовал, если только земля была свободной. В описываемое время среднее течение Дона было мало заселено, здесь было несколько городков, среди которых и поселение в урочище Курман Яр из нескольких изб, ставшее началом для двух больших станиц – Верхне-Курманъярской и Нижне-Курманъярской, расположенных на разных берегах Дона.
         И вот опять путникам показался Дон-батюшка. Скитальцы прошли уже более пятисот вёрст и уставшие спустились к воде, расседлали и распрягли коней, поставили шалаши и навесы, стали готовить шулюм в большом котле. Казалось, что вокруг дикие места, потому что, кроме слабо видимого шляха и такой же дороги, протоптанной в высокой траве вдоль реки, не было заметно следов человеческого присутствия. Где точно они находились, казаки пока не знали, нужно было отправить дозор вдоль реки вниз и вверх, чтобы встретить местных казаков или увидеть городок. Кирьяну и его спутникам повезло, потому что обоз приехал в место, бывшее всего в двух верстах от Курман Яра, и дозорные оттуда, скакавшие в сторону Раздоров, через некоторое время увидели вновь прибывших на берегу Дона. Дозор подъехал к незнакомцам, разбившим стан на берегу и старший крикнул:
         – Кто таковы? Откеда? Какого юрта?
         Савва, стоявший ближе всех, крикнул:
         – С Рамони да Воронежу идём на Курман Яр, тамо наши казаки ужо должны быть. Мы с городовых, на засечной линии служили.
         – А шо с бабами приехали, у нас баб не держат.
         – Были бабы, вот и приехали, да наши бабы иного казака за пояс заткнут! – крикнул, подойдя к обрыву Кирьян. Рядом были Евдоким, Андрей и братья Стеши, а потом подошли остальные казаки числом более пяти десятков. Дозорные о чём-то поговорили и старший крикнул:
         – Снимайтеь, тута рядом, дойдёте быстро! Прямо по реке вверх две версты, тамо увидите курени да хаты. А ваши уж неделю строятся да вас дожидают. Заправляет там Никита Глык.
         – То станичник наш, ушёл с первой станицей, а мы обозом тащились.
         – Езжайте в городок, отдохнёте с дороги! Там и баня есть у нас.
         – За приглашение спасибо! Собираемся, браты!
         Обоз быстро собрали, запрягли и оседлали коней, после чего пошли к месту. На въезде в маленький городок, за рвом, валом и плетнём с колючками поверху виднелись несколько куреней да десяток хаток-полуземлянок. В самом конце улицы, с одной стороны которой стояли курени, а на другой не было ничего, обозники увидели своих казаков, клавших камни в основание пяти новых куреней. Они услышали топот копыт и скрип телег, побросали свою работу и пошли навстречу обозу, радостно приветствуя прибывших. Кирьян и Наталка шли рядом возле Черныша, держа его за узду, другие станичники тоже вели коней в поводу. С телег соскочили жонки и дети, кроме самых маленьких. Казаки собрались в кружок, приветствуя друг друга. Больше всех радовался Никита, который стал сразу рассказывать о здешних и дальних делах:
         – Наконец-то приехали! Я каждый раз наказываю дозорщикам, штоб глядели в степи да по реке, где можа наши идуть. А мы приехали да к атаману сразу, он грамоты глянул, говорит, ставьте курени, а все придут, на круге решим, как жить далее. Вас, мол, больше, чем нас тута, станицу поставим, землю казакам дадим, заживём! Да в степи тихо, не стали вертаться вас шукать, а не то разминулись бы где. А тута всякой твари по паре, и с Вежек, и с черкас, и с хохлов полтавских, и с татар, и с калмыков люди. Ногаи ходют, торгуют коней за оружие да огневой припас. Да низовые городки татары пожгли. Надо надолбы поставить на валу. Баб тута совсем нема, одни казаки, но хотят баб привесть в полону себе. Да наши девки подрастут, у кого есть и будут казачки. В Раздорах ярманки бывают по воскресеньям, когда войны нету, да ишо выше городки есть, тамо с Волги народец приходит с товаром, армяне, жиды, татары да туркмены, мордва есть, а за Волгой на Яике казаки живут, там Сибирь далее, куды атаман Ермак Тимофеич с Ванькой Кольцом ходил и Грозному царю Сибирь подарил, хана Кучумку разбил и городки поставил, а царь стрельцов туды отправил да казаков ишо. И мы можем сходить, мягкой рухляди набрать. Давай, браты, ставь шатры пока, да шулюм у нас кипит, охотились вчерась. Повечеряем да погутарим. Есть медовуха али чихирь? Я бы и горилки выпил. А тут вот до вала можно курени ставить, чтоб всем вместе жить. Место красиво, лепота, и лес и степь, и река, и яры вона какие. Татарва тута своим идолищам молилась ране. А будет у нас поп, мы церкву поставим. А ужо завтра к атаману Гавриле Стародубу явимся все, он ушёл в городок Ебок до войсковой старшины вчерась. Через пять дён вернётся. Тута поганые ни с какой стороны не придут, а по весне, гутарят, остров становится и на лодке тока плыть. Да курганы кругом да кучугуры, с любого смотреть мочно на тридесять вёрст. И дорога тут прямая на Азов турский да городки большие Раздоры, Черкасск, ишо Кагальницкий и Монастырский, а с Воронежа, как вы ехали, так и с Московии все едут. Атаман гутарил, ставить дозоры и смотреть этот шлях нам, да тут корчму поставят на постоялом дворе и конюшню, гонцам лошадей менять.
         Кирьян с казаками слушал Никиту, и ему нравилось всё, что он говорил. Теперь это их городок, их станица, их мир, их жизнь, здесь будет корень рода! Рядом были люди, с которыми Кирюха прошёл огонь и воду, рядом была любимая, к которой он стремился, вырвавшись из каторжного ада. Он знал, что нужно делать и как жить по чести и совести. Он не боялся ни трудов, ни войны, ни любых невзгод. Наталка, почувствовав настроение мужа, прильнула к его плечу и слушала десятника Глыка, любуясь обоими казаками и зная, что они защитят и дом, и семью, и землю, которую они выбрали своей новой Родиной.
         Но потомки Кирьяна опять захотят пойти по долгим путям-дорогам будущей России, пронеся родовую память о пращурах через века.

                Конец первой части.