Ветры русских просторов ч. II

               
                Часть II

                Сотниковы

        «Хлебушко – пирогу дедушко!»

                Глава I

         «За всё благо пьёт отвага»

          В солнечный зимний день в середине студня (декабря) 1604 (7113 от сотворения мира) года сотник Нижнекурмоярского юрта Войска Донского Кирьян, с прозвищем Ведьмедь за огромную физическую силу и жёсткий характер, зашёл к атаману Гавриле Стародубу по его просьбе. Гаврила сильно сдал со времени их знакомства тринадцать лет назад и сейчас, полулёжа на широкой деревянной лавке, накрытой коврами и овечьими шкурами, попыхивал люлькой, иногда кашляя и матерясь вполголоса. Гаврилу уже несколько лет выбирали атаманом на круге, но сил становилось всё меньше. Он давно не ходил в дальние походы и даже перестал пить хмельное, потому что его не принимал его желудок, часто сильно болевший. Но все знали, что лучше, чем атаман Стародуб никто не разберёт казачьи споры, никто правильней не поделит добычу и никто так не заботится о городке, земле для выпасов, огородов, садов, виноградников.
          Все хозяйственные вопросы решал только атаман, а военную часть своей службы он давно отдал в руки самого боевого казака, а теперь вот и сотника – Кирьяна Ведьмедя. Чин сотника Кирьян Иваныч получил за походы к Азову, Ени-Кале (Керчь) и Дербенту, а также за дела на Волге и в Ногайской орде, откуда его сотня привела два года назад табун из тысячи лошадей. Были и другие походы: в 1598 году – в Москву, к царю Борису, который долго разговаривал с казаками, и пообещал дать хорошее жалование за охрану южных рубежей, а часть этого жалования станица привезла сразу. Но тон Годунова сразу не понравился станичникам, так как в нём сквозило стремление подчинить своей власти казачество, либо раздавить его любым возможным способом. Ходили казаки Кирьяна и на Перекоп за скотом и табунами крымского хана и его мурз. Были на Тереке, Куме и Маныче для оказания поддержки терским и гребенским казакам против немирных горцев; ходили на реку Къобхан (Кубань), где Кирьяна поразили богатейшие степи и лесистые предгорья, за которыми высились белые пики гор Кау каза (Кавказа).
        Войсковая старшина в Раздорском городке, получив значительную долю добычи от походов Кирьяна Ведмедя, отправила атамана Бренка Задорожного в Нижне-Курманъярский городок с атаманской грамотой, утвердившей звание сотника от имени Войсковой старшины перед казаками, давно уже выбравшими Кирьяна своим командиром. А теперь Гавриле Стародубу нужно было сказать Кирьяну, что гонец с Раздоров зовёт его на круг, где обсудят, поддержать ли Лжедмитрия на Москве, где началась «великая замятня» из-за четырёхлетнего голода, последней каплей которого стало прошедшее лето, когда реки освободились ото льда в июне, а в августе уже лёг снег.
         На Дону казаки тоже почувствовали природные катаклизмы начала XVII века, потому что у многих станичников вымерзли виноградники, огороды и сады. Конечно, они не знали о мощнейшем извержении вулкана в Перу, которое привело к таким последствиям на всей территории планеты. Хлебного жалования на Дону не видели с 1600 года. Пчёлы почти вымерли, как и животные от бескормицы в лесах и степях, а на больших и малых шляхах разбойники ловили путников и съедали их. Казаки справлялись с голодом за счёт рыбалки, охоты и припасов, оставшихся после походов: орехов, сухофруктов, специй, разной муки, привезённой из южных стран. Но все припасы когда-то заканчиваются, и многие станичники пошли служить новым хозяевам, объявившимся в Московии, а в городках производили натуральный обмен с редкими теперь купцами, торгующими хлебом, отдавая за бесценок коней, меха, осетрину, икру, оружие и другие вещи, которыми были богаты казаки.
                -------
         В Московии творилось то же самое, если не хуже. Там на слуху у всех были случаи, когда родители съедали своих детей. Несмотря на то, что Борис Годунов в 1601 году отворил царские закрома, несколько неурожайных лет привели к повсеместному голоду, результатом которого стал каннибализм, безвластие, массовые народные выступления против Годуновых, бегство людей в южные земли, а также появление нескольких самозванцев под именем убитого в Угличе царевича Дмитрия – сына Иоанна IV. Первый Лжедмитрий, вошедший в историю, как поп-расстрига Григорий Отрепьев, якобы служивший когда-то при патриархе Иове писарем, стал фетишем для многих русских людей, поверивших в легенду о спасении царевича Дмитрия. Самозванца поддержала польская шляхта во главе с Мнишеком и Вишневецким, католическая церковь, а также запорожские казаки, среди которых Отрепьев провёл немало времени, обучаясь военному делу. Его также признала своим сыном и Мария Нагая – жена Иоанна Грозного, заключённая в монастырь.
          Запах Смуты витал в воздухе! Это понимали власти Московии, царь Борис и его окружение, купечество, дворяне и крестьяне, а также стрельцы, казаки и засечная стража.
 
                Историческая справка

         В Московии до Годунова владение землёй было поместным, а не полюдным. Крестьяне могли ежегодно весной, в Юрьев день, покидать землевладельца и переходить к другому или менять сословие. После овладения Волгой народ двинулся на новые земли, оставив без рабочих рук многие сёла и деревни. Видя негативные последствия такого переселения, Борис Годунов издал указ, прикрепивший крестьян к земле. Отныне крестьяне не могли покинуть бывшего владельца. Тогда и родилась поговорка: «Вот тебе бабушка и Юрьев День». 24 ноября 1597 года был издан указ об «урочных летах», согласно которому, бежавшие от господ холопы «до нынешнего… году за пять лет» подлежали сыску, суду и возвращению «назад, где кто жил». Понятно, что этими указами Годунов вызвал к себе лютую ненависть всего крестьянства.;          В начале нового XVII века сама природа как будто восстала против власти Годунова. Летом 1601 года шли непрекращающиеся дожди, а следом грянули морозы - «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех».             В стране начался голод, продолжавшийся три года. Цена хлеба выросла в сто раз. Царь Борис запрещал продавать хлеб выше обозначенного правительством предела, иногда прибегая к преследованиям тогдашних спекулянтов. В 1601—1602 гг. Годунов вынужденно пошёл на временное восстановление Юрьева дня. Массовый голод и неприятие установления «урочных лет», стали причиной восстания новгородца Хлопко Косолапа в 1602—1603 годах, ставшего предвестником Смуты.;          Неприкрыто враждебное отношение к Борису Годунову со стороны казаков было обусловлено тем, что он грубо вмешивался в их военную и бытовую жизнь. Кроме того, царь постоянно грозил донцам уничтожением. Казаки видели в этом только требования «плохого царя не царского корня» и начинали бороться против этого «ненастоящего» царя. В 1604 году казаки захватили на Волге Семёна Годунова, ехавшего с поручением в Астрахань, а после, отпустив его, наказали передать царю: «Объяви Борису, что мы скоро будем к нему с царевичем Димитрием». Самозванец, воспользовавшись такими настроениями, послал своего гонца с грамотой, чтобы казаки прислали к нему послов. Донцы отправили к нему послов с атаманами Иваном Корелой и Михаилом Межаковым. Вернувшись на Дон, посланцы сказали, что Димитрий – это действительно сын Иоанна IV. После этого, казаки двинулись на помощь Лжедмитрию, сначала в количестве двух тысяч человек. Началось казачье движение против власти Бориса Годунова.
         Замысел Смуты был выпестован русско-литовской частью аристократии Речи Посполитой с примкнувшими к нему ливонскими правящими родами. В этом сборище было много бояр, «бежавших от гнева Грозного», а главными зачинщиками Русской Смуты стали минский воевода князь Мнишек, литвины рода Сапега, перекрестившиеся в католичество, а также ополячившаяся семья украинских князей Вишневецких. Центром заговора был замок Самбо, принадлежавший князю Мнишеку. Там создавалось ополчение и устраивались пышные балы, на которые приглашались беглые московские бояре с семьями. Именно там московиты опознавали «законного» наследника московского престола - Димитрия. При нём уже начала образовываться придворная аристократия. Курьёз, но в окружении Лжедмитрия в его царское происхождение верил только он сам, а остальным он нужен был только для свержения Бориса Годунова. Польский король Сигизмунд благословил самозванца на захват Москвы и русского престола.
         Казаки поддержали Лжедмитрия, приняв обещания о будущих привилегиях и богатствах для себя за правду. Весной и летом 1604 года две тысячи донцов пошли от Киева, а ещё восемь тысяч казаков из разных войск пошли Крымской дорогой на Москву. После задержки возле Новгород-Северского, который обороняли отряды воеводы Басманова, войско самозванца, двигавшееся с запада, долго оставалось в Севске. В это время на востоке, наоборот, города один за одним сдавались без боя. Наконец в Севск пришли двенадцать тысяч запорожцев и орда Лжедмитрия с запада снова двинулась на Москву, но на пути её ждали войска Годунова.
Сейчас донская старшина, зная, что самозванец ждёт от них подкреплений, решала вопрос посылки отряда казаков в четыре тысячи сабель на подмогу Лжедмитрию, который никак не мог объединить две армии на западе и востоке. Восточное войско действовало очень удачно, так как стрельцы, которые ещё недавно были казаками, снова переходили на сторону станичников, не оказывая никакого сопротивления. Путивль, Рыльск, Белгород, Валуйки, Оскол, Воронеж, Кромы и другие города были во власти казаков.
                -------
         Кирьян Ведьмедь знал всё это, но не верил самозванцу и считал его ставленником польской шляхты, не имеющим отношения к убиенному царевичу Димитрию – сыну Иоанна Грозного. Поэтому он не участвовал ни в одном из походов на Москву и отговаривал казаков своей сотни от передвижения в неизвестность. Кирьян понимал, что обещания казакам золота и серебра из царской казны – пусты, как и сама казна после четырёх лет неурожая и голода в стране. Некоторые казаки хотели посадить на московский трон своего царя, который бы правил по справедливости и соблюдал все казачьи вольности, давая щедрое жалование за службу. Но опыт подсказывал Кирьяну, что такого царя не может быть, что это – лишь мечтания простых людей, мало знающих о политике и государственных делах.
         Сам Кирьян, хоть и мало был образован, интересовался, как люди живут в разных странах, кто ими управляет, какие налоги платят, сколько земли имеют. Об этом сотник разговаривал с атаманами, с казаками, бывавшими в разных странах, с полоняниками и заложниками, среди которых попадались высокопоставленные военачальники и чиновники. Да и сам Кирьян побывал в разных местах и повидал разных людей, рассказывавших и объяснявших мироустройство. Порой такие разговоры превращались в споры вплоть до мордобития, но чаще Кирьян впитывал знания и выслушивал каждого, кто мог что-то интересно рассказать о своей Родине, о путешествиях и набегах, государственном управлении, военном деле, семейных традициях. Он выспрашивал сведения о великих битвах, переселении народов, обычаях и обрядах, удивляясь многообразию культур и традиций в окрестных местах и дальних странах. Сотник мечтал побывать ещё на тёплых морях, увидеть чёрных людей, какие были с ним гребцами на галере, посетить святые земли и города Иудеи, Египта, Сирии, проехать под победными знамёнами по Европе и Азии. Но положение в Московии не позволяло сейчас планировать походы или посольства куда бы то ни было.
         Размышляя о сегодняшнем дне, Кирьян склонялся к мысли о необходимости помощи патриотически настроенным русичам, выступавшим против Дмитрия и не признававших его царём, потому что это было справедливо и в будущем позволило бы иметь нормальные отношения с Московией, которая всегда была и будет родной землёй для большинства казаков.
                -------
         Атаман, увидев Кирьяна, указал ему место на лавке напротив себя и кликнул слонявшегося без дела писаря. Как только тот вошёл, приказал принести вина и сушёных фруктов. Когда кувшин с крымским был принесён, Стародуб налил Кирьяну и себе в круглые пиалы и чуть отхлебнув, сказал:
         – Ну что, Кирьян Иваныч, зовёт старшина войсковая тебя опять, чтобы ты с сотней шёл на Раздоры, а там с войском – на Кромы, где Димитрий Иоаннович ждёт помощи от нас. Жалованье тамо и получишь сразу.
         Кирьян выпил вино, взял пару урючин с блюда и смотря на них внимательно, ответил:
         – Ты же знаешь, Гаврила Михалыч, не хожу я войной на Москву, потому что не верю этому Димитрию. Слух был, што он – поп-расстрига Отрепьев Гришка, сначала в запорожцах сидел, а потом к Мнишекам попал, а те его и продвинули за убиенного мальца, сына Грозного царя Иоанна, чтобы престол московский захватить. А старшине одно надо – где кого пограбить, но Московию не пойду грабить, там сёстры у меня, почему я супротив них должон идти?
         – Да не супротив них, а за правду! Ведь признали того Димитрия многие, а на Москве его матери представят, она уж точно скажет, а раз он не боится, идёт на то, значит, взаправду – Димитрий Иоаннович. А будешь там, так и сестёр своих увидишь и сюды можешь взять, а коли замужем, так и с мужьями примем, сам знаешь, всем рады. Атаманы просют, надо уважить. Тебе сходить туды-сюды и к весне дома будешь, зато с подарками да почётом. У меня другие все ушли, три городка полупустые, бабы да ребятишки, охранить некому. Да зимой и напасти не будет, а к весне все вернётесь.
         – Ох, Гаврила, не хочу идти по зиме, бураны в степи, корма нет коням, от городка до городка за день бывает, не дойдёшь, а ну как сгинем? Кто детей кормить будет? Казачки? Они и так с утра до ночи управляются, не присядут. Вдов плодить нету желания ни у меня, ни у казаков.
         – Ты съезди, а там поглядим. Посля Рождества можа сходите, а в марте вернётесь.
         – Ладно, на Круг съезжу, не дело Круг мимо пропускать.
         – Давай, сотник, с Богом! Да возьми десяток с собой, припасу привезите огневого, а то у нас совсем нету.
         Кирьян вышел из атаманского куреня, посмотрел прищурившись на Солнце и подумал вслух:
         – Можа и правда сходить до Тулы, да сестёр попроведать. Ежели всё хорошо, пускай там и живут, а ежели плохо, заберу с собой. На походе варить будут да стирать, а домой придём, курени им поставим, а надо будет, замуж отдам кому. Тока, как вот Наталка? Ругать меня будет… Эх, ладно, где наша не пропадала!
         Сотник улыбнулся и сел на коня, припустив намётом застоявшегося жеребца.















               
                Глава II               

         «Всю жизнь сладко не проешь, мягко не проспишь, чисто не проходишь»

         У сотника Ведмедя была большая семья из шестерых детей: троих сынов, троих дочерей, и жены Натальи. В хозяйстве у Кирьяна было два работника – ногая, которые сами попросились к нему во время угона табуна, потому что понимали, что им не сносить головы за потерю тысячи коней. Работников Кирьян не обижал и разрешил поставить им две хаты из самана, под камышовыми крышами и с печами, у себя на базу. Один ногаец сразу женился на полонянке - татарке, жившей по соседству, и принял крещение вместе с ней, а второй молился аллаху и соблюдал намаз, хотя между собой они никогда не спорили и не ругались. Сыновей Кирьяна звали Прохор, Ефрем и Сергий, а дочерей – Агафья, Ульяна и Настя. Прошка был одиннадцати лет, Ефремка – десяти, Сергуня – восьми лет от роду, Агаше в этом году исполнилось девять лет, Уле – шесть, а Настёне – три года.
          К их семье лет десять тому назад прибилась женщина, бежавшая от черкесов, у которых она в рабстве прожила более 20 лет, попав туда в пятнадцатилетнем возрасте. Ещё не старая, она была седой и очень худой, а нашёл её в степи дозор Андрея – брата Натальи и привёз в городок. Женщина не помнила своего имени и её прозвали Найдёна, а Наталья помогла ей помыться, дала одежду и обувь и попросила Кирьяна оставить её у себя в качестве помощницы по хозяйству. Он был не против, потому что курень     Кирьяна считался одним из самых богатых, а сам Кирьян – домовитым и уважаемым казаком, имевшим решающий голос во многих вопросах, обсуждаемых на Круге. Так получилось, что все домовитые казаки жили на одной стороне центральной улицы городка, а голутва и несемейные приезжие, не казацкого пока рода, ставили себе хаты и курени на другой стороне.
         С особой ответственностью казаки подходили к строительству своих домов. При укладке маток (несущих балок под потолком), хозяин старался как можно лучше накормить и напоить нанятых работников, чтобы они положили монеты, крестики, иконки в специально вырубленные ямки. Хозяин знал — если не уважить работников, они могут подшутить или назло не положить этих предметов и дом будет скрипеть, в подполье появится вода, дом может сгореть или в нём часто будут умирать. Напастей может быть много....
         Перед тем, как входить в новый дом, туда запускали кошку, которую нужно было обязательно своровать — это не считалось зазорным, наоборот, о кошачьем прибавлении обязательно, как бы случайно, объявляли на посиделках. После кошки в дом заводили детей и вносили икону. Если не было своих детей, просили у соседей, что было для них большим почётом, так как соседи после этого считались родственниками. Затем дом освящался местным церковным батюшкой.
         Чтобы задобрить Домового, для него специально выпекали колобок и оставляли в подполье вместе с рюмкой спиртного. На счастье, к воротам или над дверью прибивалась подкова, которую нужно было обязательно найти, причём не специально, а случайно. А чтобы в дом никто не прошёл со злым умыслом, у калитки закапывали пучок конского волоса. Ветхую изгородь убирали и ставили новую, обязательно выдвинув её чуть в улицу, дальше старой. Уменьшать земельный участок считалось плохой приметой.
Казаки никогда не закрывали свои дома на замки. Возможно, казакам не давали запустить руки в чужой карман прилюдная порка и принятие обществом воровства, как смертного греха. Может не воровали оттого, что не было замков или нечего было тащить, в станице почти все могли быть родственниками, а в доме всегда оставалась хозяйка с ватагой ребятишек.
         Особой вражды между богатыми станичниками и одинокими вольными казаками, большую часть года промышлявшими где-то зипуны, коней и скот, не было, хотя общие вопросы Войска Донского, такие, как война, царское жалованье, женитьба, земля, походы и прочие, решались иногда с криком, а то и с мордобоем. Но Кирьян умел усмирить все стороны конфликтов, благодаря чему его постоянно просили рассудить ту или иную жизненную ситуацию.
         Сейчас Ведьмедь ехал на Круг в Раздоры с десятком самых близких его казаков – двумя братьями Наталки, братом и мужем Стеши – дочери дяди Зыка из Рамони, а также с Саввой Зайцем – побратимом после турецкого плена и ещё с пятью станичниками, с которыми практически породнился в походах, дозорах, на охоте, на праздниках. Кирьян думал о своей семье, прикидывая, что ему придётся уехать на два-три месяца, а может и больше того. Он вспоминал о прошлой станице в Москву, своих уже ушедших в мир иной товарищах, сёстрах, друге Еремее, с которым не виделся больше десяти лет.
                -------
         Когда полусотня Кирьяна в 1598 году следовала в Москву с посольством к Годунову, он, оставив казаков ночевать в Воронеже, прискакал в Рамонь, где его когда-то приветили и приняли в казаки. Кирьян узнал, что его названный второй отец - дядя Зык умер после ранения в бою с ватагой разбойников в Усманском бору. Когда казаки принесли его на руках домой и вызвали хорошего лекаря из Тулы, Зык ещё мог пить чихирь и курить люльку. Но старый сотник не дождался лекаря и в окружении детей и внуков умер в своей постели, попросив жену Софью положить в свою домовину саблю и люльку. Кирьян встретился с тёткой Софьей, его старшим сыном Василием, младшими детьми, побывал с ними на могиле, расположенной на холме, где долго потом сидел один, думая о своём сокровенном… Он вспомнил встречу со станицей дядьки Зыка в степи, приезд в Рамонь, приём в казаки и первые дозоры, ранения, бессонные ночи, сказки бывалых и запах крови в бою. «Вот и ушёл мой отец названный, - думал Кирьян, – пусть земля ему будет пухом!»
         Ведьмедь встретил тогда оставшихся в Рамони знакомых казаков, среди которых особенно был рад увидеть боевых товарищей Черкаса, Молчуна, Расстригу, а также Илью, который женился и имел уже троих детей. Другие станичники ушли строить новые городки на юге с атаманом Битюгом. Ерёма, с которым они ушли в казаки за семь лет до того, был старшим писарем в Вежках (Вешки – Вёшенская), но когда станица Кирьяна проезжала городок, Ерёмы там не было, потому что атаман отправил его на низ по каким-то делам. Так побратимы и не встретились, но сотник знал, что Ерёма женился и у него был сынок трёх лет. А в Рамони теперь в основном жили засечные сторожа, стрельцы, десяток боярских детей и несколько дворян, а также крестьяне, переселённые по царскому указу. Рамонь стала превращаться в село, и уже не была похожа на казачий городок.
         Кирьяну с этим посольством не удалось попасть в своё родное Орлово и увидеть сестёр. Село осталось в стороне от пути станицы в Москву, но он всегда помнил о своём долге перед памятью родителей и сестричках, тоже никогда о нём не забывавших. Об их судьбе Кирьян ничего не знал, а она была нелёгкой. Старшая – Груша, едва повзрослев, попала в лапы приказчика Фрола, увидевшего юную красавицу на дворе у её дядьки. Приказчик поговорил с дядькой и тот отдал Аграфену в прислуги на барской усадьбе. А там Фрол затащил девушку в чулан и изнасиловал. После этого он не раз пользовался ею, угрожая жизнью младшей сестры. Груша выпросила, чтобы Мотю тоже привезли в усадьбу под её присмотр и через год они были вместе. Но Матрёна видела, что происходит с Грушей и как она тает на глазах от переживаний и унижения. У девушки теперь была одна мечта и забота – попасть в монастырь.
          Сёстры не раз вспоминали своего брата, обещавшего забрать их к себе. «Видать где-то сгинул Кирюха», – думала Груня, прибираясь в барском доме после ночной гульбы хозяина и его гостей в середине месяца студня 1604 года. Все они были бывшими опричниками и теперь держались друг друга, выбирая, на какой стороне выступить – самозванца или Годуновых. У Груни от её насильника ещё пять лет назад родился сын Иван, которого приказчик Фрол считал своим и определил в дворовые, отдав Груне небольшую избу рядом с дворянским домом, в которой раньше жила семья, попавшая в полон к ордынцам Казы-Гирея, а потом останавливались работные люди, приходившие на барщину. Здесь и жили Груня с Иваном и Мотей, уже расцветшей, красивой статной девушке, постоянно чувствующей на себе «масляные» взгляды хозяина и его друзей, устраивавших охоту, попойки и выезды в окрестные деревни за девками. Мотя из-за этого старалась скрыть свою красоту, была неопрятна и плохо одета, постоянно работала в поле или на гумне, чтобы её не видели дворяне или их боевые холопы. Она хорошо помнила, что случилось с сестрой, и не хотела повторения её опыта. С ней дружил парень из Орлова по имени Пров, знавший сестёр с детства, но виделись они не часто, и Мотя чувствовала себя уже засидевшейся в девках, перестарком, как говорили на селе, потому что тогда часто выходили замуж в пятнадцать – шестнадцать лет, а девушке уже было двадцать. Прову жениться не разрешали родители, видевшие в Моте обузу без приданого, без роду и племени.
         Груня после рождения сына не думала уже о монастыре, желая все силы положить на воспитание мальца и научить его грамоте, понимая, что это поможет ему в жизни. Она часто говорила Ване: «Вот дядя Кирьян приедет и заберёт нас. Он у нас атаман в казаках!» Сама женщина уже не верила в это, но надежда умирает последней, поэтому иногда Груша выходила на косогор возле пруда, где стоял дом Васильевых и смотрела вдаль, надеясь увидеть брата и представить, какой он сейчас. Её насильник Фрол был женат три года, но потом его жена умерла от горячки, не родив детей, и приказчик стал гораздо лучше относиться к Груне, приносил гостинцы сыну, а однажды сказал, что женился бы на ней, да дворянин не позволит, потому что Фрол был его правой рукой и ему не позволили бы сейчас уйти в семейные дела от службы.
         Время бежит быстро, и сёстры всё меньше и меньше продолжали тешить себя надеждой на возвращение Кирьяна. Но в эту голодную и «смутную» зиму, когда в Москве решались дела, определившие дальнейшую историю России, свершилось! Сотник Кирьян Ведьмедь уже готов был к ним ехать. Сёстры о том не ведали, но какое-то странное чувство не покидало Груню в этот день. На улице стоял трескучий мороз, а в доме слышался храп спящих дворян и холопов, до утра пивших хмельное. Груня подбросила в печь дрова, подмела мусор, поставила метлу в угол, а потом собрала остатки дворянской трапезы со стола, чтобы накормить Ваню и Мотю, потому что голод давал о себе знать, ведь они питались не чаще одного раза в день, а то и меньше того. Здесь было полкаравая ржаного хлеба, несколько куриных крылышек, жбан с квашеной капустой, солёные грибы на тарелке, пара луковиц, две рыбины, гречневая каша в горшке. Отложив понемногу разной еды себе в горшочек и тряпицу, Груша оглядела стол и палату, задумавшись на минуту о своей жизни и судьбе. Вдруг у неё мелькнула мысль: «Кирьян едет!» Она опустилась на стоявшую рядом лавку. Сердце колотилось так, что казалось, разбудит пьяных воёв. Женщина встала, оглянулась, и обернув голову платком, вышла в туманную морозь с узелком под старым овчинным тулупом, в котором она ходила. Груша быстро дошла до своей избы и распахнув двери в сенцы, перевела дух. «Едет!» – кричало всё внутри. Она поверила этому голосу, как Божественному провидению, осенившему всё её существо и возродившему надежду.
         Открыв двери в избу, Груня, улыбаясь, подошла к столу и перекрестилась на маленькую закопченную икону Богородицы. «Пресвятая Богородица, молю тебя, дай моему брату доброго пути и здоровья!» – прошептала Груня и, увидев торчащую с печи белую голову Вани, смахнула слезу.
         – Вставайте, лежебоки, гостинцы вам принесла! – громко сказала Груша, подхватывая сына с печи. Следом показалась нечёсаная голова Моти.
         – Чой-то ты кричишь? Никак Фролка хлеба дал? – спросила Мотя, потягиваясь и свешивая грязные ноги с печки. – Холодина! Дрова-то есть в избе?
         – Сходи с поленницы возьми, да заодно потом воды принеси, а я налажу на стол. После хозяйских гостей вона скока еды нетронутой осталось. Пока спят, я взяла. Не всё им, пеньтюхам, жрать…
         – Пойду! А вёдра-то на улице что ли?
         – Подле дверей в сенях.
         – Ладно!
Мотя слезла с печи, сестра с укоризной на неё посмотрела, сказав:
         – Ты бы в баню пошла сёдни, а то грязная да нечёсаная, как развисляйка. Кирьян приедет, а ты такая. Возьми дров и туда отнеси, а вечор затопим потихоньку. Да снегу в чан наложи. Я и Ваню помою тамо, и сама обмоюсь. Смена белья есть у нас, так что в грязи ходить?
         Мотя потянувшись, ответила:
         – Тебе сон, что ль приснился? В баню-то, кажись послезавтра идти. Тебе всё, свербигузка, скорее да скорее надо.
         – Ишь, ёра какая, шлёнда! Да! Приснился сон! – Груня прятала улыбку, быстро разрезая солёную рыбину, выкладывая лук и краюху чёрного плотного хлеба на стол. – Давай, неси воду да дрова, мы пождём тебя. Да умойся, Баба Яга!
         Ванюшка засмеялся этим словам и стал тыкать в Мотю пальцем, приговаривая:
         – Бабка Ёшка! Бабка Ёшка!
         Мотя показала ему язык, накидывая шаль и старенькую телогрею. «Баня так баня, – думала девица, – как будто я мыться не люблю? Просто не хочу, чтобы всякие лезли ко мне, как к бессоромной !» Она вышла на двор с деревянными большими вёдрами, сняла с гвоздя на стене коромысло и поёживаясь, быстро пошла к колодезю-журавлю, стоявшему посередине деревеньки Ракитной, расположенной возле барского дома в ста шагах от околицы Орлова. Она была окружена двумя десятками старых ракит, в кронах которых весной селились грачи, а сами кроны были усыпаны их гнёздами.
                -------
         Десяток Ведьмедя прибыл в Раздоры к началу Круга, когда атаманы и есаулы вышли на майдан с бунчуками и булавами. Над майданом стоял тихий гул от голосов, переговаривавшихся казаков. Всех волновал предстоящий зимний поход. Наконец войсковой атаман Иван Корела крикнул казакам:
         – Здорово были, казаки! Сёдни у нас, браты, не токмо про поход гутар будет, но и про измену, бегство с поля брани, а также про смертоубийство промеж казаками сотни Бурхана Чёрного. Измена же случилась, когда посольству московскому дали полусотню с есаулом Ивашкой Муромским для охраны их до Азова, а он повёлся на уговоры и пошёл в Азов к турским людям и по пьянке обсказал всё про наши дела и походы. Хвастался, что пойдём Москву брать с Димитрием, а потом в Туретчину – на Царьград.  Рассказал, сколько огневого припасу у нас и всего войска полюдно. Казаки, кто не согласны были в Азов идти, приехали оттель и донесли нам про измену енту. А московиты с турскими пашами договор состряпали, что не будут воевать покеда. Что скажете, казаки?
         С разных концов майдана послышались крики:
         – Смерть предателю! Нехай в мешке по Дону поплавает.
         – Башку снесть и весь сказ!
         – Без приказу атаманского разгутарился, як баба! Убить его!
         Никто не сказал за есаула доброе слово, потому что вина его была велика. Атаман дал провинившемуся последнее слово. Есаула вывели вперёд перед казаками и развязали руки. Он бросился в ноги Кругу, перекрестился и произнёс:
         – Вина есть на мне, Язык мой – враг мой. Отрежьте его, браты, но живота не лишайте! Крест целую, шо пить не буду боле, токмо служить Кругу и войску! Запрастите за ради Христа, казаки!
         – Воевал я с им на Каспии и в Крыму. Добрый вояка есаул, да вот пьёт не в меру, быват… Думаю, языка укоротить хватит ему наказанья али ногайкой поучить, – громко высказался Кирьян, – всё одно идём к Москве и про то знают турки от черкасов, шо у Димитрия в войске.
         – Верно сотник гутарит! – поддержал Ведьмедя Осип Хромой, старый казак, не раз имевший атаманскую булаву. – Ивашка турчинам рассказал, что они и так знают через лазутчиков и тезиков. Языком молоть – не казачье дело, но кто из нас не напивался хмельного да не базарил лишнего? Што в Азов с московитами ушёл, то худо, но так ведь узнал, скока там войска, да припасов, да пушек и атаманам донёс. Хватит ему и нагайки, что супротив приказу соделал. А вояка он добрый, сызмальства его знаю. За него могу слово дать, шо пить не будет, а казаки посмотрят да ежели што, наставят на ум. А те, хто вперёд донёс про его, не будучи в Азове, тожа неправые! Нельзя казакам друг на друга ябеду нести, разобраться поначалу надоть.
         – Нехай выпорют Ивашку, нету вины смертной на нём! – сказал атаман Тимофей Крюков из Монастырского городка. Круг молчал, казаки, словно задумались каждый о себе самом – не было ли у них таких же вин, как у есаула Муромского. Потом, один за одним, станичники стали гутарить, что можно сию вину простить.
         Атаман Корела крикнул:
         – Объявляю двадесять ударов Ивашке Муромскому за уход без наказу атаманского в Азов и пьянство с турчинами и московитами.
         Есаул закричал:
         – Браты! Спаси Бог за вашу милость! Отслужу, клянусь животом своим!
Его повели к козлам, где пороли провинившихся и всыпали двадцать «горячих», да так, что есаул долго не мог подняться, чтобы дойти до куреня.    Его отвели домой, где он ещё неделю лежал на животе, изредка попивая воду и узвар и читая Богу благодарственные молитвы. Ивашка Муромский прослужит ещё десять лет, не будет пить, станет атаманом и поведёт казаков вместе с Кирьяном Ведьмедём освобождать Москву от поляков, литвы, немцев и черкасов в 1612 году под знамёнами князя Пожарского и купца Минина.
         А Круг продолжался. Иван Корела, выкурив люльку, пока пороли Ивашку, встал на помост и крикнул:
         – Дале казаки, слухайте! Убил Семён Морда Митяя Баклана по пьяному делу в дозоре. Гутарит, шо в айданы проиграл на бивуаке и разозлился, а то, што в дозоре бражничать не велено, забыл. Опился сиухи и прибил казака спящего.
         – Зуб за зуб, атаман! Дело ясное! Тута и спорить не о чем! – выкрикнул Осип Хромой. Круг поддержал его свистом и одобрительным гулом.
         – Хош бы на саблях побились да поранили друга дружку, то ничаго, а убить спящего – хуже татарина поступок, – произнёс сотник Илюха Дубовой из городка Ебок.
        – Ладно, браты! По обычаю схороним убиенного казака вместе с убивцем! Ведите его на погост!
         Семён Морда, стоящий на коленях перед атаманами со связанными за спиной руками, вдруг зарыдал, как дитё. Он не сказал ни слова, но видно было, что суровый приговор принял и готов понести это страшное наказание. Его подняли и повели за городок, где расположилось кладбище, там уже была выкопана могила для Митяя Баклана и домовина с его телом стояла на телеге рядом. Никто не услышал криков закапываемого живьём казака. Он проявил мужество и принял смерть за свой грех по казачьему закону, действующему уже сотни лет.
         Круг ещё не закончился и казаки, дымя люльками, переминаясь с ноги на ногу и обсуждая вполголоса сегодняшние дела, не улыбались, понимая тёмную сторону сегодняшних решений и выводов. Кирьян ждал, когда начнут обсуждать бегство казака с поля боя. Один из атаманов поднял булаву и Круг начал затихать.
         – Казаки! Ишо наказать треба Ваську Колючего, который при стычке с ногаями на Сал – реке, трухнул и сбёг с боя, оставив свой десяток супротив трёх десятков ногаев. Просидел в камышах до ночи, а потом приехал в Семикаракоры и объявил, шо побили всех казаков. Но из станицы трое вернулись, ушли через Дон вплавь, остальные полегли. Потом ужо станичники схоронили братов. Те, живые и сказали, што сбёг Васька.
         – И ране сбегал да на ранение списали ему. Не казак енто, трусоват больно, – сказал высокий казак с длинной трубкой. – Хаживал я с им в дозор. Ему спать да жрать токмо охота!
         – Завсегда отлыниват от службы, – произнёс десятник из того дозора, который бился с ногаями.
         – Гутарь, почто сбежал! – окликнул атаман Ваську, которого привели караульные и поставили на колени перед Кругом.
         – Да я думал, полегли ужо все! Не видал никого, одних ногаев! – закричал тонким голосом Васька, оправдываясь в своей трусости. Круг сурово гудел и ни один казак не высказался в защиту Васьки Колючего. Атаман поднял булаву и вынес решение:
         – Вижу, браты, супротив беглеца все мы здесь. Не нужон на Дону маркотный казак. Лучше бы убили тя в бою том, молились бы за душу твою, а так, в мешок и в воду!
         Казаки одобрительно загалдели и закивали головами. Если рядом с тобой в бою трус, хуже того не может быть! С такими поступали сурово, но справедливо! Через несколько минут Ваську сунули в мешок и с лодки бросили посередине Дона…
         Круг после таких скорбных дел обсудил московские вести и решил идти к царевичу Димитрию на помощь в войне с Годуновым, чтобы посадить его на московский престол. Кирьян выступил против, но большинство казаков верили, что Лжедмитрий – реальный сын Иоанна Грозного, а те, кто не верил, хотели получить от этого похода жалование и по возможности – «зипуны».   На обратном пути, десяток Кирьяна Ведьмедя вёз в свой городок пороховой припас и свинец. О походе сотник договорился с атаманами, что пойдёт со своими казаками раньше и разведает под Воронежем и Тулой боевую обстановку.




















 

                Глава III

         «Казаки никому не кланяются!»

         Сотня Кирьяна Ведьмедя была готова к походу через неделю после разговора с Гаврилой Стародубом. Но мнения казаков опять разделились. Андрей кричал, что надо тут сидеть, пока московиты и поляки друг другу морды бьют, мол, и так туда казаков ушло тысячи. Савва спокойно доказывал, что посадив новую власть, поменяется ситуация в Московии и казакам начнут регулярно выплачивать жалование. Фома Умной говорил, что сходить надо, только не сейчас, а весной, когда коням будет чем прокормиться. После трёхчасового Круга, Кирьян, попыхивая люлькой, бахнул по столу кулаком и крикнул:
         – Ша, станичники гутарить! А то бить друга дружку начнёте скоро! Говорю свою волю, а кто со мной, тот со мной! Нас сотня и пять казаков. По два коня брать надоть, обозец саней двадцать с сеном, овсом, оружием и провиантом. Тамо тож не скатертью-самобранкой будет накрыто, потому на тридцать дён надо всё взять. В обоз возьмём парубков, нехай привыкают к казачьей жизни. А что зима, так она можа навсегда, эта зима, тут уж мы только Богу молиться можем. В степи да лесу всё равно найдём зверя, будет и мясо, значит. Готовьте коней, главное, попоны берите, ковать будем, если что, в городках, как и всегда. По два пистоля и по две пищали у кажного чтобы было, а если нет, мне гутарьте, я дам. Припас огневой частью есть, надеюсь там ещё возьмём. Хотя, браты, често скажу, мне не нравится эта история с Димитрием. Воняет от неё поляками да езуитами погаными. Гонец гутарил, шо мать Мария Нагая признала Димитрия, дак и то бабу можно уговорить под страхом. Сразу скажу, будет мне надоть заехать в Орлово под Тулу, откеда я родом. Сёстры там у меня, попроведать хочу, тринадцать годов не видал, живы ли, не знаю. Да в Рамони старых друзей повидать, если там они. Ну а ляхву бить или ещё кого, тамо и решим. На Кругу войсковом атаманском решили посля Рождества двинуться всем войском, но мы можем сразу идти, потому что войску в степи кормиться будет тяжко зимой, а сотня пройдёт легко. Десятники, останьтесь! По оружию обскажите, что да как. Дозоры поглядим поначалу. А вы, браты, до вечера все думайте да скажите десятникам потом, кто пойдёт. Никого не хочу тащить на аркане, мы не стрельцы, чтобы без спросу нас куды слать. Думайте!
         Кирьян поколотил трубкой по столу и полез за кисетом. Помолчав, набивая люльку, затем произнёс вполголоса, обращаясь к брату жены:
         – Андрей, давай, что ли, трёх бычков завалим, а обратно приведём поболе. Нашим-то хватит снеди надолго, да вот у других бедно в куренях. Частью с собой возьмём, частью оставим детям да жонкам.
         – Завалим, да и по свинье надо оставить, чтобы им не мослаться без нас тут.
         – То дело! Иди сготовь всё, что надо. Свежо мясо завсегда лучше, чем махан тухлый.
         После того, как десятники разошлись, Кирьян вернулся домой и зайдя в беседницу, увидел, как из спальни вышла Наталка, немного раздобревшая, но такая же красивая, как и в юности. Теперь это была красота зрелой женщины, познавшей не только прелести семейной жизни, но и тяжкий труд жены казака, постоянно бывающего в походах. На её лице проступала печать властности, и даже Кирьян не мог противопоставить жене свой характер, называя её про себя «атаманша». Наталья умело справлялась с обязанностями жены сотника, была строгой матерью и наставницей дочерей, а сыновья равнялись на Кирьяна и казаков из его сотни, где подобрались настоящие бойцы, не знающие страха, но зачастую миловавшие врагов и недругов, даруя им жизнь.
         Наталка тряпицей смахнула со стола остатки табака, взяла льняную скатерть с сундука и постелила её, внимательно посмотрев на мужа, как бы определяя его настроение со словами:
         – Будем вечерять, Кирюша?
         – Налаживай! А где малые все? – спросил Кирьян.
         – Да кто где! Девки тута вон, в спальне прядут, а мальцы на базу, что ли? Гутарила им, чтобы скоту дали да коням, а то темнеет ужо. Да корова отелится вот-вот, бегаю, гляжу. Телка домой возьмём, чтобы не примёрз.
Наталья накрывала на стол, кликнув дочерей и наказав младшей позвать братьев. Мальчишки зашли в курень, обдав морозным паром родителей и гомоня.
         – Тиша, сыны! Казаки нагомонили ужо. Давайте за стол, да руки мойте в шайке, - строго сказал Кирьян.
         – Задали сена? – спросила Наталья и добавила: – выйду, корову гляну.
Дети сели за стол, и старший сын Прохор спросил Кирьяна:
         – Батька, а вы с сотней когда в поход на Москву идёте?
         – Да вот дня через два и пойдём.
         – А Москва большая? Как наш Курман Яр?
         Кирьян усмехнулся в усы:
         – Да верно поболе. Там церквы, как у нас яры, а дома да построи, как десяток куреней наших, такие есть у бояр. А народу столько, что не сосчитать. Большая она, Москва! Да вот Дон у нас больше Москва-реки раза в три-четыре.
         – А тамо они тож казаки? – пискнул младший Сергуня.
         – Ага, казаки, тамо они москали! – не раздумывая, ответил Ефремка.
         Кирьян взъерошил ему волосы и сказал:
         – Это черкасы их москалями зовут, а мы – русскими кличем да московитами. Мы-то с вами тожа русские, хошь и казаки!
         – Почему, батяня? – спросил Еврем.
         – Потому что по-русски гутарим, вот почему!
         К столу подошла Настя – любимица отца. Он утёр ей нос и посадил на колени.
         – Тятя, а сё ты пахнесь люлькой? – спросила малютка. Кирьян прижал маленькое тельце к себе, наполняясь нежностью, и ответил:
         – Дак казаки люльки пыхтят. Вкусно им то. А маленькие царевны пахнут травами степными да дождями летними. Ты у меня царевна?
         – Салевна! – пролепетала Настёна, внимательно глядя на бороду Кирьяна. – А засеем тебе болода?
         – Сам не знаю зачем! Наверно, Господь дал казаку бороду, чтобы враги боялись, а бабы любили!
         – А мамка – баба?
         Все засмеялись, а Кирьян чмокнул дочь в макушку и сказал:
         – Да ишо какая баба! Всем бабам баба!
         Он поставил дочь на пол и встал из-за стола, чтобы убрать кисет и люльку в подсумок, висевший на стене. Дети продолжали верещать, задавать вопросы, а он был, как будто в тумане, думая: «Ведь тута и есть моё счастье! Сюды бы сестриц привезть, девки уж замужем можа, а можа и нет…» Зашла     Наталья и сказала, снимая телогрею:
         – Отцу дайте покою! Есть садитесь! Киря, выпьешь горилки или мёду?
         – Да медку выпью чару. Пособить ишо Андрею да казакам надоть скота зарезать, чтобы на походе мясо было и у вас осталось вдоволь.
         – Зачем зимой идёте? Ой, зря это! – запричитала Наталья. – Голод на Москве, люди друга дружку едят, и вы туда же.
         – Ладно, Наташа, то дело казацкое, не лезь. Придём в протальник (март) али в снегогон (апрель) со скотом и жалованьем. Надо так. Можа и сестёр привезу.
         – Да уж хоть бы привёз! И у меня за них душа болит! Садись вечерять.
         Семья села за стол, на котором всё было просто, но сытно и, в отличие от Московии, еды хватало. Всё это благодаря богатой добыче, которую добывал в походах Кирьян, и которую можно было продавать или менять на хлеб и другие продукты. Он вместе с родственниками держал несколько быков, коров, свиней, а также овец и коз. Была в хозяйстве и разная птица.   Сотник, несмотря на свою суровость и жёсткость, помогал многим небогатым казакам выправлять хозяйство, даря скота или цыплят. Но более всего славился Ведьмедь своим табуном. У Кирьяна была мечта – завести свою породу коней, но пока он ходил по походам, она была неосуществима.   Ногаи, которые были у него в работниках, знали много интересных вещей, позволяющих выводить идеальных степных рысаков, крепких, надёжных, практически выращенных в диком табуне. Такие лошади не нуждались в конюшне зимой и могли найти корм под снегом или объедая кустарник.
         Дети за столом сидели тихо, быстро жуя сало с хлебом, доставая деревянными ложками пшённую кашу и хрустя солёными огурцами. На столе лежало три жареных сазана и кусочки вяленой щуки. Запивали еду узваром из сушёных слив и груш да простоквашей. После ужина Наталья наказала дочерям прибрать со стола в голбец остатки пищи, а сама ушла в коровник, позвав татарку Фатиму и Найдёну на подмогу. Кирьян накинул шубейку, треух и взяв люльку и трубку, вышел на крыльцо. Сыновья увязались за ним смотреть, как казаки скота бьют. «Через два дня – поход!» – думал Кирьян, посмотрев в вечернее небо. – Как сложится, кто знает? С Божьей помощью разрешим, что да как!»
         На базу казаки уже свежевали пару бычков. Кирьян посмотрел, что всё идёт нормально, и похвалив родню, пошёл в сторону атаманского куреня.   Затем остановился, глянув на сыновей и сказал:
         - Дядьку Андрея слухайте! Да не лезьте куда и попадя! Привыкайте, то наша забота – ростить скота и бить потом, чтобы есть было што в дому. Я до атамана по делу пойду, тута и так казаков хватат.
         Кирьяну просто захотелось побыть одному, вдыхая морозный воздух и наслаждаясь свободой. Впереди ещё была долгая жизнь, его жизнь, жизнь его детей, внуков и правнуков. Кирьян понимал в этот момент, что Бог есть на Земле, и он ведёт сотника верным путём!

               

                Глава IV

         «Пришли казаки с Дону, погнали поляков до дому»
    
         Зимний поход казаков Нижнекурманъярского юрта 1604 года начался ранним студёным утром за неделю до Рождества Христова. Вестовой из Раздор за день до того привёз наказ атамана Ивана Корелы, в котором он приказывал «прибыть сотнику Кирьяну Ведмедю со товарищи на Воронеж-реку» и ждать там остальное войско, разведав округу и городки под Тулой. Это было нужно для понимания, где стоят царские войска, а где находятся отряды самозванца, к которым и должны примкнуть донцы. Кирьян прочёл грамоту и сунув за пазуху крикнул:
         – Пошли, браты!
         Всё население городка провожало казаков, ведь без них здесь оставались у атамана Стародуба только два десятка стариков и столько же молодых казаков, которые в случае нападения вряд ли могли оборониться от врага. Но атаман заверил Кирьяна, что постоянно будет посылать гонцов на Раздоры, чтобы знать, нет ли опасности нападения со стороны татар, черкесов или ногаев. Казачьи разъезды продолжали рыскать по степи южнее Дона, откуда часто приходили незваные гости, но сейчас количество дозоров уменьшилось, потому что тысячи станичников ушли в Московию и Речь Посполитую в надежде «найти зипунов» и посадить нового царя в Москве. В основном, это была голутва, у которой не было семей и хозяйства, а домовитые казаки или сидели по куреням, или несли службу здесь, на Дону.
         Царь Борис, не раз пытался силой или уговорами заставить казаков служить ему под началом присланных воевод, и тем обижал станичников. Не хотели казаки по стрелецкому образцу давать присягу и служить у царя. Поэтому голутва и стремилась помочь Лжедмитрию сесть на московский престол, поверив увещеваниям его послов из днепровских черкас, что это будет истинно казачий царь.
         Жонки казаков выводили коней, брали узду в руки, ожидая пока казаки не сядут в сёдла, а потом держась за стремя шли за мужьями до околицы, заливаясь слезами и крестя их во след. Наталья тоже шла рядом с Кирьяном, уже попрощавшимся с детьми, а за оградой городка он, наклонившись с коня, поцеловал её и тихо сказал:
         – Весной вернусь и больше не уйду. Сестриц привезу. Детей береги и себя храни. Атаман поможет, если что. Да не реви, сказал же – приду! Господи, благослови!
         – Храни тебя Бог, Кирюша! – причитала Наталья, крестя мужа, и никак не могла убрать руку со стремени. Кирьян немного поддал коню плёткой, скрывшись за пригорком, а она осталась стоять в предрассветном зимнем сумраке, подняв руку с платком. На щеках Натальи двумя ручейками замёрзли слёзы, поблёскивая и морозя раскрасневшуюся кожу. Жена сотника повернулась, выпрямилась и утерев слёзы твёрдо пошла к своему куреню, раздумывая уже о хозяйственных делах и заботах для детей и себя.
         Когда последние сани обоза отъехали на расстояние версты от городка, все провожающие стали разворачиваться и идти по куреням и хатам, чтобы начинать этот день без станичников, ушедших в поход к какому-то якобы царевичу Димитрию на подмогу. Сотня шла намётом, временами переходя на рысь или шаг, в зависимости от глубины снега и заносов на шляхе. Дорога была хорошо известна, но зимой её временами просто не было видно, поэтому впереди постоянно шёл дозор, разведывающий лучший путь, чтобы не вязнуть в глубоких снегах по балкам и буеракам. Справа и слева также были дозоры, а сзади обоз прикрывал десяток Андрея, ехавший в арьергарде.   Сотня не растягивалась, и первый день похода прошёл скоро. Второй и третий день также позволили преодолеть по полусотне вёрст. Дальше нужно было поберечь коней, дав им роздых. На пути встречались зимовья и новые городки, но казаки никуда не заходили, обходясь войлочными шатрами – юртами, как у ногаев, которые они устанавливали в местах ночлегов, нагревая кострами внутри. Спали в юртах на войлоке, завернувшись в попоны и тулупы.
         Кирьян следил, чтобы на походе шла служба и никто не напивался, потому что по степи бродили ватажники, искавшие кого ограбить, а может и съесть. Несколько раз за сотней увязывались волки, которых казаки выстрелами отгоняли в степь. Но волчий вой всю дорогу преследовал станичников, пугая коней. Дойдя через четыре дня до Вешек, сотня остановилась в городке, чтобы передохнуть и отойти от мороза, не отпускавшего ни на один день.
         Здесь Кирьян разрешил казакам расслабиться, они вволю погуляли, подравшись с местными станичниками стенка на стенку.    Когда, на следующий день Кирьян увидел разбитые носы и синяки под глазами своих братов, он посмеялся над ними, но строго сказал:               
         – Ну боле бражничать не дам! Не просите! Впереди дело и все нужны во здравии, а не с побитыми мордами. Ещё неделю идти, а тамо неизвестно шо будет. Атаманов дождёмся, поглядим, в какую нам сторону надоть.
         Сам сотник был счастлив тем, что встретил Ерёму, обосновавшегося в Вешках с семьёй. У него было два мальца и дочка. Ерёма стал старшим писарем у Веженского атамана Петра Курдюка. Городок был маленьким и здесь жило не больше пятидесяти семей казаков и столько же несемейных. Кирьян увидел Ерёму в атаманском курене и поразился тому, как тот возмужал и окреп.
         – Ну здорово, братуха! – крикнул Кирьян, подходя к Ерёме сбоку, - ну и здоров же ты стал!
         – А ты кто будешь? – сначала не узнал его Ерёма. Потом его глаза сверкнули и они крепко обнялись, не стесняясь слёз.
         – Вот чертяка, нашёл меня всё-таки, мне ж гутарили, что спрашивал когда-то меня Кирьян, а я был в Раздорах с Битюгом тогда на круге. Откуда ты, куда? Видал, что творится на земле-то? Голодовка не кончается, зима да зима! Эх, Кирюха, как же я рад тебе!
         – Давай-ка сядем, погутарим, расскажешь, что да как. Постоим тута у вас пару дён, кони притомились, да и сами на морозе сколько дён жили.
         – Дак ко мне в курень счас пойдём. Ты накажи юрты ставить вона на майдане, а я котлы покажу где и дрова. Пусть станичники шулюм да кашу варят, а мы пойдём ко мне!
         В курене у Ерёмы было тесно, но чисто и опрятно. Он хоть и не ходил за зипунами, зато получал хорошее жалование сразу от трёх атаманов, потому что был главным грамотеем в нескольких городках. Все атаманы Верхних городков шли к нему за советом и просили написать грамоту или челобитную. Жена Еремея Анфиса была невысокого роста, полная и очень весёлая. Её приятное округлое лицо всегда выражало добродушие и человеколюбие. За эти качества характера и полюбил её Ерёма, встретив однажды в городке Лиски, где они с матерью прятались от холопов своего дворянина, от которого сбежали из-за постоянных домогательств и побоев. А через год, когда он решил остаться в Вежках и построил курень, привёз свою невесту и сказал: «Будь хозяйкой здесь!» Уже через неделю на круге их благословили казаки и атаман.
         Старые друзья до утра вспоминали прошлое и разговаривали о самозванце, царе Борисе, голодухе, обрушившейся на Русь и предстоящей войне. Кирьян взял слово с Еремея, что тот, как будет оказия, приедет к нему в гости, а может и «насовсем». У Ерёмы для Кирьяна был подарок – записи его рассказов о турецком плене. Кирьян прочитал их, сделал несколько замечаний и поблагодарив друга, сказал:
         – Брат, сохрани у себя, можа когда добавишь других сказок и будя у тебя летопись. Ты грамотей, нехай у тебя и хранится она.
                -------
         И снова степь, плавно переходящая в лесистые места по верхнему Дону… Завьюжило и пришлось встать на лесной опушке, чтобы переждать непогоду. Кирьян наказал дозорным смотреть за конями, потому что вокруг рыскали волки, а сам залез в юрту, бросив тулуп прямо на подтаявший у костра снег. Сотник всю дорогу думал о сёстрах и понимая, что может их не найти, сказал себе так: «как Господь рассудил, так и будет, а я всё приму, но хочу их встретить и увезти!»
         Казаки притащили к Кирьяну двух ватажников, промышлявших съестное. В ватаге их было с десяток, но остальные сейчас лежали в окровавленном снегу, побитые дозорными казаками. Андрей и Евдоким держали связанных разбойников за вороты полушубков, а те, озираясь, пытались понять, кто эти люди и куда идут. Кирьян привстал со своего походного ложа, отпив из баклаги воды, и промолвил:
         – Однако разбойничков привели, браты?
         – Кинулись на нас аки бирюки, один кусанул Ерошку Черняя за руку до крови. Вот зверьё какое в степи водится, – ответил Андрей, тряхнув лохматого ватажника с длинной бородой.
         – Они суки рогатинами двух коней порешили, нас-то пятеро, так только пищалями да пистолями и отбились. На пику двух накололи, а эти побежали, но недалёко успели, – продолжил Евдоким.
         – Людей ели? Гутарьте честно! – громко сказал сотник.
         – Да мы токмо коней хотели взять на пропитание, а не людей, – сказал лохматый, а второй разбойник закивал головой, подтверждая его слова.
         – Врёшь, паскуда, кричали, что месяц казачатиной питаться будете, когда на нас кинулись, – спокойно произнёс Андрей.
         – Было, Кирьян! – подтвердил Евдоким.
         – Конь казацкий дорого стоит, дороже ваших никчёмных жизней, вороны степные! – гаркнул Кирьян, побагровев, – уберите эту падаль!
Казаки вытащили разбойников из юрты и снесли им головы, опрокинув затем тела в буерак. А на утро от разбойников не осталось даже костей, всё подобрали волки.
                -------
         Воронеж встретил казаков неласково. Местный атаман и сторожевой голова не хотели пускать сотню в городок, говоря, что они не принимают самозванца, как царевича Димитрия и казакам тут делать нечего. Кирьян не стал брать Воронеж приступом, хотя мог бы, и повернул в сторону Тулы, зная, что основное войско с Нижнего Дона придёт не ранее, чем через пару недель из-за большого обоза. Собрав десятников в юрте, Кирьян произнёс:
         – Станичники, с Дона ждать братов ишо дён десять, а то и боле. В Воронеж не хотят пускать, да и Бог с ним! Пошли в Рамонь, там я вас оставлю, а сам схожу до деревни Орлово за сёстрами своими. Посмотрю, живы ли, гостинцы дам, а ежели что, так заберу к нам в обоз. Одобряете ли? Другого не будет у меня случая, браты. А кто со мной хочет, так пошли! Димитрий, говорят воронежские, где-то стоит в Белгороде, а тута везде сторожа да стрельцы. Заодно поглядим, кто и где, нам атаману всё донести надоть.
         – Я пойду с тобой, сотник! – первым выпалил Савва, а за ним и другие десятники стали говорить, что не хотят сидеть в Рамони, а хотят идти в Орлово. Кирьян усмехнулся и сказал:
         – Ну тады слухайте! Тамо есть дворянин, у которого я в холопях был. Он родителей моих погубил, гнида, а сёстры у дядьки троюродного жили тогда. Вот с этим дворянином посчитаться я хочу, раз случай выпал и к сёстрам! Пошли?
         – Пошли! – загалдели казаки.
                -------
         Через день сотня уже стояла станом в версте от Орлова и дома Васильева, где как раз гуляли его друзья, бывшие опричники Иоанна Грозного. Кирьян распорядился поставить сани городком, загнав внутрь коней, а казаки поехали в разных направлениях в дозоры. Сам Кирьян, Андрей, Савва, Евдоким и ещё пять казаков поскакали в сторону Орлова. Въехав в единственную улицу деревни, они увидели запустение и огромные сугробы, которые никто не чистил.
         – Вымерли что ли все? – спросил Андрей.
         – Кто знает… – Кирьян подъехал к своему дому, который стоял в стороне от других, потому что отец был кузнецом, поэтому все боялись, что он может сгореть, а вместе с ним и деревня. Изба покосилась, а крыша, видимо, уже давно рухнула. Сотник перекрестился и повернул обратно к дому, где жил его дядька. Там он увидел тропинку в снегу, ведущую на колодезь.
         – Кто-то есть живой, раз по воду ходят! – крикнул он казакам. Кирьян спешился и придерживая саблю быстро пошёл по тропинке к избе, торчащей тёмным остовом из сугробов. Он постучал в ставни и сразу пошёл к дверям. Никто не выходил и сотник открыл дверь, войдя в тёмные сени и дальше – в горницу. Пахнуло затхлым запахом нежилого дома. Кирьян громко сказал:
         – Есть кто живой?
         В ответ он услышал какое-то мычание, не похожее на человеческий голос. Вдруг с печи свесились чьи-то ноги, обутые в валенки.
         – Кто тута? – проскрипел старческий голос.
         – Это Кирьян, кузнеца Ивана сын! – громко сказал сотник, всматриваясь в тёмную, закутанную в тряпьё, фигуру на печи.
         – Кирьян… Живой… А я дядька твой, Степан. Мои все померли с голоду, а я вот живой ишо. Садись на лавку, Кирюха, тока угощать нечем, – старик стал слезать с печи, спускаясь по приставленной лесенке.
Кирьян прошёл к лавке вдоль стены и сел.
         – А где сёстры мои, дядька Степан? – спросил Кирьян, предполагая самое страшное. Старик сел на чурбак, стоящий у печки и посмотрел подслеповатыми глазами на племянника.
        – Ушли они в усадьбу к Васильеву. Тамо и живут. Да у Грушки сын есть от приказчика васильевского. – Нагуляла, видать…Ты прости меня, Кирюха, ежели что не так было. Привечал я вас всех, куды денешься, не чужие, да нужда измордовала, вот и смерти жду, мочи больше нет.
         Кирьян уже не слышал его. «Живы!» – колотилось в голове.
        – Нету у меня к тебе зла никакого, дядька Степан! – сказал Кирьян, вставая и доставая из подсумка провиант, – на вот гостинца. Раз не даёт Господь помереть, значит жить надо. Ешь, только не всё сразу.
Кирьян положил на стол небольшой свёрток с вяленой рыбой, мороженой говядиной, горбушкой хлеба и луковицей, после чего вышел из избы и вскочив на коня, махнул станичникам рукой в направлении усадьбы, крикнув:
         - Идём, браты, спросим у супостатов, што они с сёстрами моими поделали?
         Казаки быстро доскакали до домов, где жили дворовые холопы Васильева. Кирьян спешился и один прошёл в ближнюю избу. Там, открыв дверь, он увидел мальца, сидящего на лавке в маленькой горнице с низким потолком. Топилась печь и было тепло, из-за печи слышалось тихое пение, затем женский голос спросил с вызовом:
         – Кого там принесло? Тута я, в закуте.
         – Подскажи, хозяюшка, где мне найти Груню да Мотю, гутарили, что у барина они в прислугах.
         Кирьян услышал, как что-то упало на пол, и из-за печки выскочила молодка, чем-то очень знакомая. Она истошно закричала:
         – Братик мой, Кирюшенька любимый приехал! Господи, Слава Тебе!
         Она обхватила Кирьяна руками и повисла у него на шее, целуя в губы, в щёки, усы, бороду. Кирьян понял, что нашёл сестёр! Сердце билось, как в бою, а руки держали Груню и он чувствовал тепло её родного тела. В этот момент в избу зашла Мотя, которая мылась в бане и сейчас изменилась настолько, что казалось, что это другой человек. Длинные русые волосы, яркие губы и синие глаза девушки поразили Кирьяна. «Какие ж вы красавицы у меня, девоньки мои!» - проносились мысли в голове.
         – Проходи, родной, садись к столу. Как же это и накрыть-то нечего. Где ж ты был стока лет? – тараторила Груня, рассматривая брата, – какой же ты большой да сильный, как батька наш!
         Мотя накинула на голову платок и стояла возле двери, не веря глазам. Кирьян и её обнял и поцеловал. Девушка зарделась, сняла телогрею и забежала за печь, чтобы одеться, потому что, кроме рубахи на ней ничего не было. Кирьян сел у стола, положив руки на него и слушая щебет Груни. Когда она замолчала, смахнув слезу и присев рядом, он сказал:
         – На Дону я живу с семьёй, Груша. Шестеро детишков ужо имею. Курень справный и хозяйство. Жена Наталка у меня да родни полно. А вы-то как тута? Голодуха кругом! Не суетись, у нас весь припас есть, сейчас казаков кликну.
         – А твои казаки меня чуть не стоптали, – улыбаясь, сказала Мотя, выйдя из-за печи, где стоял сундук и топчан, – сказали, что увезут.
         – Это точно, они увезут! Вместе со мной поедете!
         Груня и Мотя завизжали от радости, а малыш, тихонько сидевший в уголке, удивлённо смотрел на огромного казака с саблей, пистолями и сумкой через плечо. Кирьян вышел и кликнул своих братов. Все ввалились в горницу, отчего здесь стало тесно и запахло морозом, конским потом и суровым мужским походным духом. Казаки доставали снедь из подсумков и выкладывали на стол. От такого изобилия сёстры немного растерялись, не зная, как распорядиться всем. Станичники расселись по лавкам, а Груня и Мотя выставили тарели и блюдо, разложили рыбу, мясо, чёрствые ржаные лепёшки, луковицы, сухие фрукты и ягоды. Появились чарки, а потом Савва вытащил мех с кумысом, который разлил по чаркам и все выпили за встречу. 
Была у казаков и горилка во флягах. Гости стали скидывать полушубки, кафтаны и душегреи-безрукавки. Стоял шум, все говорили, а Кирьян смотрел на сестёр, племянника и вспоминал их детство, когда ещё родители были живы. Жили они хоть и небогато, но кузнец в любом селе – фигура уважаемая и неплохо зарабатывающая, поэтому все были сыты, обуты и одеты. Ещё Кирьян заметил, как Савва смотрел на Мотю, а она украдкой поглядывала на него. Кирьян улыбался, и ему нестерпимо хотелось забить люльку, но он терпел, понимая, что сейчас не время. Подозвав Груню, Кирьян прошептал ей на ухо:
         – Собирайтесь потихоньку. Скоро тронемся. Да шубейки бери, коли есть, валенки, портянки. На морозе пока будем, а там посмотрим.
         Мотя вдруг задумалась и печально глянула на Кирьяна. Он заметил это и спросил:
         – Что не так, Груша?
         – Братец, есть отец у Ванечки здесь, хотела бы попрощаться с ним. Хоть и силой он меня взял, но потом человеком оказался, помогал нам всё время. Даже жениться хотел опосля.
         – Где он?
         – В усадьбе. Тамо гуляют уже двунадесять дён опричники бывшие. Я каждое утро прибираюсь, а вечером прислуживаю им. Рожи противные, наглые, лапают и сказать ничего нельзя. Фрол там тоже с ними, только с их холопями пьёт, а иначе засекут.
         – Собирайтесь, поедем сейчас туда.
         – Да они оружные, ведь беда может быть!
         – Мы тоже не с голыми руками, сестра! Собирайтесь!
         Груня махнула рукой Моте, разговаривавшей с Саввой, и девушка быстро прошла за ней к сундуку. Они задёрнули занавеску и стали в чувал собирать свои небогатые пожитки. На дне сундука Груня нашла берестяные грамоты, на которых Ерёма и Кирюха писали когда-то стишки. Груня сложила их в чувал вместе с другим скарбом. Тем временем, Кирьян сидел с Ваней на коленях и понемногу давал ему еду, понимая, что малец может заболеть, если объестся. Когда сёстры вышли в горницу с чувалом, сотник громко сказал:
          – Всё, браты, повечеряли и будя! У нас дело ишо впереди. Проверяйте оружие, чтобы у всех заряжено было. Груня, собери еду в корзину да поедем. Савва, Матрёну на коня возьмёшь, а я Ивана. Андрей с Грушей поедет.
                -------
         Через некоторое время все вышли на двор и стали садиться на коней. Усадьба была недалеко и до неё доскакали за несколько минут. Оставив двоих казаков с конями, женщинами и мальцом, Кирьян наказал им:
         – Ежели что не так пойдёт, уходите к сотне, в свару не суйтесь. Сестёр спасайте! Это мой приказ вам, браты!
         Семеро казаков, вооружённых пищалями, пистолями, саблями и кинжалами, подошли к крыльцу. Перед тем, как зайти на крыльцо, Кирьян сказал:
         – Дворян всех порешим, мой – хозяин дома, Васильев! А холопы, ежели не будут рыпаться, пусть живут! Да Фролку приведите живого, глянуть на него хочу.
         Сотник показал на вход в кухню и туда ушли трое станичников. Поднявшись на крыльцо, все изготовились стрелять, а Кирьян распахнул настежь двери и кинулся в проём сеней. Здесь никого не было, но слышались громкие голоса из-за дверей в дом. Казаки подняли пищали, а Кирьян распахнул дверь. Станичники увидели в конце большой горницы стол и сидящих за ним дюжину пожилых дворян, трое из которых уже лежали лицом в тарелках, перепившись хмельного. Остальные удивлённо посмотрели в сторону двери, не соображая, что делать, когда грянул залп. Отбросив пищали, казаки ворвались в горницу, в которой горело несколько свечей, но углы все были темны. Дворяне повскакали с мест, пытаясь спрятаться и оглядеться, чтобы найти оружие, но станичники были уже рядом, стреляя из пистолей в упор в пьяные морды васильевских гостей. Из кухни в это время вышли три казака и притащили с собой Фрола, который со страху икал громче выстрелов. Кирьян вошёл и спокойным шагом направился к столу, во главе которого сидел дворянин Пётр Васильев, опричник Иоанна Грозного, приказавший забить до смерти отца сотника и не давший матери разродиться дома, погнав её в поле на барщину.
         Кирьян сел на лавку, сбросив с неё мёртвое тело и отодвинув блюдо с едой. Васильев исподлобья смотрел на Кирьяна, не понимая, что происходит.
         – Кто такие? Будете на кол посажены, холопы! – крикнул вдруг Васильев.
         – Кирьян Ведмедь Иванов сын Кузнецов со товарищи! Помнишь кузнеца Ивана, которого ты, сука, забил до смерти за гнутую подкову? Да жонку его, мать мою? Помнишь, бобыня, блудяшка орловская?
         Дворянин вдруг переменился в лице и начал трястись.
         – Я, это… не знаю… по вине и кара была… за что хотите убить? Холопы брыдлые! Колоброды донские! Сгною всех в яме!
         Васильев вдруг подскочил и вытащив откуда-то из-под стола саблю, замахнулся на Кирьяна. Никто не стрелял, потому что пистоли не перезаряжали, но сотник успел увернуться от удара, уронив лавку и выхватив свою саблю. Удар дворянина пришёлся на угол стола и сабля завязла в доске на несколько мгновений, но Васильев выдернул её и снова рубанул Кирьяна, который умело отбил удар. К дворянину кинулся Андрей и другие казаки, но Кирьян крикнул:
         – Сам разберусь!
         Все остановились в двух шагах от ведущих поединок воинов. Дворянин вышел из-за стола и сделал выпад, пытаясь вонзить лезвие в живот казака, а сотник, отбив саблю Васильева, отпрянул в сторону, плашмя резанул кафтан на груди дворянина, отчего тот согнулся вперёд, а потом с замахом от плеча резко ударил его по шее. Голова дворянина покатилась по полу.
         – За то и хотим! Чтоб ты в яме никого не гноил, собака… вот тартыга безголовая, – тихо сказал Кирьян. Голова откатилась к месту, где стоял Андрей. Он плюнул в угасающие глаза и развернулся к Кирьяну:
         – В сотню, брат? Или пошарпать чего?
         – Пошли, станичники! Тут воняет говном, - произнёс Кирьян, обтирая саблю скатертью. Он первым пошёл к выходу, махнув рукой казакам, державшим Фрола.
                -------
         Когда перед нападением три казака зашли на кухню, где сидели холопы, Фрол спросил вошедших:
         – Вы кто такие? Чего надо?
         – Кто Фрол? – спросил Савва.
         – Ну я Фрол. А какого рожна тебе нужно?
         Савва без слов пальнул из двух пистолей в двух пьяных холопов за столом, попытавшихся вскочить за оружием, а ещё двоих убил Евдоким. Остальные три холопа пытались выбежать в подклеть, но их догнал и зарубил саблей Фома Умной. Один холоп пытался отбиться кочергой, но получил удар прямо в глаз и сполз по стене внутрь подклети, где спали ещё четверо пьяных холопов. Их не стали трогать, потому что никто даже головы не поднял. Выйдя из подклети, Евдоким закрыл её на крюк. Савва рукоятью пистоля врезал прилипшему к лавке Фролу по лицу и подхватив за шиворот, потащил в горницу, где уже шла потеха. Теперь Фрол думал, почему его не убили. А когда он на улице увидел Груню, то всё понял, потому что она не раз говорила ему о старшем брате, ушедшем в казаки. Фрол был незлым человеком, но служба у Васильева заставляла его командовать другими холопами, выставляя себя за большого приказчика, правую руку дворянина. Груня кинулась было к нему, но Кирьян остановил её рукой.
         – Погодь, сестрица, с этим ишо не решено. Ты зачем, мразь, сестру мою сильничал? Она убиться хотела после того. А ты гнида, заовинник, пьёшь, гуляешь у барина под крылом, и всё тебе прощается? Пришло время расплатиться! Режь ему яйца, браты, чтобы неповадно было.
         Казаки схватили Фрола и быстро стащили с него штаны. Груня закричала:
         – Кирюша, не надо, люб он мне!
         Кирьян даже не обернулся на крик, только глаз задёргался. Он сказал казакам:
         – Отпустите говнюка, пусть живёт. Поедешь с нами и будешь жить с сестрой по нашему обычаю. Я тебя лично обвенчаю и буду следить за каждым твоим шагом. Ежели что, твои яйца сожрут собаки. Ты понял?
Фрол только кивал головой и часто моргал. Потом он закашлялся, но справился с приступом и сказал:
         – Я её полюбил сразу, да женат был. Собирался жениться на Груне, когда барин разрешит. По-честному гутарю, казаки. Молодой был, кровь взыграла, но любил всегда! Буду мужем, клянусь! Отцом буду, мне он Ванька – родной. Люблю его. Хочу сам с вами идти, без принуждения.
         Кирьян внимательно выслушал Фрола и сказал:
         – Ну что казаки, берём холопа в сотню? А там поглядим, чего он стоит!
         Казаки в ответ стали говорить:
         – Пусть идёт, раз тако дело. Нехай повоюет с нами. Берём, сотник!
         Кирьян развернулся и скомандовал:
         – По коням!
         Станица быстро ушла к стану, где стояло три юрты и был готов наваристый шулюм. В одной из юрт поселили женщин и мальца, набросав войлока и шуб. Кирьян ещё долго беседовал с сёстрами, спрашивая об их жизни у дядьки и дворянина, о знакомых и родственниках. Кирьян разрешил Фролу ночевать здесь же, да и сам прикорнул затем, согревшись у очага и выпив добрую чару горилки. Рано утром сотня снялась и ушла обратно к Воронежу, где оставалась в ожидании Войска Донского ещё несколько дней, посылая дальние дозоры по округе.
         В усадьбе на следующий день нашли несколько убитых дворян и холопов, но когда приехал сторожевой голова и воевода из Тулы для дознания, никто ничего сказать не смог, да и боялись все. Кухарка, видевшая казаков, спряталась в чулане с припасами и ни слова не сказала дознавателям, сославшись на то, что её отпустил хозяин, а дворник спал пьяный у себя в сторожке и ничего не видел. Проспавшие бойню холопы не вспомнили даже звук выстрелов и просидели почти до полудня следующего дня в подклети, не имея возможности выйти по нужде и вытащить трупы холопов, убитых на кухне. Дворовые девки, которые обычно присутствовали на таких попойках, но в этот вечер были отпущены Васильевым по причине важного разговора. Время было лихое… Дознаватели ничего не добились от прислуги и холопов, махнули рукой и ускакали обратно в Тулу, а через месяц приехал сын Васильева и стал новым хозяином деревни Орлово, но во время смуты и он погиб от рук польских гусар, отказавшись давать им коней и провиант.
         Кирьян заезжал в Рамонь, но не нашёл никого из старых друзей, кроме детей старшего сына дяди Зыка – Василия, которые обосновались здесь насовсем. Они встретили сотника и его товарищей, когда-то ушедших вместе из Рамони, как родных. Остальные станичники, служившие с Кирьяном в сотне Зыка Игнатова, разошлись по другим городкам, а некоторые воевали в войсках самозванца. Была середина зимы и Ведьмедь не смог добраться до могилы дяди Зыка из-за сугробов, под которыми не видно было ни могильных холмиков, ни крестов... Выкурив люльку и глубоко вздохнув, Кирьян сел на коня и ускакал в Рамонь, где его ждали казаки и сёстры.














                Глава V

         «Казак голоден, а конь его сыт!»

          Начало 1605 года ознаменовалось разгромом самозванца войсками Бориса Годунова. Запорожцы сразу сбежали на Днепр, а Лжедмитрий – в Путивль. Он решил отказаться от похода на Москву и возвратиться в Польшу. Но прибывшие четыре тысячи донских казаков убедили его воевать. На востоке донцы продолжали брать города. Кромы были заняты отрядом донских казаков в шестьсот человек, которым командовал атаман Корела. Воеводы Годунова отошли к Рыльску и бездействовали, однако царь приказал им двинуться к Кромам с большой ратью во главе с боярами Шуйскими, Милославскими, Голицыными. Осада Кром стала последним актом противостояния Годунова с Лжедмитрием и закончилась она переломом в отношении бояр к самозванцу. С этого момента и боярство, и армия переметнулись к нему.
         Осада Кром восьмидесятитысячной армией при шестистах защитниках - казаках во главе с атаманом Корелой продолжалась почти два месяца.   
         Наблюдатели из иностранцев и русских удивлялись подвигам казаков и «делами бояр, подобных смеху». Осаждавшие были так беспечны, что в Кромы к осаждённым с обозом вошло подкрепление из четырёх тысяч казаков. В армии осаждавших начались болезни и увеличилась смертность. Все окрестные овраги превратились в кладбища. Царя Бориса 13 апреля хватил удар и через два часа он скончался. После его смерти Москва сразу присягнула Фёдору Годунову и его матери. Первым шагом нового царя была смена командования в армии. Новый командующий воевода Басманов увидел, что большинство бояр не принимают Годуновых, как законных государей. Противиться общему настроению для воеводы значило – идти на верную смерть. Басманов присоединился к Голицыным и Салтыковым, объявив войску, что Лжедимитрий – настоящий царевич. Полки сразу без сомнения провозгласили его царём. Армия самозванца двинулась на Орёл, туда же направился и он сам. В Москву непрерывно засылались гонцы и лазутчики, чтобы возбуждать ненависть народа к Годуновым. Князь Шуйский объявил собравшейся у Кремля толпе, что царевич Димитрий был спасён от убийц, а вместо него похоронили другого. Толпа ворвалась в Кремль, где мать и сын Годуновы были жестоко умерщвлены. Лжедмитрий находился в это время в Туле, куда после переворота съехалась знать из Москвы для изъявления своей преданности. Прибыл в Тулу и донской атаман Смага Чесменский, которого самозванец предпочёл принять ранее других челобитчиков.
         20 июня 1605 года Лжедмитрий торжественно въехал в Москву в сопровождении поляков, стрельцов, боярских дружин и казаков. 30 июня 1605 года в Успенском соборе было совершено венчание на царство. Новый царь щедро наградил казаков и распустил их по домам. Часть казаков из сотни Кирьяна вернулись в городок с обозом, но вскоре все узнали о двух дюжинах погибших и умерших от ран станичников. Кирьян переживал по этому поводу и даже пил три дня, ругая себя, что отпустил казаков воевать против Годунова.
         Когда после разгрома армии Лжедмитрия в январе 1605 года, Ведьмедь решил, что нет никакого смысла продолжать мотаться по станам, он на Круге предложил своим станичникам идти домой, понимая, что война принимает затяжной характер, а жалования никто не собирается платить. Он хотел быстрее довезти сестёр до Нижнего Курман Яра, потому что жизнь на войне – не женское дело, да и племянника жалел, боясь, что тот заболеет. Сотня Кирьяна разведывала сколько и каких московских войск действует против Лжедмитрия, но в бой Кирьян своих казаков старался не посылать, потому что жалел их жизни, которые могли быть потеряны за неправое дело. Как и раньше, сотник не верил, что Димитрий – настоящий сын Иоанна Грозного, поэтому воевать за него не собирался. Атаманы уже не могли сдерживать казаков, и всё больше их уходило по городкам и станицам, разочаровавшись в этой войне. Но несемейная голутва из сотни Ведьмедя решила остаться под началом атамана Корелы, а домовитые казаки и старые вои Кирьяна хотели вернуться. Они сделали вывод, что «проще нам сходить на Волгу по зипуны, чем тут пропадать с самозванцем». Домой ушло больше половины казаков, а оставшиеся попали в осаду Кром войсками Годунова, и только смерть царя позволила им выжить.
                -------
         Дорога домой из того похода была тяжёлой из-за постоянных буранов и метелей. Шляхи замело позёмкой, передовые дозоры подолгу искали дорогу из-за сугробов и перемётов. До Вешек решили идти по донскому льду, но и там приходилось пробиваться через сугробы и кое-где обходить промоины.
Станичники перевели дух в Вешках, где Кирьян ещё раз свиделся с Ерёмой, встав у него на постой. Сёстры сотника не сразу узнали братова дружку, помня маленького быстрого паренька, певшего в церковном хоре. Теперь это был отец семейства с небогатым, но опрятным и справным, благодаря стараниям Еремеевой жены Авдотьи, куренём, стоявшим прямо на яру возле реки.
         Все орловцы долго сидели за столом при свечах и вспоминали о детстве, где-то прослезившись, где-то смеясь и радуясь тому времени. Груня достала из чувала берестяные грамоты, которые ещё мальцами писали Ерёма и Кирьян. Кирьян попросил побратима оставить их у себя, как и записки о татарском и турецком плене. Фрола сразу после орловской бойни, Кирьян определил в десяток Фомы Умного, чтобы холоп дворянина Васильева быстрее понял казачью жизнь в походе.
         Расставались Ерёма и Кирьян с болью в сердце, понимая, что невозможно предугадать, будет ли ещё встреча. Они крепко обнялись, а потом без слов разошлись, смахивая скупые мужские слёзы. Донцы шли по заснеженной степи, стараясь не заблудиться на бездорожье и ориентируясь по малозаметным зимой приметам — одиноким деревьям, распадкам и оврагам, руслам рек и холмам, знакомым по прошлым походам. Питались сушёной рыбой и вяленым мясом, остатками сухарей, варили шулюм из конины, появившейся после убоя двух лошадей, сломавших ноги при крутом спуске с холма, пили воду из растаявшего снега или долбили лёд на реках, добывая её из полыньи. Скота, обещанного Кирьяном Наталье и другим жонкам, не добыли, да и не дошли бы коровы и бараны по открытой степи до Нижнего Дона.
         Через восемь дней, когда станичники уже подъезжали к Нижнему Курман Яру, вдруг выглянуло Солнце, засеребрив снега, заставляя людей щурится, а лошадей быстрее бежать по белому безмолвию зимней степи. Уставшие и промёрзшие путники воспряли духом и последние вёрсты перед домом ехали в ожидании домашнего тепла и горячей пищи, напевая знакомые мотивы, оживлённо переговариваясь и смеясь.

         Городок встречал станицу сначала тихо, а потом праздничным гомоном и выстрелами в воздух. Кирьян узнал, что атаман Стародуб умер недавно и теперь нужно выбирать нового атамана. Дома всё было нормально, да и вернулись станичники практически без потерь, не считая оставшихся на войне. Только трое курманъярских казаков погибло в этом походе, но и те были несемейные.
         Фрол хорошо проявил себя, постоянно заботясь о женщинах и сыне, что поручил ему Кирьян. Десятник Фома давал Фролу разные задания, он ходил в дозоры, упражнялся с саблей, стрелял из пищали и пистолей, овладевал казачьим копьём – пикой. А однажды Фрол вовремя вывез сестёр и сына из стана, разбудив и отдыхавших дозорщиков, перед тем, как туда нагрянул отряд боярских детей. Это была конница Годунова, охотящаяся за языками. Казаки тогда все ушли к Туле, оставив в стане рядом со старой засечной линией только караульных и дозорных. За это дело Кирьян поблагодарил Фрола и стал доверять, как своему.
         После похода Кирьяну некому было докладывать о потерях и «зипунах», для этого нужно было ехать в Раздоры или наскоро выбирать атамана здесь. Сотник решил это оставить на пару дней, чтобы отдохнуть от долгого и сложного пути. Когда Ведьмедь вошёл в свой двор, за ним следом зашли Мотя, Груня с Ваней и Фрол. Наталья, выйдя на крыльцо и увидев всех, сначала обняла мужа, и улыбаясь, осмотрела прибывших, понимая, что это теперь тоже её семья. А через минуту уже накрывала на стол с двумя золовками, отправив племянника Ваню знакомиться с двоюродными братьями и сёстрами в спальню, где ребятня играла в айданы, а девчата учились вышивать.
               
                -------

         Кирьян не знал, что на городок сразу после Рождества напали ногаи, желая угнать оставшийся скот и коней. На его оборону встали все, от мала до велика. Жонки и парубки, старики, раненые и больные казаки во главе с атаманом Стародубом, сильно страдавшим от болей в животе, заняли круговую оборону. Стояли морозы, Дон покрылся крепким льдом, позволившим ногаям перейти его без проблем. Две атаки были удачно отбиты, а когда уже затемно, кочевники, спешившись, опять полезли в городок, на сторожевой башенке парубок стал бить в било, собирая защитников, разошедшихся по куреням и хатам ночевать. Сторожа, как могла, отбивалась от наседавших ворогов. В одном месте нескольким ногаям удалось перелезть через плетень и возле него началась рубка. Нападавших было в два раза больше, но подоспевшие жонки с рогатинами, пистолями и саблями, а также несколько стариков с пищалями перебили врагов. Наталья в том бою положила саблей ногайца, а другого застрелила из пистоля, спасая жизнь Стеши, которую окружили три степняка, надеясь взять в полон. Третьего убила сама Стеша, сделав выпад вперёд и продырявив врага насквозь, после этого упав на колени и разрыдавшись. Наталья обняла подругу и прижав к себе, приговаривала:
         – Мы жа казачки, Стеша, воевать должны, как и мужи наши. Ничаго, придём, по чарке горилки выпьем, ничаго, подруженька. Погнали поганых вона парубки.
         Возле городка и за его стеной после набега нашли два десятка убитых ногаев и десяток раненых, которых добили хлопцы, принимая это, как должное в той жизни, которой они жили. Всех убитых врагов вывезли за версту от городка и бросили в буерак, где их съели волки и лисы. Потери казаков составили троих убитых и восемь раненых. После нападения Гавриле Стародубу стало совсем худо и он через три дня скончался в своём курене, не вставая с лавки.
                -------
         Время смуты прокатилось по Московскому царству страшными потрясениями, население страны уменьшилось почти в три раза. На Дон пришли новые жильцы из России, искавшие счастья на новых землях и часть из них – в городки, расположенные недалеко от Курман Яра. В Нижнем Курман Яре пришлось срывать вал и переносить ограду, потому что не было места для новых куреней и хат. Казакам несколько раз пришлось отражать нападения черкесов из-за Терека, к городку не раз приближались банды ногаев, осыпая казаков стрелами и пулями. Сходу взять его степняки не смогли, а через пару дней пришла подмога из Раздор и соседних городков и был нанесён ответный удар по ногайской орде на Нижней Волге. Казаки отобрали у кочевников много коней и большую отару овец, а ногаев загнали за Волгу. Во время такого набега героически погиб средний сын Кирьяна – Ефремка, увлекая за собой десяток неверных, тем самым давая казакам отойти на выгодные позиции выше по берегу Волги. Потом две сотни казаков ударили в тыл ногаям, не ожидавшим такого исхода. Им пришлось прыгать в реку с высокого обрыва, оставив табун и отару на берегу. Сотник тогда произнёс слова, ставшие для многих мерилом отцовской любви и верности долгу:
         — Нет меры горю родительскому после гибели дитя, но Ефрем казаком был и останется им навсегда, так как соделал подвиг, взяв на себя тяжесть боя, чтобы товарищев спасти. И ворогов более десятка с собой забрал.
         Московское царство продолжало «лихорадить», когда в 1606-1607 годах там прокатилось народное восстание под предводительством атамана И.И. Болотникова. Под знамёна восставших встали дворяне, крестьяне, казаки, стрельцы. Осенью 1606 года войско Болотникова осадило Москву, но после перехода дворянской части войска на сторону Шуйского, оно было отброшено от столицы и потерпев ряд поражений, потерпело окончательный разгром в октябре 1607 года, после четырёхмесячной осады Тулы. Некоторые нижнекурманъярские казаки ходили в поход к атаману Болотникову, но вернулись после первых же неудачных боёв. Кирьян и его сотня больше не испытывали судьбу в гражданской войне на Руси, окончательно разочаровавшись в самозванцах, которых тогда всплыло более десятка на ниве недовольства любой властью, голода, нищеты, борьбы боярских кланов между собой, попыток интервентов посадить на московский престол своего «карманного» царя.
         Когда после похода выбирали атамана, Кирьян отказался от этой чести, сказав, что хочет семьёй жить, атаманствовать же пусть будет несемейный казак. Так и решили, выбрав Вышату Бродника, проявившего себя во многих делах, как хороший воевода. Но через три года всё равно атаманом стал Кирьян, потому что не было более уважаемого человека в городке. Четыре года атаманствовал Ведьмедь, а когда в Московии собиралось ополчение против польско-литовских захватчиков, Кирьян решил помочь купцу Кузьме Минину и князю Пожарскому выгнать поляков из Москвы. Значительная часть казачества поняла, что присягать самозванцам – самообман, лучше прекратить смуту, посадив на трон природного русского государя. Атаман Ведьмедь тогда вместе с двумя сотнями казаков ходил на осаду Москвы, после чего, вместе с другими атаманами отказался целовать крест на верность новому царю Михаилу Романову в 1613 году, сославшись на власть Круга на Дону. Новый царь более не стал настаивать на целовании креста и за доблесть при освобождении Москвы от интервентов, казаки получили богатое жалование и гостинцы. К сожалению, не обошлось и без семейных потерь. Кроме сына Ефрема, попавшего под ногайскую стрелу, погиб и брат Натальи – Андрей, так и не женившись. А в 1614 году на круге выбрали атаманом Фому Умного, потерявшему глаз при захвате Кремля в 1612 году.
Были свадьбы, рождение детей, были походы и похороны, жизнь катилась своим чередом. Кирьяну было уже сорок, когда при переписи казаков в 1614 году всех его детей записали, как Сотниковых, с чего и пошла фамилия этого казачьего рода. Самого Кирьяна писарь хотел записать Ведьмедём, но сотник сказал:
         – Пиши Кирьян Иванов сын Кузнецов, то верно будет, а прозвище рядом поставь. А моих всех пиши Сотниковы, то ужо привычно стало, так их и кличут.
         Кирьян стал много времени посвящать хозяйственным заботам. Разводил коней, овец, коров, свиней. Пахать на Дону не принято было в те времена, да и со стороны России это не поощрялось, так как нужны были прежде всего казаки – воины, в любой момент готовые сесть в седло и выехать куда пошлёт царь-батюшка. Время катилось, как волны Дона, то спокойно и гладко, то шумно и бурно.























                Глава VI
    
         «Казаки от казаков ведутся»

         Прошло сорок лет. Они были разными, но Нижний Курман Яр постоянно разрастался, превращаясь в большой городок, стоящий на перекрёстке разных дорог. В Московии правили Романовы и отношения царского двора и казаков складывались не всегда по-доброму. Казаки вели собственную политику по Турции, Персии, Крыму и Кавказу. Несмотря на уговоры царских посланников, атаманы имели собственное мнение по Азову, затворявшему устье Дона, регулярно разоряя его окрестности. Царскому правительству приходилось договариваться с казаками, принимая их посольства в Москве на уровне послов европейских и азиатских стран. Царь Михаил старался регулярно отправлять воевод с жалованием и огневым припасом на Дон. Пришлые из Москвы воеводы зазывали атаманов в свои станы, но те не шли, говоря гонцам, что «Круг решает, а не мы».               
         Историческими вехами тех лет стали несколько событий, о которых необходимо сказать в нашем повествовании. В 1628 году в Константинополь с турецким послом Фомой Кантакузеном из Москвы отправлено было царское посольство, а с ним поехали дворянин Яковлев и дьяк Евдокимов. Фома Кантакузин был опытным турецким агентом. В 1630 году греку удалось добиться резкого охлаждения отношений между Москвой и Войском Донским. Изощренные и хорошо продуманные интриги Кантакузина спровоцировали казаков на убийство царского посла воеводы Ивана Карамышева. Московские послы повезли жалование донским казакам в сумме 2 000 рублей, а также сукна и разные припасы. Прибыв на Дон, послы узнали, что атаман Каторжный с казаками вышел в море, потому что донцы с азовцами живут немирно. Царские посланники стали требовать замирения с азовскими турками, но казаки отвечали: «Помиримся, турецких сёл и городов брать не станем, если от азовцев задору не будет, если на государевы окраины азовцы перестанут ходить, государевы города разорять, отцов наших и матерей, братьев и сестёр, жён и детей в полон брать и продавать не станут. Если же азовцы задерут, то волен Бог да государь, а мы терпеть не станем, будем за отцов своих и матерей, братьев и сестер стоять. И в том Бог и государь волен, что наши казаки с нужды и бедности пошли на море зипунов доставать, не зная государева нынешнего указа и жалованья, а нам послать за ними нельзя, и сыскать их негде - они на одном месте не сидят».
         Атаман Каторжный пришел с моря и рассказал, что турки погромили его у Трапезунда. Царские послы примирили казаков с азовцами, после чего поехали дальше и были ласково встречены в Турции. Но затем пришли вести, что донцы напали на Крым, сожгли города Карасу и Минкуп, после чего отношение турок к посольству резко изменилось. Кантакузин в переговорах с Турцией стал постоянным послом и докладывал царю и султану о том, что происходило на Дону, предлагая разные кары, чтобы урезонить казаков. Ещё в 1627 году патриарх писал донским казакам: «Или того себе чаете, что мы великий государь не можем с вами управиться». За дальнейшее непослушание царь грозит «казнити смертию казаков». В 1628 году последовала новая грамота, в которой было сказано, что «царь и патриарх на казаков кручиноваты, какими обычаями вы там делаете не по нашему указу». И вот наконец, долгие угрозы Москвы переросли в откровенно враждебные отношения с Войском Донским.               
                -------
         Пережив многие трения с царской властью, войны и набеги, оборону своего городка, наводнения и бураны, а также рождение и смерть родных и друзей, в 1637 году Кирьян с двумя сыновьями и двумя внуками участвовал в захвате Азова. С ними были Фрол, Савва и другие члены большой семьи. Наталья не хотела отпускать Кирьяна на эту войну, ведь ему уже было шестьдесят три года, но неуёмный Ведьмедь решил, что лучше погибнуть в бою, чем лёжа на печи. Так оно и вышло.
         Крепость Азов (Азак – тюрк.) занимала не только выгодное географическое положение в устье Дона, но и имела политическое и экономическое значение для всех стран Причерноморья и Прикаспия. В разные эпохи город был греческим, русским (Тмутараканского княжества), золотоордынским, генуэзским. С 1471 года крепость стала принадлежать Турции. Азов был важнейшим рубежным городом на выходе из Дона в Азовское и Чёрное моря, поэтому все конфликты тех лет развивались вокруг крепости и её окрестностей. К 1637 году цитадель крепости состояла из трёх линий каменных стен в несколько метров толщиной, одиннадцати башен и вымощенного камнем рва глубиной четыре метра и шириной восемь метров.   
         В устье Дона турки возвели руками рабов башни-каланчи по обоим берегам реки, которые назывались «особыми». Между башнями натягивались цепи, перекрывающие фарватер реки для любого судна. К тому же, выход в море простреливался пушками с этих башен. В крепости к 1637 году имелось более двухсот орудий, а гарнизон Азова состоял из регулярных войск численностью - четыре тысячи солдат.
         Азов был одним из крупных центров работорговли. Сюда свозили тысячи пленников, захваченных турками и татарами в русских землях. Отсюда их отправляли в рабство в Османскую империю, а также продавали арабским и персидским купцам. Казаки не раз ходили на Азов и опустошали его предместья, но крепости взять не могли. В 1625 году казачьему войску удалось ворваться за крепостные стены после подрыва башни в устье Дона, а в 1634 году – после подрыва одной из крепостных башен. В конце апреля 1637 года три с половиной тысячи донцов и тысяча запорожцев взяли крепость в осаду. Чуть позже к ним присоединился отряд атамана Каторжного в полторы тысячи сабель. Царь и московское правительство, получив грамоту об этом, прислали в конце мая помощь: караван стругов с порохом, пушечными ядрами и припасами. Пушек у казаков было мало и они не могли разрушить стены. Поэтому решающую роль в штурме крепости сыграл подкоп с последующим подрывом стен. 20 июня казаки взяли Азов, освободив при этом две тысячи русских невольников. После этого и началось пятилетнее казачье «азовское сидение».               
                -------
         Через три недели после начала штурма Азова турецкий посланник Кантакузин был взят с поличным. Казаки так объясняли это в своей «отписке» в Посольский приказ Московии: «И тот турецкий посол Тома Кантакузин послал, государь, свою было отписку от себя в Азов с холопом своим, с греком, но мы, государь, того грека поймали и на пытке пытали, и с пытки говорил тот грек, что послал-де меня с тою отпискою турский посол к азовским людям, а велел-де прокрасться ночью в город, а то-де со мною наказал, чтобы азовские люди от себя к турскому царю писали, чтобы из Крыму, и из Темрюка, и с Томани ратных людей на выручку к Азову прислали».
         Шпиона Фому Кантакузина, по приговору «донских атаманов и казаков, и всего Войска Донского», казнили. Заступничество царского посланника Степана Чирикова, прибывшего в донской войсковой стан с богатым «государевым отпуском», казаки проигнорировали. Вместе с Кантакузиным были убиты и все его люди, в том числе - православные греческие монахи-миссионеры. Законы военного времени суровы и просты!               
                -------
         Кирьян Ведьмедь перед взрывом в подкопе под стеной, собрал своих десятников и сказал им:
         – Браты! Всю жизнь Азов нам, как кость в горле. Ни выйти с Дона, ни зайти в Дон не могём. Давайте решим эту загадку раз и навсегда, чтобы не было тута и духу турецкого! Дон – казачья вотчина и никакие басурманы не должны тута командовать и препоны нам ставить. Так и казакам обскажите, что я вам сказал. Рванёт немец Иоганн стену, пешими пойдём на приступ, да глядите, чтобы оружие всё в порядке было. Сначала огнём побьём поганых, а потом уж в сабли пойдём. Готовьтесь! Слабину никому не давать, не бражничать! Потом отметим победу! С лошадьми и обозом десяток Кузьмы Щепкина остаётся, тамо парубки одни, успеют ишо навоеваться. Наготове будьте!
         Через два часа громыхнуло так, что камни со стены долетели до казачьего стана. Много турок полегло здесь, оставив пролом без защиты. Атаман Татаренков скомандовал станичникам подходить с разных сторон к пролому. Несколько сотен казаков были совсем рядом и среди них станичники Нижнекурманярского юрта. Пролом был шириной в десять саженей и часть стены завалилась прямо в ров. Казаки перепрыгивали по камням ров и стреляя в появляющиеся фигуры турок в проломе, быстро двигались к нему. Прохор и Сергей Сотниковы старались не упускать из виду отца, чтобы помочь ему в бою, если будет нужно. А Ведьмедь зорко следил за своими казаками и сыновьями, идя в первых рядах и командуя. Когда казаки достигли пролома, завязался ближний бой с применением пистолей, сабель, кинжалов, ятаганов и пик. Турки со стен палили их мушкетов и кулеврин, а также били по наступавшим из фальконетов. Дальнобойные орудия сейчас молчали, потому что не могли бить в упор по казакам, приблизившимся вплотную к стене. Защитники крепости сосредоточились у пролома, не давая казакам пересечь линию стены и погибая под их огнём и сабельными ударами. Когда Кирьян Ведьмедь поднялся из рва на обломки стены у пролома, он обернулся и подняв руку с саблей, крикнул:
         – Браты! Дадим по зубам туркам! За Дон, За Россию!
         Его сабля обрушилась на голову янычара, подскочившего с правой стороны и замахнувшегося ятаганом на сотника. Голова лопнула, как арбуз, а вторым лёг турецкий солдат, получивший пулю из пистоля Кирьяна, который он держал в левой руке. Сунув пистоль за пояс, Ведьмедь бросился в гущу сражавшихся уже внутри крепости казаков и янычар.
         В это время со стены из мушкета стрелял молодой янычар Абрахам, рыжеволосый, крупный выходец из Рязани, попавший в полон в три года и воспитанный в Стамбуле, как воин, охраняющий покой турецкого султана. Он давно забыл свой родной язык, считал себя правоверным мусульманином и люто ненавидел казаков. Пуля янычара прошла через шапку Кирьяна Ведьмедя и пробив его голову, вышла с задней стороны шеи. Кирьян покачнулся, припал на одно колено, глянул на стену, но его сознание помутилось, и старый казак упал навзничь на камни азовской стены. Его сыны в это время бились в проломе с турками и когда Прохор заметил, что отец рухнул на камни, он снёс бритую голову ближнего турка, а следующего проткнул насквозь саблей. После этого Прохор крикнул Сергею:
         – Отец упал, я к нему!
         – Давай! – ответил Сергей, защищаясь от ятагана саблей. Прохор прорвался через ряды казаков, двигавшихся к пролому и склонившись над Кирьяном, снял с него шапку и положил под окровавленную голову. Глаза Кирьяна смотрели в синее небо, Прохор закрыл их и тихо сказал:
         – Прощай, батько, не посрамим твою память, возьмём Азов.
         Старший сын немного оттащил тело отца, положив его за большим куском стены, взял саблю отца и с двумя клинками ринулся к пролому, который уже был заполнен казаками. Янычар Абрахам стрелял из трёх мушкетов, которые заряжал подручный раб, грек по национальности. Видя, что отряды казаков начали биться на улицах города, Абрахам бросился вниз по лестнице со стены, по пути нанося удары ятаганом и кинжалом казакам. Внизу он лицом к лицу столкнулся с Прохором, который, увидав янычара, стоящего на ступеньках и сверху бьющего казаков ятаганом, рубанул янычара по щиколотке. Тот упал на «мягкое место», крича от боли. Прохор, положив одну саблю, подхватил пику убитого казака и с силой вонзил во врага, не зная, что именно он убил отца. Абрахам пытался махать оружием, но не доставал до Прохора. Янычар несколько раз рубанул по древку копья, а потом обвис и закатив глаза, упал со ступеней на землю. Возмездие совершилось!
         Перейдя через стену внутрь крепости, Прохор побежал, чтобы догнать передовых казаков, сражавшихся уже в узких улочках города. Турки, несмотря на потери, оказывали яростное сопротивление, понимая, что пощады не будет, даже если они сдадутся. Каждый дом и двор превратились в поле боя. Передние отряды бились холодным оружием, а сзади напирали те, у кого были заряженные пистоли и пищали. Они кричали передовым, чтобы те отошли назад, и многие так и делали, чтобы передохнуть и зарядить оружие. А в это время грохотал ружейный залп со стороны казаков и турки валились на землю десятками. Их добивали подошедшие донцы и черкасы, двигаясь всё дальше. Третья волна станичников зачищала дома и дворы, убивая всех, кто держал оружие или пытался скрыться. Это могли быть и женщины, и дети. Такова война и ненависть, которая свирепствовала во время захвата крепости и переполняла обе стороны. Только русские невольники старались не высовываться и начинали кричать нападавшим на родном языке, чтобы их не трогали. Кровь лилась рекой по узким улицам Азова. Остатки турецкого гарнизона закрылись внутри небольшой крепости в центре города, построенной когда-то генуэзцами. Ярость казаков не могли унять даже атаманы и разгром продолжался, пока все защитники не были перебиты, включая раненых и больных. Небольшая часть турок пыталась скрыться за городскими стенами, устремившись в сторону Кагальника, но казачья конница встретила их тут, не оставив в живых никого.
         Три дня казаки зачищали город от оставшихся турок. Ещё неделю пришлось выносить трупы и бросать их в Дон. Две тысячи освобождённых рабов, не веря своему счастью, собрались на небольшой площади перед домом наместника Азова. Многие из них брали в руки оружие и вступали в казачьи отряды. Казаки приносили на центральную площадь своих раненых собратьев, а погибших выносили за стены, чтобы там похоронить. Прохор был ранен, получив удар ятаганом по плечу, а Сергей получил пулю в ногу, но кость была не задета и перевязав раны, они вместе с казаками из Нижнего Курман Яра понесли Кирьяна Ведьмедя к месту упокоения. Казачий поп, приехавший сюда из Раздор, тоже участвовал в штурме Азова и теперь ходил между убитыми казаками и молился о каждом.
         – Отец Никодим, помолись и об отце нашем, – попросил Прохор, морщась от боли, которую доставляла ему рана. Сергей стоял на одной ноге, опершись на обломок пики. Другие казаки, сняв шапки, молча встали рядом. Отец Никодим подошёл к телу Кирьяна и прочёл заупокойную молитву, а потом сказал братьям:
         – Омойте павшего воина и молитесь за него, он вам жизнь дал и научил всему. Господь милостив и справедлив, по вере его да будет ему!
         Прохор попросил Кирьяна Малого – своего двадцатидвухлетнего сына, и внука Ведьмедя, служившего вестовым при атамане Татаринове, принести воды с Дона. Когда казак вернулся с двумя флягами воды, он обмыл отцу лицо и шею. По лицу воина катились слёзы, да и Сергей не мог сдержаться. Так и стояли братья рядом с отцом, пока станичники копали братские могилы и после отпевания закрывали землёй павших братов. Ещё несколько казаков из Курман Яра погибли при осаде и штурме турецкой крепости, все они легли в землю вместе с Кирьяном. Прохор положил саблю и люльку рядом с телом отца, перекрестился и присев на вал крепости, смотрел, как похоронная команда одну за другой закапывает братские могилы. Сергей присел рядом и со вздохом сказал:
         – Как же мамане скажем? Не хотела она отца пускать, да разве удержишь его?
         – Так и скажем, что героем пал в бою… У тебя нету горилки?
         – Есть, брат! Держи! – Сергей передал брату фляжку с перцовкой, которую казаки использовали для дезинфекции ран и обезболивания, а также против паразитов, если не было уверенности в качестве воды. Прохор взял фляжку и сделал сразу несколько больших глотков, потом передал её Сергею, который пригубил огненную жидкость и поморщившись, передал другим казакам. Прибежал вестовой из Азова и сказал, что атаманы Татаринов и Петров собирают Круг, чтобы решить, что дальше делать. Дотронувшись до простого дубового креста над могилой, где покоился отец и другие казаки из их городка, Прохор с Сергеем пошли в крепость, где уже гудел Круг, ожидая атаманов, сидевших в доме наместника и планировавших дальнейшие действия войска. Прохор в каком-то дворе взял низкий табурет и отдал его Сергею, который не мог долго стоять на одной ноге, а сам встал рядом, тихо переговариваясь со станичниками. Наконец, атаманы вышли на площадь, кто-то из казаков подкатил бочку из-под пороха и поставил её «на попа». Атаман Татаринов встал на бочку и громко крикнул:
         – Браты! Вот и сделали мы доброе дело! Наш Азов! Но сидят в одной башне ишо тридесять османов. Остальных побили мы с вами. Тамо управятся казаки, а нет, так рванём башню вместе с турками.
         Круг зашумел и послышались радостные выкрики казаков, которые позволили себе после трёхдневного штурма выпить и теперь с люльками в руках, стояли, гордые собой и всем войском.
         – Казаки! – продолжал атаман, – турки не дадут нам спуску и придут сюда снова, поэтому надо готовиться и первым делом пролом заделать. Писарям надо всё оружие посчитать, пушки, пищали, пистоли, порох, ядра, сабли и пики, и всё остальное! Здесь останется гарнизон, поглядим в сколько казаков, как все потери посчитаем. Тут жонок много, кого и побили, да остались многие, спрятамшись. Нехай тут останутся и хозяйством занимаются. Братов мы похоронили всех, а тяжелораненых надо вывезти с крепости, а как поднимутся, то вернуться смогут в свои сотни и десятки. Кто легкораненый пускай остаётся оборону держать. Сразу турки не придут, но войско соберут на нас и будут осаду держать тожа. Сейчас уберём все цепи с Дона, чтобы браты да купчины какие могли плыть по морю да обратно. Тута мочно и струги наладить на Крым или туретчину да вдарить по ним наперёд, чтобы попомнили нас. Вот так мы думаем, браты! А в Москву пошлём атамана Степана Чирикова со станицей и грамотой о взятии Азова, дабы русский царь взял его под свою руку. Ишо важно храм поставить, как в старину было, Иоанна Предтечи. Будет он нашим заступником.
         Стоявший рядом с Прохором Аким Большой спросил:
         – А добычу как поделим? Много чего тута есть, взять надо да на Дон отправить кое-что али выменять у купчин и тезиков на пропитание. Без запасу и припасу тута долго не просидим!
         – То верно глаголешь, казак, – выступил вперёд черкасский атаман Лазарь Меньшой, - будем считать добычу да разделим промеж казаков на паи, поровну каждому, чтобы и самим была пожива и на Дон своим отправить мочно. Тут припасов много осталось, на год и боле, будем добавлять и в подвалы складать. Посмотрим ещё по домам, что где есть да заберём. Надоть рыбную ловлю наладить и впрок солить да вялить. Какие монеты или злато-серебро найдёте, на Круг несите, чтобы нам поровну делить и задаток оставить на выкуп, ежели что. Сёдни отдохнём, а завтра за дело возьмёмся, на стену сотню каменщиков надо, на рыбалку сотню, да басурман скинем в Дон, в дозоры и разведку станицы отправим, писарям учёт весть всего добра, что будет найдено. А пока, выкатывай вино с погребов, погуляем малость за победу, коей ждали столько лет!
         Казаки закричали:
         – Любо! Ладно, атаман! Охолонём денёк-другой от службы!
         Казачья вольница гуляла много дней, но дело продвигалось, хотя были и такие моменты, как отсутствие дозоров и засек против лазутчиков из Крыма и Турции.
                -------
         Прохор и Сергей пошли искать, где можно отдохнуть и заночевать и подойдя к воротам небольшого дома под черепичной крышей, вошли в маленький дворик. Никого не было видно, только где-то под крышей мяукала кошка. Прохор усадил Сергея на завалинку, а сам зашёл в дом. Там было две комнаты и кухня с печью, за которой слышался шорох. Прохор достал заряженный пистоль и тихо ступая, заглянул за печь. Там сидел мальчишка лет десяти и турчанка лет тридцати. Она вскрикнула, а малец откуда-то из-под себя выхватил топор и бросил его в Прохора, но промахнулся. Прохор сказал:
         – Вот шайтан, твою мать… А ну вышли на двор, быстро!
         Он направил пистоль на турчанку и та, приподнявшись и прижав к себе парнишку, стала выходить из-за печки. Прохор указал на двери, и турки вышли на двор, где Сергей схватился за саблю, но увидев Прохора, опять сунул её в ножны.
         – По-русски понимаешь? – спросил казак турчанку. Та покачала головой:
         – Знаю мало-мало, жили тут рюски. Не бей, слюжить буду и сын слюжить будет. Не бей, прошу… Нам идти нет куда, муж умер.
         – Бить тебя не собирался никто, давай пожрать чего-то да скажи парубку, что убью, если ишо раз кинется. И наладь нам с братом постелю в доме.
         – Ты ранен есть, дам хороший снадобий, поможет рану лечить, – сказала турчанка, успокаиваясь. Она что-то произнесла по-турецки сыну и тот побежал в пристройку, а затем принёс два глиняных горшка, в которых было вино и буза.
         – Как звать тебя? – спросил Сергей.
         – Моя Айша, а сын – Мухаммед. Сделаю кушать, там стол накрою, в доме.
         Во двор вошли два казака – Савва Заяц и Семён Виленский. Они, схватившись за сабли, чуть не бросились рубить турок, но Прохор крикнул:
         – Не замай, прислугой будет! Заходьте, станичники да не забижайте басурманку и мальца, не вояки они, мирные.
         Казаки присели с братьями и заговорили о штурме и добыче, оружии и потерях.
         – Фрол лежит возля майдана, в дому каменном, тамо много раненых. А у ево ногу ядром перебило и лекарь сказал, шо отрезать надоть.
         – Отдохнём да попроведаем потом Фрола, наш тоже казак. А где же твои Виленские да Лучаниновы?
         – На майдане пируют. Евстратий Виленский поранен в рёбра, а Лучаниновых Бог миловал. Кузьма Зыков, да ихний Степан и Никола живы, а вот Дементий Зыков под фальконет попал, разметало казака.
         – Много братов положили нехристи… Сосчитали писаря – тыща сто казаков убито, да раненых не мене будет. Да ишо поискать ежели, попрятались небось турчины.
         – Гутарят, ушли конные сотни три, а наши их на Кагальнике и встретили, порубали всех.
         – Добре! Выпьем, казаки за то!
         Станичники выпили, и пошли в дом, где уже накрыла стол турчанка.    
Пришёл Кирьян Малой – сын Прохора, шедший в первых рядах наступавших и теперь еле волочивший ноги от усталости. Он присел рядом с Сергеем на перевёрнутое ведро и сразу уснул. Когда братья выпили по чарке, Сергей хлопнул племянника по плечу, но Кирьян Малой даже не почувствовал удара, притулившись к стене и похрапывая. Прохор, нахмурив брови, показал рукой Сергею — мол, не тронь сына, пусть отдохнёт…
                -------
         За несколько часов после штурма черкасы и донцы нашли несколько десятков турецких и крымских женщин, стариков и детей. Их всех закрыли в большом сарае у дома наместника. Черкасы гуляли на одном конце крепости, а донцы – на другом, хотя им приходилось постоянно пересекаться между собой. В такие моменты казаки поднимали братины и чары, выпивали вместе, пели песни, собирались вокруг гусляров и бандуристов, приносили боевой барабан, доставали флейты, дудки, рожки, горны и начинался концерт, в котором участвовали все – станичники, десятники, писари, атаманы, освобождённые рабы и даже турчанки и крымчанки, которых казаки вытаскивали в круг на танец. Русские жонки из турецкого полона были счастливы и тут же проявляли симпатию к казакам, поднося им вино и бузу, разговаривая о разном, а некоторые явно хотели остаться среди станичников, понимая, что дома у них нет и никто их не ждёт. Русские мужики, пленные казаки, черкасы, стрельцы, торговцы, дворяне и дети боярские, ремесленники, проведшие в рабстве от месяца до нескольких лет, тоже пили за здоровье казаков и русского царя, который очень вовремя прислал помощь при осаде.
         Раненые братья Сотниковы не могли поддержать своих братов в плясках, частушках и песнях, но выпить доброго вина из азовских подвалов, закусив сыром, жареной бараниной и шулюмом, они были не прочь.            
         Настроение после смерти Кирьяна было не лучшим, накатывала тоска и грусть, но братья, не показывая вида и боли от ранений, вместе с казаками сидели на коврах, вытащенных из домов прямо на площадь, слушали песни, смотрели на пляски с фехтованием саблями и кинжалами. Здесь же водили хороводы русские полоняники. Было весело и празднично, но все понимали, что уже скоро придётся держать оборону крепости, а завтра нужно будет начинать отстраивать стену над проломом, убрать все трупы из города, распорядиться русскими полоняниками и турецкими пленными, которых было немного, но некоторые из них могли стать аманатами, которых будут выкупать за большие деньги.
         Одного из аманатов захватил в плен Кирьян Малой, за что был пожалован ятаганом с каменьями в позолоченных ножнах. Это оружие принадлежало азовскому сановнику Кариму Махмуд оглу, который командовал обороной на западной стене, но вынужден был сдаться, когда казачья разведка проникла в башню, где он находился. Кирьян Малой плашмя ударил генерала по голове саблей, у того слетела чалма и он упал на колени, закрывая лицо руками. Потом турок выхватил из-за пояса кинжал и с криком бросился на Кирьяна Малого, несколько раз ткнув обоюдоострым лезвием в пустоту, потому что казак ловко уворачивался от ударов. Когда казаку надоел этот танец смерти, он, сделав выпад, оказался правее турка и поднёс к его горлу лезвие своей сабли, крикнув:
         — А ну брось ножик!
         Турок обмяк и послушно бросил кинжал в угол, боясь сделать лишнее движение. Из его горла уже сочилась кровь, но это был лишь порез кожи на шее. Кирьян убрал клинок и сильно стукнул врага в висок кулаком. Тот упал и не чувствуя, как его связывают, постанывал в забытье, очнувшись, когда казак повёл его по лестнице вниз. Атаманы и все казаки, увидев такого пленника, громко приветствовали собрата. А Кирюха покраснел, давая волю чувствам и эмоциям, а когда узнал, где его отец, пошёл к дому Айши, где сидели Прохор и Сергей.
         Царский посланник Степан Чириков убыл в Москву 16 июля 1637 года и уже в середине вересеня (сентября) сообщил в Посольском приказе о взятии Азова, приведя с собой сто пятьдесят бывших азовских полоняников. Всех надсмотрщиков над рабами, а также работорговцев из венецианцев, евреев и армян, казаки несколько дней живьем рубили на «пятаки», то есть в определённое время методично отрубали, начиная с пяток, куски по несколько вершков от ног, а затем от тела. Это было выражением малой толики той ненависти, которую имели донцы и черкасы к работорговцам.







































 

                Глава VII
      
         «Кому Дон тих, а кому – лих»

         Весь следующий год казаки укрепляли Азов, готовясь к его осаде турками и крымцами. Из Москвы в это время писали султану о своей непричастности к захвату казаками крепости. В послании Мураду IV царь Михаил Фёдорович называл казаков «ворами», за которых «мы… никак не стоим и ссоры за них никакой не хотим, хотя их, воров, всех в один час велите побить». Но всё же царское правительство в 1638 году отправило на Дон сто пудов пороха и сто пятьдесят пудов свинца, а также царское знамя. Казаки быстро восполнили свои потери благодаря приходу в Азов русских людей и запорожцев. Азов сразу превратился в вольный русский торговый город, в который приезжали с товарами как русские, так и турецкие, иранские, греческие, итальянские, армянские и грузинские купцы. Опасаясь, маскировавшихся под торговцев лазутчиков, казаки запретили торговлю внутри крепости, дав волю торговым людям за стенами крепости.
         Летом 1638 года войско из Крыма под командованием хана Бегадыр-Гирея, по указу турецкого султана Ибрагима I, пришло под Азов и взяло его в осаду. К этому времени казаки восстановили все повреждённые укрепления и накопили внутри крепости значительные запасы провианта и боеприпасов. В конце октября, потерпев ряд серьёзных поражений, хан ушёл, так и не решившись на серьёзный штурм.
         Попытка подкупа защитников крепости также не удалась, потому что казаки несколько самоуверенно, но с законной гордостью ответили татарам: «Дотоле у нас казаки место искивали в камышах, подо всякою камышиною жило по казаку, а ныне де нам Бог дал такой город с каменными палатами да с чердаками, а вы де велите его покинуть. Нам еще де, прося у Бога милости, хотим прибавить к себе город Темрюк да и Табань, да и Керчь, да либо де нам даст Бог и Кафу вашу».
         Казаки не раз просили царя Михаила Романова взять Азов в состав Русского царства и прислать войско для обороны города, но Москва не отвечала на эти просьбы. Однако царь и Земский собор решили направить на Дон крупную партию пороха и свинца. Война шла на западных рубежах Русского царства, и государство ещё не пришло в себя после Смутного времени, поэтому вступать в открытую войну с Османской империей Московское царство не решилось.
                -------
         В июне 1641 года полчища турок и крымских татар, а также черкесов, ногайцев, курдов, сербов, греков, болгар и других вассалов султана, обступили Азов. Численность войска, по разным источникам, составляла от ста двадцати тысяч до двухсот сорока тысяч человек. Азов же обороняло пять тысяч триста шестьдесят семь казаков и восемьсот женщин во главе с атаманами Осипом Петровым и Наумом Васильевым. В крепость успели пригнать для пропитания 1200 голов быков, коров и лошадей. Круг постановил собираться в Азов казакам из всех городков, а уклонявшихся «грабить и побивать до смерти и в воду метать».
         Среди защитников оказалось около тысячи запорожцев, которые пытались поставить себя в особое положение. Однако после того, как за своеволие донцы убили их атамана, они стали послушны войску и уже ничем из него не выделялись. Черкасов тогда вызвали на Круг и предъявили им, что их неподчинение донским атаманам ведёт к раздраю и смуте. Когда запорожский атаман Матьяш попытался противостоять донским атаманам, они дали команду донцам сдержать черкас, а сами убили Матьяша. После этого запорожцы выбрали атаманом Павлюка, который с честью исполнял все постановления общего Круга и проявил себя незаурядным командиром. Но этот атаман вскоре ушёл разбираться с гетманом в Речь Посполитую, что послужило неким расколом в рядах днепровских черкас.
                -------
         Этапами сражения, которое продолжалось с конца июня по конец сентября 1641 года, были: серия приступов после мощных артиллерийских обстрелов в июне и первой половине июля, затем «земляная война», отмеченная в июле и августе, а также сентябрьский штурм «непрерывными волнами».
         На первом этапе крепость и строения в городе были сильно разрушены. Из одиннадцати башен уцелело три, но при штурме турецкие войска понесли огромные потери. Осаждающие вытеснили из внешних линий обороны Топракова города и Ташкалова города за самую крепкую стену генуэзской постройки.
         Во время «земляной войны» под стены крепости было подведено не менее семнадцати крупных подкопов. Но казаки тоже делали подкопы, прямо напротив турецких, и устраивали диверсии во вражеском стане, в чём немало преуспели.  Одну такую диверсию придумали и выполнили братья Сотниковы, набрав к себе в команду десяток сильных казаков, быстро сделавших подкоп в Топраков городок, набитый янычарами. Грандиозный взрыв заложенного под землёй фугаса, «набитого дробом сечёным» уничтожил одновременно около трёх тысяч янычар. Но ещё более мощным был подрыв земляного вала, насыпанного турками для обстрела внутренней части крепости. Этот взрыв был слышен за сорок вёрст, а взрывная волна, смела всё на своём пути, даже шатёр самого паши. Ход «земляной войны» продолжили ещё три мощных и успешных подрыва.
         Захват казаками турецких кораблей с порохом, стоявших в устье Дона, стал классикой диверсионной деятельности того времени. Донцы в середине ночи выбрались подземными ходами из крепости, затем незаметно подплыли к турецким кораблям, используя камышины для дыхания, и ворвавшись на галеры и другие суда, сожгли их вместе с боеприпасами.               
          В этом деле участвовали и воевавшие в Азове Сотниковы: Прохор, Сергей, Кирьян Малой и совсем юный Акинфий, прибывший сюда в качестве писаря уже после захвата крепости и пожелавший сходить на дело с другими казаками. Прохор внимательно посмотрел на сына Акинфия и произнёс напутственное:
         — У казака страху нет, ни смерти, ни полона, ни увечья. Но воевать с умом нужно, а не «в сердцах». Помни то и береги себя. С Богом, браты!
         В сентябре турки непрерывно атаковали, днём и ночью. Огромное превосходство в численности турецкой армии и недостаток сил у защитников Азова, было главным расчётом нападавших. На штурм постоянно шли свежие отряды, а другие в это время отдыхали и готовились к атаке. Казаков оставалось в живых всего около тысячи, и они были вынуждены сражаться постоянно, отбив все двадцать четыре турецких штурма.               
         26 сентября осада наконец была снята, а турецкое войско отступило. Огромные потери, опасность бунта в войске, а также трудности снабжения стали причинами такого решения паши, командовавшего турецким войском. Под Азовом турецкие войска потеряли, по разным источникам, от тридцати до девяносто шести тысяч человек. Армия великой Османской империи была бита разбойниками и голодранцами, коими считали донцов турки. Поэтому моральное поражение было для османов даже более сильным, чем реальное, боевое.
         В последние дни листопада (октября) 1641 года посольство казаков ушло в Москву с новым прошением о принятии Азова в Московское царство и отправке воёв в азовский гарнизон. Делегация государевых послов, побывавшая в Азове в студне (декабре) того же года, доложила царю Михаилу, что крепость разрушена до основания. В просиньце (январе) 1642 года Земский собор решил не воевать с Турцией и вернуть Азов. Казакам царь и воеводы наказывали оставить крепость и «вернуться к своим куреням».   
         Летом 1642 года, узнав о приближении турецко-крымской орды под руководством Мухамет-паши, сановника султана Ибрагима I, казаки ушли из Азова, взорвав остатки укреплений и забрав с собой всю артиллерию. Казаки вывезли из Азова 80 пушек, крепостные железные ворота с петлями, железные калитки, городские железные весы со стрелою. Из церкви Иоанна Предтечи взяли медное пятиярусное паникадило, чудотворную икону Иоанна Предтечи и всю церковную утварь. Теперь паникадило это находится в Старочеркасском соборе, там же хранятся серебряное кадило и икона святого Иоанна Предтечи. С молитвами выкопали казаки и кости своих товарищей; «… да не оставит их братство в басурманской земле» и похоронили в Монастырском урочище. Прохор и Сергей решили увезти останки отца в Нижний Курман Яр, где и предать земле рядом с могилой его сына Ефрема.   
         Сотниковы выдолбили домовину из дуба, положили в неё останки Кирьяна, накрыли крышкой, надели обручи и Ведьмедь был готов отправиться в Рамонь.
         Остатки азовских стен были взорваны казаками, и само место башен сравнено с землёю. Турки по приходу на пустырь, оставшийся от Азова, начали возводить новую крепость. Осадное азовское сидение казаков на этом завершилось. Многие казаки после событий, связанных с Азовом, дали обет пострижения в монахи и удалились в монастыри.














                Глава VIII

          «Донской казак честь не кинет, хоть головушка сгинет»

         Не давали покоя казакам крымчаки, посылая отряды и орды на Нижний Дон. В 1645 году к Черкасск подошла армия царевича Давлет Гирей Нурадина из пяти тысяч всадников. Татары были разбиты и рассеяны по степи. Часть их остановилась недалеко от Азова, на Кагальнике, но казаки и там и достали поганых. Из Азова вышли турецкие отряды на помощь татарам, и казакам пришлось отбиваться от них. После «азовского сидения» и других военных событий Войско Донское уменьшилось по составу в два раза, и нужно было время для восстановления войсковой организации и численного состава казачества.
         25 сентября 1645 года царь ответственной грамотой благодарил казаков за мужество и храбрость: «бившихся честно жалуем и милостиво похваляем и посылаем вам, нашему донскому войску, атаманам и казакам нашего царского величества знамя, да впредь на Нашу царскую милость будьте надежны. Тех же вольных людей и штатных стрельцов, которые при отходе разбрелись и струги ваши вверх по Дону порастаскали и порубили, велели бить кнутом, чтоб такое воровство другим было не в повадку. Крымцев и ногаев воевать, а с туркскими людьми под Азовом жить мирно повелеваем». Этой грамотой закончилось царствование Михаила Федоровича. В 1644 году центр донских казаков был перенесен из Раздор в Черкасск.
         Новый царь Алексей Михайлович проводил тонкую политику, чтобы, с одной стороны иметь сношения с турецким султаном и Крымом, с другой – видеть в казаках защитников южных рубежей и постоянно готовое к бою войско. Среди казаков стали выделяться те, кто хотел заниматься земледелием, но это не только не поощрялось, но и каралось, поэтому в хозяйственной основе казачество было скотоводческим, а хлеб получало из Московии в качестве жалования.
         В этот период Россию сотрясло восстание Степана Разина, а также реформа Церкви, задуманная патриархом Никоном и поддержанная царским правительством. На Дон хлынули русские люди, не желавшие перемен, которых прозвали староверы или старообрядцы. Они селились компактно на свободной земле и жили, не признавая царских указов и воевод, считая эту власть антихристовой. Большую общину создал некий Некрас, ярый поборник старой веры, ушедший со сподвижниками сначала на Дон, а затем – на Терек и в Турцию. Староверы отличались от обычных казаков тем, что не пили вина, не матерились, не грабили, а молились по старым духовным книгам и не признавали никакой власти, кроме божественной.
                -------
         Россия воевала с Польшей, в которой шла ещё и гражданская война. С одной стороны в ней участвовала польско-литовская шляхта, с другой – запорожские казаки и украинские крестьяне под предводительством украинского дворянина-шляхтича Богдана Хмельницкого. Война с Польшей за воссоединение Малой и Великой России на Украине воспринималась неоднозначно. Крестьяне и простые казаки, остались верными православию и были активными сторонниками такого объединения, но мещане, духовенство, казачья старшина и магнаты-землевладельцы русского происхождения видели в нём реальную угрозу своему благополучию. Одни желали сохранить за собой широкие шляхетские вольности республиканской Польши; других пугали перспективы лишения самостоятельности и возможность оказаться в подчинении церковной иерархии, которая была менее образованна. Третьим же были по нраву достаточно демократичные принципы магдебургского городского права, а четвертых отвращало их собственное вероотступничество и переход в католичество или протестантизм.
         За века совместного жительства с поляками эти колеблющиеся «бывшие русские» очень многое переняли от польского шляхетства, особенно расчетливость при выборе своих союзников, а также необязательность соблюдения договоров, вероломство и огромное стремление «загребать жар чужими руками». Всё это способствовало осторожному подходу Алексея Михайловича в вопросе: брать ли Малороссию под «свою высокую руку», начинать ли из-за неё войну с Польшей? С военной точки зрения Московия ещё могла соперничать со своими потенциальными противниками, но экономически она не была готова к широкомасштабной и долговременной войне.

                Историческая справка

         Богдан Хмельницкий – украинский шляхтич (дворянин), из городовых казаков. Получил хорошее образование, знал насколько языков. В составе польского войска участвовал в сухопутных и морских походах, имел хороший боевой опыт. Ненависть к полякам началась после того, когда его сосед, польский шляхтич отобрал его имение, до смерти засек его 10-летнего сына. Польские власти на это никак не отреагировали – Хмельницкий был украинец. В 1648 г. Б. Хмельницкий становится гетманом украинских казаков. Гетман на Украине –это выборный атаман всего казачества, который утверждался польским королем.
         В 1648-49 гг. украинские казаки под руководством Б.Хмельницкого одержали ряд побед над поляками. Но в 1651 г. у села Берестечко украинское войско было разбито. Дела у Хмельницкого были плохи.
В 1653 г. Хмельницкий обратился к царю Алексею Михайловичу с просьбой принять Украину в состав России. Алексей Михайлович на это долго не решался – подобное решение означало новую войну с речью Посполитой.
В 1653 г. был созван Земский собор, который принял решение о вхождении Украины в состав России. В 1654 г. на Украину было послано посольство во главе с боярином А.Бутурлиным и тогда же в г. Переяславль собрались представители всех слоев населения Украины и приняли решение войти в состав России. Это событие получило название Переяславская Рада \8 января 1654 г.\ - решение о вхождении Украины в состав России. «Рада» означает «совет». Но в состав России в 1654 г. вошла не вся Украина, а Левобережная, Правобережная Украина осталась в составе Речи Посполитой.
         Это событие стало причиной новой русско-польской войны. Она шла с переменным успехом в 1654 – 1667 гг. Она истощила обе стороны. Не все украинские гетманы после смерти Хмельницкого были верны клятве быть навек с русским народом, которая была дана на Переяславской Раде. Война закончилась подписанием Андрусовского мира, 1667 г. Условия Андрусовского мира между Россией и речью Посполитой:
- Польша возвращала России Смоленск и Чернигов,
- Польша подтверждала законность вхождения Левобережной Украины в состав России,
- в состав России вошел Киев,
- в состав России вошла Запорожская Сечь.
Источник: https://studfiles.net/preview/5772981/page:4/
                -------
         Весной 1651 года калмыцкий тайша Лузан, нарушил мирный договор с Войском Донским и вторгся в казачьи юрты с пятнадцатитысячным конным корпусом. Калмыки шли в набег на нагаев, кочевавших у Азова, но решили не упускать возможности нападения на донцов и « … чинили шкоту большую, захватив скот. Кроме этого, они взяли в плен в низовьях Дона « … донских казаков зверовщиков и гулебщиков 13 человек. В начале лета шести донцам удалось бежать от калмыков и они пришли в Астрахань, где на расспросе показали, что были захвачены калмыками в урочище Маныч « … на звериной ловле».
                -------
         12 июля 1652 г. в Черкасск с государевым жалованьем и грамотами прибыл воронежского дворянин Мина Прибытков и казачья станица Афанасия Васильева: « … а в твоей государевой грамоте написано, что послано то твоё государево жалованье к нам холопем твоим, с тем сыном боярским, с Миною Прибытковым, да с станичники нашими, две тысячи рублёв, хлебных запасов две тысячи ж четвертей, пятьдесят пуд зелья пушечного, да пятьдесят пуд зелья ручного, да пятьдесят пуд свинцу, да на церковное, государь, строенья, что нам дати плотником от дела, двести тридцать рублёв». Казаки также получили церковное имущество и листовое железо.;         На Дону с честью встретили царского посланника: « И мы, холопи твои, обрадовався твоему государеву жаловонью, встречу им Доном рекою судами, а конная берегом противо прежнева учинили, как и в прошлых летах, и из мелково, государь, ружья и из пушек мы стреляли». Но государева грамота, привезённая им, вызвала у донцов раздражение и полное неприятие. Царь, недовольный походами казаков на Азов, в Крым и Турцию, велел им жить с мусульманами в мире. Алексей Михайлович также требовал унять воровство верховых казаков, промышлявших на Волге и Каспии. Негодование Войска вызвала очередная попытка царя и его окружения привести казаков к присяге и крестному целованию. Повторилась история 1625 года, когда крестного целования требовал Михаил Романов. Положение осложнялось тем, что до казаков дошли слухи о повелении царя сбить Войско Донское с Дона в случае неповиновения его воле, а затем возвести на Дону русские крепости. Казаки твёрдо объявили царскому посланнику: «А з Дону нам так без крови не покидывать».
         1 августа войсковой атаман Наум Васильев отправляет в Москву отписку с челобитной присланного ранее (1650 г.) в Войско священника Федота. Тот, жалуясь на свою старость и болезни, просил государя позволения вернуться с женой и сыном в Россию: «И он де, поп Федот, человек старой и увечной, в церковной де, государь, службе евангелие прочесть да и по другим книгам не довидит; и чтоб ты, государь, пожаловал, велел его отпустить от своего государева богомолья». Атаман также сообщал государю о смерти попа и присланных Ивана и дьякона. Казаки, не дожидаясь ответа на войсковую отписку, отправили вместе с попом Федотом в Воронеж вдов и детей умерших священнослужителей, снабдив их в дорогу провиантом.
                -------
         В 1654 году в России закончилось строительство грандиозной засечной черты, от берегов Ворсклы до Волги, состоящей из сотен километров земляных валов, лесных засек и более сорока крепостей. Восстановление её началось ещё при Михаиле Романове и велось на протяжении трёх десятилетий. Засечная черта надёжно прикрывала южные рубежи России от набегов крымских татар и нагайцев. В 1654 году численность гарнизонов крепостей засечной черты достигла двадцати тысяч человек.;                -------
         В феврале 1655 года из грамоты Богдана Хмельницкого в Москве стало известно о заключении союза между Войском Донским и калмыцкими тайшами, а также о походе крымского калги с конницей на помощь полякам.   
         Царь решил направить к тайшам Дайчину и Лаузану своих посланников - дворянина Зиму Волкова и астраханца Ивана Горохова с жалованьем и призывом идти в поход против крымцов и нагаев. В верховых городках в это же время начались волнения из-за новопришлых казаков, бывших служилых людей, оставшихся на Дону в прошлые годы. Класть свои головы в боях с азовцами и крымцами они не хотели, предпочитая пойти на более спокойную и менее опасную царскую службу. В мае 1655 года воронежский воевода
Ф. Арсеньев сообщал в Москву « … о выходе» с Дона нескольких казачьих отрядов, атаманов Пахома Фёдорова, Беляя Васильева и Якова Дронова общим числом в семьсот человек «для участвия в войне с Польшей».
         Донцы были сильно недовольны запретом царя на морские и сухопутные походы на Азов и Крым, но после долгих споров решили частично согласиться с ним, направив все свои усилия против Азова, на время оставив в покое крымские улусы. Казаки на Круге решили отправить несколько сот добровольцев на далёкую польскую войну. Так «к Москве» было отправлено сто семьдесят семь казаков во главе с атаманом Денисом Буяниным. В апреле 1656 года в Белгород прибыло две сотни казаков атамана Семёна Широкого. Воевода Иван Акинфов разместил их на постоялых дворах, но те «почели дуровать и чинили бунты многие», «многих людей ис служб, благородицких солдат, и от служилых людей детей и братью, и племянников подговаривать, и у многих людей красть и отнемать лошеди». Подобное поведение донцов возмутило не только воеводу, но и самого казачьего атамана Семёна Широкого. Не имея возможности сдержать воровство своих станичников, он « … атаманство здал». Но казаки, выбрав нового атамана, продолжили путь в Польшу.
                -------
         Прохор и Сергей Сотниковы вместе с сыновьями Кирьяном, Акинфием, Петром, близкими друзьями и товарищами - братьями Лучаниновыми, Виленскими, Зыковыми, другими родственниками и друзьями, не раз ходили на стругах к Азову и в Крым. В 1655 году они с большим отрядом из двух тысяч казаков с атаманом Павлом Чесночихиным на тридцати четырёх стругах посетили Тамань, взяв полон из четырёхсот знатных горожан, освободив сто тридцать пленников и потеряв в бою тридцать братов. Вторым пунктом нападения казачьего войска стало побережье между Кафой и Керчью. Казаки вернулись домой с богатой добычей.
         В том же году весеннее половодье практически снесло десятки городков, которые пришлось отстраивать заново. На Нижней Волге свирепствовало «моровое поветрие», поэтому на Дон оттуда никого не пускали, благодаря чему удалось избежать большой эпидемии, хотя летом 1656 года болезнь добралась до многих городков, но с наступлением холодов отступила.
                -------
         В середине 1657 года из Астрахани воеводой на Дон была отправлена грамота. В ней говорилось о принятии калмыками русского подданства.  Поэтому воевода от имени царя требовал от Войска Донского не чинить им обид и разорений. Сойдясь в Круг, казаки приняли эту грамоту спокойно.   
Выполняя волю Круга, войсковой атаман разослал грамоты по всем казачьим городкам с требованием не чинить калмыкам никаких обид и разора.;         Положение на Украине, начиная с лета 1657 года, резко осложнилось. Отношения между Войском Донским и Московским царством с одной стороны и Украиной с другой, резко обостряются. Тяжело больной гетман Хмельницкий, опасаясь за свою личную власть над Украиной и торопясь выторговать как можно больше привилегий для казачьей старшины из-за сближения России и Польши, сепаратно вошёл в соглашение со шведским королём Карлом Х и трансильванским князем Ракоци. Они составили план раздела Польши, согласно которому, после победы Швеции в войне с Польшей, король Карл, становившийся в этом случае шведско-польским королём, был обязан признать Хмельницкого Удельным князем.
         После смерти Хмельницкого, казачья старшина на Раде в Чигирине, избрала гетманом генерального писаря Ивана Выговского, сподвижника умершего гетмана. Генеральная Рада в Корсуне подтвердила этот выбор, приведший Украину к трагическим последствиям, так как Выговский действовал более всего в соответствии с польскими интересами и совсем не скрывал этого.
         Для нашего повествования все эти исторические вехи очень важны, так как именно в 1657 году произошли события, полностью изменившие жизнь семьи Сотниковых, а также их родственников. Этот год был голодным на Дону, куда не ходили купцы из-за боязни «моровой язвы», а царское жалование опаздывало на целый год.
          Итак, лето 1657 (7166  от с.м.) от Р.Х…











                Глава IX

         «Казачье око видит далёко»

         Тёплым утром в начале разноцвета (июня) 1657 года Прохор Сотников вышел на балясы куреня в одной рубахе и потянулся, глядя на Солнце, встающее в мареве из-за лесистого берега Дона. Он набил люльку, раскурил её и сел на лавку, оглядывая баз, улицу и двор. В летнице топилась печь. Это управлялась Маша – жена Прохора, которую он привёз из похода на Москву ещё в 1612 году. Пятнадцатилетняя девушка тогда потеряла во время смуты всех родных и сидела на опушке леса под Каширой, не зная куда идти. Казачий разъезд увидел её, десятник отправил Прохора узнать, откуда она и не видела ли каких отрядов. Прохор подъехал, спешился, сел рядом на валежину и спросил:
         – Откудова будешь? Чего ревёшь? Заплутала, что ли?
         – Папку с мамкой и брата шляхта побила, а я сбежала и не знаю куды идти. Никого нет у меня боле. Не ела три дня ужо.
         Рыдания не оставили Прошку равнодушным. Девушка была рослая, курносая, румяная и глазастая. Молодой казак посадил Машу на коня и сказал:
         – До стану доедем, тамо у отца спрошу, можно ли взять тебя с собой.
         Маше казак сразу понравился, да и выбора у неё не было. Или в лесу погибать, или с казаками ехать. Десятник Хмыря, улыбаясь и попыхивая люлькой, сказал:
         – Ну, Прошка, даст тебе атаман Ведьмедь по загривку за самоуправство.
         – Не даст, чо я дурнова делаю? Не сгинуть же ей тута. Можа найдём дело ей пока, накормим, а там и отпустим.
         Когда Кирьян увидал Прошку с девкой, он сразу понял, что тут неладно. Забурлила видно кровь у сына. Он строго спросил:
         – Куды ты её привёз? У нас война ишо не окончена. Зачем она тебе?
         – Батька атаман, прошу тебя, благослови! Жить с ней буду, как с супружницей. На Дон возьму, не обижу. Понравилась шибко…
         – Смотри, Прошка, обидишь, я с тебя шкуру по-отцовски спущу!
         На том и порешили. А через месяц, когда станичники поехали на Дон с огромным обозом, Прошка и Маша были уже обвенчаны попом в Воронеже.
Сейчас Прохор был уважаемым пожилым казаком шестидесяти четырёх лет, всё видевшим в жизни: набеги, осады, угон скота и коней, бои с татарами, ногаями, калмыками, турками. «азовское сидение», походы на стругах в Крым, Трапезунд и Синоп, Дербент и Персию, конные походы в Московию и Польшу.
         Прохор атаманствовал два года и прослыл жёстким, но справедливым атаманом. После серьёзного ранения он отошёл от дел и стал постоянно жить в Нижнекурманъярском городке, в своём курене, построенном ещё Кирьяном, занимаясь хозяйством. После наводнения пришлось заново отстраивать летницу, конюшню и другие строения, а отцовский курень устоял. Тогда семья потеряла весь скот и только несколько коней смогли выбраться из разбушевавшейся реки. У Прохора было пятеро детей - три сына и две дочери. Сыновей звали Кирьян Малой, Акинфий и Василий, а дочерей Наталья и Марфа.
         В соседнем курене жил его младший брат Сергей, у которого было четверо - сын Петя и три дочери: Любава, Евдокия и Настя. Любава была вдовой, схоронив мужа, умершего от ран после похода за зипунами на Каспий. Осталось два сына, Дементий и Варфоломей, девятнадцати и восемнадцати лет, которые служили здесь же, в Нижнем Курман Яре.   
         Евдокия вышла замуж и уехала к мужу в городок Голубинский, где родила троих детей. Младшей Насте исполнилось двадцать пять лет, она была замужем за одним из Лучаниновых – Михаилом, родив ему сына Гришу пять лет назад, а три года назад – дочь Лукерью.
         Средний брат Прохора и Сергея погиб во время набега ногаев. Он убил двоих нападавших из пищали, но затем, когда парубок перезаряжал оружие, ногайская стрела пронзила ему грудь. Родители долго горевали о сыне, сотник Кирьян Ведьмедь поддерживал, как мог Наталью, но сам поседел тогда, переживая гибель совсем юного отрока Ефрема.
         Сёстры Прохора и Сергея разъехались по городкам, выйдя замуж. Только младшая Анастасия жила здесь, в Нижнем Курман Яре. У неё тоже была большая семья из пятерых детей и нескольких внучат. Четверо сыновей бабы Насти, как её звали внуки, служили в Нижнекурманярском юрте, а дочь София переехала в Черкасск с мужем – атаманом Никитой Мезенцевым. Два сына – Андрей и Карп были женаты и имели по двое детей, а два других – Иван и Данила ещё не женились, ссылаясь на отсутствие невест в городке. Они желали взять красивых полонянок, но пока это не получалось и парни гуляли «за зипунами», участвовали во всех набегах на Азов и Крым, бывали на Кавказе. Муж Анастасии Глеб Красной погиб в стычке с крымцами несколько лет назад и его мёртвого привёз домой конь.
         Сёстры Кирьяна Ведьмедя Груня и Мотя – тётки Прохора и Сергея, прожили долгую жизнь. Груня умерла от моровой язвы несколько лет назад, подхватив болезнь от купца-тезика и его подручных, пришедших с Волги с шелками, специями, сухими фруктами и серебряными украшениями. Сын Груни Ваня погиб при набеге татар на Черкасск, где он служил тогда в дозоре. После него остались дочь и сын – двойняшки Степанида и Дмитрий, которым сейчас было по тридцать лет. Дмитрий пока не женился, постоянно находясь в походах и набегах, жил в Черкасске, а Степанида вышла замуж за верхового казака из городка Сиротин. Фрол был сильно ранен при осаде Азова и остаток жизни ковылял на деревянной ноге. Хотя у них с Грушей  было ещё два сына, оба они умерли в младенчестве. Матрёна от Саввы родила четырёх детей, двух сыновей и двух дочерей. Савва умер десять лет назад, будучи сильно больным чахоткой, которую заработал во время Азовского сидения, постоянно находясь на стенах крепости, продуваемых всеми ветрами. Его любовь к курению люльки только усугубила болезнь.    
         Сыновья Моти и Саввы жили в Верхнекурманъярском городке, а дочери вышли замуж за казаков в городке на реке Цимле при её впадении в Дон. После смерти отца детям Саввы приписали фамилию – Зайцевы, в соответствии с прозвищем их отца.
                -------
         По праздникам все съезжались к Прохору, и он видел, какая большая семья осталась после Кирьяна Ведьмедя. Старшей среди всех родственников считалась бабка Наталья, строгая, иногда ворчливая старуха, в которой угадывались черты Наталки, любимой жены Кирьяна Ведьмедя, основателя рода Сотниковых. Бабке Наталье было уже восемьдесят три года и она редко выходила из-за печи, где у неё была спаленка, но когда выходила, то наводила порядок и у Прохора, и у Сергея. Невестки, дети и внуки старались не показываться на глаза бабке Наталье, потому что она видела любой непорядок в куренях или на базах и в летницах. Бабка Наталья любила пробовать варево невесток и всегда выговаривала им, чего не хватает в шулюме, щах или борще. Только Прохор мог укоротить ворчание матери, обняв её и посадив рядом с собой, чтобы повспоминать былые годы и отца. Бабка Наталья обязательно плакала в такие минуты, а потом шла к себе за печь, чтобы прилечь. Она иногда просила Прохора или Сергея отвезти её на родные могилы Кирьяна и Ефрема, отправляя сыновей домой с условием приезда через пару часов. Женщина вспоминала, как сыновья и внуки привезли в домовине кости Кирьяна в полуистлевшей одежде, а она боялась заглянуть под крышку гроба, не веря, что это он, её любимый! Наталья всё же попросила тогда Прохора открыть гроб и прикоснулась к кафтану и сабле, стараясь не смотреть на голову Кирьяна.
         Это видела вся семья, собравшаяся на кладбище и понимая переживания Натальи, все стояли молча, не ведая, что сказать и как успокоить мать и бабушку. А она снова и снова переживала своё невыносимое горе, когда уже некого ждать и любить, так, как любила она… Со дня кончины Кирьяна Ведьмедя на тот момент прошло пять лет, но все чувства и эмоции были ещё более обострены. Наталья заметила, что сама хочет умереть, чтобы быть с ним там, в другом мире, проживать вместе все события, радости и беды, как это они делали здесь, на бренной земле.
Когда на могиле Кирьяна водрузили большой православный крест, Наталья обняла его и ещё долго сидела под присмотром дочерей, вспоминая и рыдая, смеясь и думая, что может, он видит её и понимает её состояние. После гибели сына Ефрема, Кирьян не оставлял её ни на минуту и два года не ходил в походы. Они вместе пережили это горе и стали больше ценить то, что остались другие сыновья и дочери, передавая им весь свой огромный жизненный опыт и показывая своей любовью и верностью, как нужно вести себя в родной семье.
         Старшая дочь после перезахоронения отца подошла к матери, сидевшей у могилы, когда уже смеркалось, и спросила:
         – Матушка, пойдёмте в курень, тёмно уж, завтра придём к отцу помолиться за упокой его души.
         – Пойдём, доча! Правда, засиделась я, да и вы устали со мной. Прощай, Кирьян Иваныч, приду к тебе завтра… - тихо промолвила Наталья и пошла в сторону городка. За ней пошли дочери и два внука, бывшие с ними. С тех пор Наталья часто бывала на могилах Кирьяна и Ефрема, рассказывая им, что происходит в городке, в куренях родственников, на Дону. Она как будто чувствовала их присутствие здесь и верила, что они слышат её и даже отвечают, то порывом ветра, то пением жаворонка над кладбищем, то прилетевшей бабочкой или стрекозой. Наталья высаживала на могилах родных цветы и ухаживала за ними всю свою жизнь.
         Несмотря на строгий нрав бабки, её все любили и уважали, внуки приносили ей цветы и разные гостинцы: сладкие булочки с яблочным повидлом, самодельные конфеты из мёда, куличи на Пасху. За общий стол она уже редко садилась, если только на несколько минут, а возле своего ложа любила принимать родных, особенно внучат, слушая их рассказы и уча уму-разуму.
                -------
         Когда-то Кирьяна Ведьмедя приветил казак из Рамони дядя Зык и один из его сыновей – Григорий пришёл потом на Нижний Курман Яр. У него родилось восемь детей, старшие из которых – Семён и Иван, ушли со станицей, которой командовал брат Натальи Мелентий, в Сибирь. Там, соединившись с отрядом воеводы Андрея Дубенского, они принимали участие в основании Енисейского (1618 г.) и Красноярского (1628 г.) острогов на Енисее, воевали с немирными тубинцами, а их потомки стали жить в селе Чёрная Кома Новосёловского уезда, селе Балахта, в городах Красноярске и Абакане. Один из внуков Зыка – Михаил, прошёл тысячи вёрст по суше, сибирским рекам и Ледовому морю вместе с великим казаком – землепроходцем родом из поморов – Семёном Дежнёвым. Они с небольшим отрядом дошли на кочах до мыса, обозначающего границу Евроазиатского материка, названного через сто лет именем Дежнёва. Внучка Мелентия Прасковья вышла замуж за есаула Ивана Заречного из отряда Якова Похабова, руководившего походом из Енисейска на реки Ангару и Иркут, а также поставившего там Иркутский острог (теперь – г. Иркутск) в 1661 году.
         Кроме того, дочь дяди Зыка – Стеша, приехавшая в Нижний Курман Яр с мужем Евдокимом, родила четверых детей, троих сыновей и дочь. Евдоким погиб ещё раньше дяди Зыка недалеко от Кагальника при вылазке турок из Азова, успев предупредить казаков о засаде. Стеша умерла двенадцать лет назад и о подруге всей жизни сильно горевала Наталья. Друг и побратим Кирьяна Ведьмедя – Ерёма, жил в Вешках и оставил после себя большое семейство, прозванное Писаревыми. Ерёма умер от горячки во время поездки в Раздоры в 1641 году. После себя он оставил большой архив, о котором знала только его жена и старший сын.
                -------
         Сегодня Прохор и Сергей должны были идти на Круг, на котором будут зачитывать грамоту от московского государя. Такие грамоты бывали регулярно, но отличались однообразием предложений казакам, которые должны были замириться со всеми ворогами и служить царю. Это никак не устраивало многих донцов и на Кругах в городках часто доходило до драки при обсуждении вопросов сосуществования царской власти и казачьей вольницы. Родственники Сотниковых – Лучаниновы, а также другие казачьи семейства, подумывали об уходе на службу московскому царю в Российские теперь города – Смоленск, Белгород и другие. Война с Польшей продолжалась, но значительная часть Слободской Украины – Слобожанщины, уже принадлежала России и требовала формирования приграничных и пограничных войск. Лучше всего с этой задачей могли справиться казаки, поэтому царские посланники каждый год звали донцов на Слободскую Украину, в качестве пограничной сторожи и регулярных казачьих полков с полным государственным довольствием. Простым казакам – голутве, было достаточно просто решить изменить свою судьбу, уйдя на Слободскую Украину и обосновавшись там. У них не было хозяйства, скота, виноградников и огородов. Сел на коня и уехал, коли надо. А вот домовитым казакам такие решения давались нелегко. Многие устали от постоянной войны, ожидания нападения врагов, походов, которые зачастую кончались увечьями или смертью, но в массе своей казаки привыкли к этой жизни и она им нравилась. Свобода была превыше царских подачек и стабильного жалования.
         Прохор смотрел, как пастух-ногаец собирает стадо и выводит его на выпасы, где сочная свежая трава давала скоту ежедневный привес и увеличивала количество надоев. Из молока делали сметану, творог и сыр, который любили все. Дети пили молоко и простоквашу, да и взрослые зачастую с удовольствием «приговаривали» большую крынку за обедом или ужином. Главный вопрос для домовитых казаков был земельный, но он никак не разрешался из-за противодействия казачьей старшины и царской власти, не желающей видеть в казаках земледельцев. В Москве думали о том, как сбить казаков с Дона, чтобы занять его русскими поселенцами, которым бы и давали землю под управлением дворян и приказных. Всё это не раз обсуждалось на Кругах, но среди казаков не было единого мнения. Голутва, как всегда хотела только воли и возможности делать всё, что хочешь, идти, куда хочешь, воевать с кем хочешь, не считаясь ни с какими правилами и законами. Это в корне не совпадало с политикой Москвы и не нравилось многим домовитым казакам, понимавшим, что нужно находить общие позиции с московитами, иначе Россия ополчится на Дон и это может привести к непредсказуемым последствиям. Уже много лет Войско Донское получало из России хлебное, оружейное, пороховое, свинцовое и иное жалование, без которого казакам пришлось бы туго, хотя его не хватало на всех, и зачастую простые казаки оставались ни с чем.
         Щебетали птицы, кое-где кричали петухи, радуясь Солнцу и теплу, казачки перекликались через плетни друг с другом, сплетничая о том, о сём. На балясы вышел младший, ещё не женатый сын Прохора - Вася и увидев отца, присел рядом. Парню недавно исполнилось восемнадцать, он был крепким, высоким и чубатым, за что получил прозвище Васька Чуб. Его тёмные волосы не слушались гребня, и даже водой он не мог пригладить ершистые вихры. Прохор смеялся, говоря, что «чубами черкас днепровских кличут, так у них оселедец на головах, может и тебе выбрить?» Васька не обижался, отвечая, что захочет и выбреет, тока на Днепр придётся идти. Это был поздний и любимый сын, как у матери, так и у отца. Он был зачат в Азове, когда жонки казаков приехали к ним жить, торговать и вести хозяйство. А когда началось азовское сиденье, Прохор отправил семью обратно в Нижний Курман Яр, опасаясь за их жизни. Многие жёны казаков оставались в Азове до последнего дня и всеми силами помогали донцам отбивать бесконечные атаки турок, перезаряжая пищали, поднося воду и еду, ухаживая за ранеными и хороня убитых. Некоторые из женщин стали настоящими воинами, и бились не хуже казаков с осаждавшей их ордой.
         Старший сын Прохора, Кирьян Малой, названный в честь деда, жил на другой улице городка в своём курене с женой, которую взял в полон за Тереком. Горянка полгода привыкала к новому своему дому, дичась и пугаясь всего, но Кирьян смог переломить её характер и страх, искренне полюбив черноглазую красавицу. Она почувствовала это и стала ему женой, окрестившись в Черкасске, где они и обвенчались. Раньше девушку звали Зара, а теперь она стала Верой. У Кирьяна и Веры было трое ребятишек – внуков Прохора, старшему из которых – Павлу, уже исполнилось двадцать лет. Средний сын Акинфий слыл учёным среди казаков, он сызмальства любил читать, чему его научил Прохор, которого грамоте тоже обучил отец. Дед Кирьян всегда говорил, что с грамотой жить интереснее, хоть и книг казаки особо не читали, но донесения, грамоты, справки, приказы читать могли и передавали свои умения детям и внукам. На Дону уже образовался целый штат профессиональных грамотеев – писарей, которых выбирали на Круге, как и атаманов, есаулов, сотников, десятников. Читать дети казаков, как правило, учились по Псалтыри, которую часто знали наизусть.
                -------
         Рождение мальчика у казаков считалось большим счастьем, так как каждый мужчина получал еще при рождении надел земли, так называемый «пай». Однако мальчику у казаков делались особые подарки «на зубок»: стрелу, патрон, пулю, лук, ружье. Развешивали всё это на стене. Когда сын подрастал, совершался обряд посвящения в казаки. Отец брал сына на руки, надевал на него саблю, сажал на коня, постригал волосы в кружок, а затем возвращал матери, поздравляя ее с казаком.               
         Сажали ребенка на коня с раннего возраста, что можно расценивать как элемент мужской инициальной обрядности. Если он мог схватиться за луку (выступающий изгиб переднего или заднего края седла), то это всегда примечали. Если он хватался за гриву, значит, считали, выйдет живым из боев. Если заплачет, свалится – быть убитому.
         После того, как коня обводили вокруг церкви, отец брал казачонка на руки, а крестный надевал на них обоих портупею с шашкой, и все отправлялись к родному куреню. У его ворот крестный говорил женщинам: «Казака примайте». Таким образом, посажение на коня является способом определить дальнейшую судьбу и качества казака-воина.
         Все воспитание будущих казаков строилось на обычаях многовековой давности. Так, еще в древнерусских летописях рассказывается о том, что мальчиков княжеских дружинников и княжеских сыновей первый раз стригли, когда им исполнялся год. Казачат также стригли первый раз, когда им исполнялся год. Крестная срезала первые пряди волос, которые потом всю жизнь хранились за иконой. В семь лет мальчика стригли во второй раз. Бритоголовым, он впервые с мужчинами шел в баню, а затем к исповеди. А дома в последний раз ел детские сладости. После этого со своей постелью переходил на мужскую половину, в комнату старших братьев. Они осматривали его одеяло и подушку и выбрасывали их, если они оказались слишком теплыми и мягкими. «Учись служить, – говорили ему, – ты теперь не дите, а полказака». В дальнейшем мальчики должны были научиться держаться в седле (для чего собственно при рождении ребенка и приобретали коня, чтобы они с раннего возраста привыкали друг к другу), а также хорошо орудовать пикой и шашкой. Лет с тринадцати мальчики участвовали в скачках. Проводились они каждый год после сбора урожая. Их приурочивали к престольному празднику иконы Донской Божьей матери (1 сентября). Казачьи военные игры развивали ловкость и отвагу и готовили молодежь к будущей тяжелой военной службе.
               






                Глава X

         «Казак-донец и швец, и жнец, и на дуде игрец»

         Васька спросил Прохора:
         – Батя, а когда на Круг-то идти? Пора уж, можа?
         – Счас перекусим чё мать даст, да пойдём. Рано ишо, к зениту собираются казаки.
         – Батя, а можно я люльку заведу?
         – Успеешь, надымишься, оно не так вкусно, как думашь. Привыкаешь к ней, а бросить невмоготу. Я быват ночью встану да дымлю, а потом кашляю.
         – Да все парни ужо курят, а я как малой…
         – Сказал, успеешь! Не торопись всё попробовать, само придёт.
         – Ладно, пойду помоюсь на базу.
         – Сходи, да надень зипун новый на Круг.
         – Ладно, батя, надену!
         Васька ушёл к рукомойнику, прибитому на столбе рядом с летницей. Маша что-то крикнула ему, а он махнул рукой в сторону куреня, где сидел Прохор. «Пойдём поедим да сбираться на Круг будем», – подумал Прохор. На Круг надевали лучшую одежду и брали лучшее оружие, чтобы показать свой достаток. Так повелось исстари, и низовые казаки поддерживали такой порядок уже лет сто. В верховых городках к таким вещам относились проще, приходя на Круг в походной одежде – ветоши.
         Маша стала скликать своих домочадцев в летницу, где на столе стоял большой горшок с кашей, крынка молока, чашка с топлёным маслом, солёный мягкий сыр, и лежала половина ржаного каравая. На стол накрывали два раза в день, ведь казаки часто уезжали в дозоры или на пастбища, за дровами или сеном. А жонки перекусывали, тем, что Бог послал, ожидая станичников. Домочадцев у Прохора сейчас было немного, потому что дочери жили с мужьями, одна – в Верхнекурмоярском городке, вторая – в Старонагаевском городке, входившем в Нижнекурманярский юрт, как и недалёкий Терновский городок.
         Из куреня вышла, опираясь на палку, бабка Наталья и посмотрела из-под ладони на небо.
         – Ну вёдро какое! Посижу на солнышке нынче, а то кости все ноют.
         – Мама, ступайте сюды, садитесь, каши вам положила, - сказала Маша, выглядывая из-за летницы. Наталья прошла за стол и шамкая беззубым ртом стала жевать пшеничную кашу с маслом, отщипывая маленькие кусочки хлеба от отрезанного куса. Васька подошёл с рушником на плечах и повесил его на верёвку рядом со столом. Он уселся и стал черпать кашу прямо из горшка, ливанув туда масла из чашки.
         – Можа, тарель дать? – спросила Маша.
         – Нет, мама, мыть потом меньше, – ответил Васька, уплетая горячую кашу.
         Прохор подошёл к столу и сел во главе его. Маша дала ему глубокую тарель с кашей, а кус хлеба он отрезал сам.
         – Ну, Господу спасибо за хлеб-соль, что даёт нам, – сказал Прохор, и все перекрестились. Когда семья поела, все сказали: «Спаси Бог» хозяйке. Казаки пошли одеваться на Круг, а бабка Наталья сидела на солнце, подняв выступающий волевой подбородок и сняв платок с седой головы. Во двор зашёл Сергей и поздоровался с бабкой Натальей, спросив, где Прохор. Та махнула рукой в сторону куреня и спросила:
         – Ну там прибрали на базу, где я говорила?
         – Прибрали, мама, не переживай, – усмехаясь ответил Сергей, – все дрова в поленнице, а навоз по огороду раскидали.
         – То ладно, сынок, молодец, – сказала бабка Наталья удовлетворённо.
         Сергей вошёл в курень и перекрестился на икону в красном углу, сняв шапку.
         – Брат, ты где? – спросил он.
         – Тута мы, проходи, Серёжа, – услышал Сергей из спальни. Он прошёл к столу в беседнице и присел на лавку. Отцовский курень почти не изменился со времени его детства, хотя ему уже было больше пятидесяти лет. «Крепко ставили казаки», – подумал Сергей, оглядывая белёные стены. Прохор вышел из спальни, одетый в новый кафтан, вышитую рубаху, штаны с лампасами и высокие сапоги. Он достал из сундука саблю, взятую когда-то в Азове и черкесский кинжал с каменьями на ножнах. Следом вышел Васька в ярком зипуне и новой мохнатой шапке.
        – В шапке-то жарко небось будет, – сказал он, – здорово, дядя Серёжа.
        – Здорово, Вася, - ответил Сергей, – да не запаришься, наоборот, от солнца спасёт.
        – Ну, так ладно, – Васька надел на голову шапку и посмотрелся в шайку с водой у печи. Прохор присел на лавку и сказал Сергею:
        – Как будем на Круге гутарить? Нам-то землицы бы взять да жить на своей земле. А ежели нет земли, то и чем жить? По походам ватагой бегать с семьёй не дело. Да и годы не те. Лучше службу служить за жалованье. Я так кумекаю. А и жалованья того видим через раз, хоть и заслужили мы с тобой его сорок раз за раны наши да службу московскую. Я вона двух коней за два чувала муки отдал, чтобы хлебушко на столе был.
         – Сам думаю, как быть? Голутве всё равно, ни дома, ни семьи, ни Родины у них нема. А нам-то определиться надоть, куды мы да что мы. Кажный год какая-нибудь тварь нападает на городок, да не по разу, а мы никого не трожь, вот и думай сам. Верховые на Волге промышляют да их ловят и вешают, а кому и голову рубят. Против Москвы не попрёшь, лучше с Москвой быть. Да и сын гутарит, что ушёл бы на службу в Украину, что у шляхты отобрали, там и землю дают, и татаровей клятых помене будет. Тута конечно, батя всё сделал, чтобы нам осталось, да ведь про детей и внучков забота. У Лучаниновых и Рязанских вона опять парней прибили черкесы на выпасах и скот угнали. Так и всю семью потерять мочно. Думаю так: ежели не дадут воевать с Азовом, Крымом, калмыками, черкесами, как раньше, то и делать тута нечего. На своём огороде сидеть, что ли? На рыбалку тока ходить? А куды енту рыбу девать, всё ей позабито. Намедни сома казаки взяли выше роста людского, да печени одной ушат целый двухведерный.
         – Быват такое! – сказал Прохор и оглянувшись на сына, произнёс:
– Васька, кликни пойди Кирьяна да Акинфия пока время не вышло. Да Петра не забудь. Наськиных сынов кликни, ежели не в дозорах они. Погутарим по-семейному, чтобы на Круге вместе быть.
         – Счас кликну! – Васька выбежал на двор и взяв неосёдланного коня, вскочил на него и поскакал к куреню Кирьяна Малого.
         – Пойдём люльку раскурим, – предложил Прохор, взяв кисет и трубку. Братья вышли на балясы и, усевшись на лавке, забили трубки табачно-травяной смесью. Сладковатый дымок легко развеивался на ветерке. Братья молча сидели, думая каждый о своём. Вскоре приехали Кирьян Малой и Акинфий. А чуть позже пешком пришёл Пётр. Сыновья Анастасии все вместе приехали через полчаса. Отцы, сыновья и племянники зашли в курень и расположились в беседнице, где Прохор, как старший, сел во главе стола и начал говорить:
         – Ну что казаки, дело такое… Надо нам решать, как жить далее будем. Воеводы кажный год зовут на Украину, тамо полки новые казачьи собираются, да не хватает служилых людей. Черкасов туды кличут и нас с Дона тожа. Польскую границу подвинули и тамо русских людей селят да и хохлов тож, которые бегут с Речи Посполитой и Литвы. Сыны да внуки могли бы послужить за хорошее жалование, а мы старики с хозяйством бы управлялись. Земля будет и хлебушка вдоволь будет, можно мельницу поставить, ежели река рядом. Тут война без конца и так будет ишо долго, если не всегда. Здесь, то мы угоняем скота, то у нас угоняют, земли нельзя взять, а возьмёшь, так оборону надоть держать всё время. Если нам всем вместе уйти к Белгороду или ещё куда? Тамо ужо наших казаков немало. Поставим свою деревню али городок и никто нам не указ. Будем царю-батюшке служить, что ж в этом плохого? Россия московская вона строится, какую черту засечную сделали великую, да Польшу теснят потихоньку. Глядишь, когда-то спокойно поживём, без войны. Вот такой мой сказ. Из-за морового поветрия не идут торговые люди, нету ни хлеба, ни огневого припасу, ни ткани, ни железа. А про жалование вообще забыли все.
         Сергей продолжил речь брата:
         – Я тожа вам, казаки, скажу своё. Повоевали мы вдоволь, а жалованья не видали толком. Всё, что есть у нас, то либо с походов, либо от того, что скота держим да табун немалый. Но вот вспомните, когда табун у нас увели ногаи, а в тот же год не уродилось ни в огороде, ни в винограднике ничаго. То скота увели черкесы с Терека, то калмыки воровали коней. Всё то гутарю, потому что нету здесь мира и не будет, а в городках сами видите, ни куреня поставить, ни землицы добыть, всё только для войны и голутвы. Домовитым, как мы, ничаго нельзя. Старшина своё гнёт, у ей свои дела, наше жалование делить меж собой любят. Понимаю, что у вас молодая кровь играет да охота показаться в бою, но и о семье вспомните, каково, когда убьют казака жонкам или матерям. Можа правда нам двинуть на Слобожанщину да поставить свою деревню. Позовём друзей да родных, кто захочет и будем жить все вместе. Внучки подрастают, а будущее каково у них? Тож мотаться по походам? А ведь есть и другая житуха. Вона в Москве бывали с Прошкой, так красота какая! И другие города русские большие, а леса там вековые, да и люди добрые. Возля Польши, глядишь установим свои домы крепко, будем, как пограничная сторожа служить, даже я бы послужил ишо. Вот подумайте, тута мы старшину никак не переможем, да и воеводы царские хотят с Дона всех согнать. Всё супротив простых казаков домовитых. На Круге давайте держать свою сторону, мол, землю хотим и службу с жалованьем, а не то уйдём. Поглядим, что атаман скажет. А по многим городкам моровая язва гуляет и как далее будет, не ясно пока. Как бы не вымер Дон от такой напасти.
         Кирьян Малой сказал:
         – По правде, я бы ушёл отсель. Живём тута, пасти табун на той стороне Дона надоть, и кажный раз думашь, увели али нет. Никуды ходить нельзя, под страхом казни. А как казаку жить? Слыхал я тожа, что в Рязани, Орле, Белгороде в полки казачьи записывают. Вот и надоть туды идти и служить. Что тут с походу не вернёшься, что там война может быть, но там спокойней.
         – Я не супротив тожа, – произнёс немногословный Акинфий.
         – Как вы, так и я, тока вместе выдюжим, – сказал Васька.
         Сыновья Анастасии что-то обсуждали меж собой. Потом старший Андрей ответил за всех:
         – Мы тожа думали на службу податься. Не по сердцу нам ходить ватагой на промыслы. А старшина всё одно не даст турок да крымцев бить, раз с воеводами царскими задружились.
         Пётр выслушал все мнения и потом сказал:
         – Я бы не двигался никуды покеда, но раз вы все удумали, можа и правильно то. Раз землю даёт царь на Украине, так почему не сходить туды? Вместе не пропадём. На Круге спросим, как далее будет, ежели ни земли, ни пастбищ нет, а городок, как базар, места пустого ни аршина, за валом всегда под прицелом поганых будешь. Да ишо вода каждую весну, тока и смотри, как бы не смыло. И по Дону везде так. Хоть и родное всё, но рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.
         Прохор встал и все остальные тоже. Старый казак сказал:
         – Уговорились, что хотим землю и выпасы, жалование и службу, а нет, так уйдём. Табун продадим ногаям или калмыкам, скота зарежем и продадим в Черкасске, а сундуки на телеги и поехали.
                -------
         Казаки вышли на двор и пешком пошли на небольшой майдан возле атаманского куреня. Там уже собралось много народу, стоял шум, дымили люльки, слышался громкий смех. Казаки приехали из других городков юрта, с зимовищ и хуторов. Местные все пришли пешком. Пока Сотниковы здоровались со станичниками, из атаманского куреня вышли два атамана – Беляй Коновалов из Черкасска и местный - Зосима Кудрявый. Писарь встал на помост возле куреня и крикнул:
         – Казаки, хорош галдеть, слухай сюды! Атаманы гутарить будут.
         Атаманы встали на помост, чтобы быть выше общества и видеть всех казаков. Зосима коротко сказал:
         – Здорово, станичники! Сёдни атаман Беляй расскажет, как Войско жить будет, чтобы казакам было хорошо. Слухайте его!
         Беляй низким басовитым голосом начал говорить:
         – Здорово, браты! Хаживали мы с вами в походы и все вы меня знаете! Не от себя гутарю, от старшины Войска Донского, что с Черкасска меня прислала до вас. Нам с Астрахани грамоту от воеводы привезли, что калмыки хотят под руку московского государя перейти и нам не велено их боле грабить и чинить обиды и разорения. А из Москвы гонец привёз вести, что на Украйне гетман Хмельницкий боле не может держать границу от шляхты и ливонцев. Зовёт царь казаков на службу в украинные города и на засечную черту. Казаки ушли на Нотебург с атаманом Свищёвым, а другие с сечевыми черкасами крымцев держат, чтоб не шалили. Но запорожские черкасы то с турками и крымцами ходят, украины России потрошат, то опять на Крым идут. Им где жирнее, тамо и лучше. А мы тока с Москвой замирились и нету пока жалования от неё. В городках голодают многие, ни хлеба не видят, ни пороха, да и скота нет. Как гутарят у нас: живёт – сбоку чирика ходит. У вас тута ишо богато: дом под жестью и кобель под шерстью. Давайте казаки старшину слушать да самим никуда не ходить по зипуны али в Крым или Туретчину. Московия с Польшей пока воюет, не до турок ей. Надо, чтобы мир был покамест везде. А кто супротив пойдёт, накажем.
         – А как с землёй быть? Земли у нас много и родит она всё, что хошь, а трогать её не моги! Сами себе бы ужо хлеба вырастили давно. Вот сейчас посади и будет осенью хлеба вдоволь, – выкрикнул Сергей, – а то скоро в катухе будешь жить и кусок в золу макать.
         – Служим, служим, а жалования не видим. Где оно? Старшина небось с жалованьем сидит да припас имеет всякий, – подал голос Прохор, – мы-то знаем, где хозяин ходит, там и хлеб родит.
         Митька Лучанинов, друг Васьки, тоже крикнул:
         – А пошто калмыков не бить? Они у нас брата убили и коней угнали, а мы – не бей! У победы - богатый обоз, а ты, атаман, на всю охоту нашу запрет наложил.
         – Пока не трогать, обещали атаманы черкасские, – ответил Беляй, – а коли тронете, так война опять с ними. Они вона в Азов часто бегают, сговариваются.
         – Слава казачья, а жизнь собачья! – крикнул кто-то из станичников.
         Зосима громко проговорил:
         – По земле нету разрешения! Казаку земля, чтоб на коне по ней ездить, а не поле пахать! Ни к чему нам это, будет жалование от Москвы, станица наша тамо грамоту оставила просительную. Ежели кто хочет на службу идти, так пусть идёт, Московия тамо платит, а на польской границе шляхта шалит, да король шведский хочет в помощь полякам прийти, тамо полки казачьи нужны.
         Беляй снял шапку, утёр вспотевший лоб и пробасил:
         – Пасёте табуны и скота в степи, чаго ишо надоть? Пахать на Дону не к месту и нету разрешения старшины на то. Воевать воюйте, но по разрешению, а пахать езжай на Русь. Мужиков тута нету, токмо казаки. Это последнее слово! И калмыков не трогать счас, а тамо видать будет.
         – Иде не хутор, там атаман, едрит твою, – пробурчал старый казак Михась Корявый, – понятно, что казак из пригоршни напьётся, из ладони пообедает, да как казаку без походу-то прожить, иде пить-есть взять?
         – Молчи Михась, не твоего ума дело, – оборвал его Зосима.
         Дед засмеялся и выпалил:
         – Ты ещё в бочке кис, а на мне уже мундир вис! Али ты думашь одной гонитвой казак проживёт? У кого гурта нет, так и сдохнет с голоду.
         Станичники захохотали и подбадривая Корявого, приговаривали, мол, давай, дед, приложи атаманов молодых. Круг шумел, казаки выкрикивали свои пожелания или вопросы, атаманы отвечали на них, иногда огрызаясь на особо вольные высказывания станичников. Началась свара, одни кричали, мол, дай землю, а то голодаем постоянно, другие горланили, что били и будем бить калмыков и черкесов, и ногаев, и татар. Третьи говорили, что уйдут насовсем под руку царя, четвёртые матюкались и говорили, что за Волгу идти надо, на Яик, там свобода полная и места богатые. Чтобы прекратить ругань, атаман Зосима поднял булаву и закричал:
         – Казаки, дождёмся от Москвы жалованья, обещаю, что самолично вам отдам. Всем, кто воевал Азов и Крым в прошлом году. А кто по зипуны ходил, так сам кормись, я тут не указ вам. Но чтобы Войско было с дисциплиной надо блюсти закон, старшину слушать! Иначе один бунт будет, а не жизня! А счас в дозоры кому положено иди да порох береги, мало осталось.
         Казаки, бурча и матерясь, расходились по куреням и разъезжались по городкам, зимовищам, хуторам, заимкам. Обычно после решений Круга атаманы ставили вина и горилки станичникам, чтобы обмыть казачье постановление, но тут решения никакого не было, только одни споры и раздоры. Голутва собралась отдельно от домовитых и яростно споря, что-то обсуждала в стороне от майдана. Прохор махнул всем своим рукой, и они пошли опять к куреню, построенному Кирьяном Ведьмедём. С ними пошли также три брата Лучаниновых и два брата Виленских. Все они были домовитыми и много испытали вместе в походах и боях. Придя во двор, Прохор сказал вполголоса Маше, чтобы увела со двора мать. Он позвал казаков в летницу, вытащил из голбца бочку с кубанским чихирём и открыв её, стал наливать всем в чарки и кружки, стоявшие здесь же. Потом Прохор взял большую братину и налил до краёв. Помолчав и видя, что все молчат, он отхлебнул пару глотков из братины и произнёс:
         – Давят нас, как есть, давят, будто мы тараканы какие. Старшина под воеводами царскими пляшет. Без земли, браты, не будет ни достатку, ни прибытку, ни сытости, да и не в том даже дело. Когда батя тут курень ставил, казакам всё можно было, а теперь кругом обложили, шагу ни шагни без их ведома. А поднимется Дон, куды они побегут? Да ладно, не о том хочу сказать. На Слобожанщине земли дают, сколько сможешь взять, и значит все сыты будут, да служба в полках есть, значит, жалование будет. Дома построим, лесу там хватает, свою деревню поставим, и мы будем решать, пущать или не пущать кого к нам жить. Вот так думаю, браты, надо ехать. На Белгород пойдём, а там поглядим, куды лучше. Мать тока стара сильно, не знаю, сможет ли?
         – Положим в телегу, довезём, – сказал Сергей, – не бросим же тута. Бабы ваши, жонки, пущай пока молчат. Ни к чему по городку слух пускать. Да у них разве задержится? Ну и пусть! Плюнуть и растереть! Прохор, надоть сначала продать скота, не погоним же туда, тамо купим где. Возьмём по паре коней на казака да в телеги по две лошади, в смену чтобы шли. Баранов только если взять в дорогу на телегу и курей. А тут жизнь будет, чую, с головы костисто, с жопы говнисто! Мы если юртом уйдём – не пропадём!
         – Завтра с Кирьяном и Васькой поедем к ногаям в улус на той стороне, что стоит. Поторгуемся, у них деньга водится, али оружием возьмём. Акинфий с Петром пущай скота режут. Как раз ярмарка будет в Черкасске послезавтра. Собирались за сбруей, да вот продавать надоть, – говорил Прохор, прикидывая, сколько в живом весе взять можно, сколько за мясо, – или не резать, а так свести на продажу?
         Кирьян Малой, выпив кружку вина, сказал:
         – Да, батька, жарко вишь, лучше так продать, можа и здесь купят.
         – Да тут кто купит? Предложьте соседям, можа и купят. В общем, гнать тогда надо послезавтра на ярмарку. Бабам обскажите всё, пусть собирают скарб, только берут самое нужное. Найдём, где взять другое. Эх, браты, поставим деревню, потом село будет, наше село, не атаманово. Пойду грамоту у Зосимы попрошу, чтобы к воеводе с грамотой прийти. Да всех чтоб прописал там, Сотниковых, Лучаниновых, Виленских.
         Казаки выпили по три чарки и начали расходиться. Дел было много и если решили идти, это нужно было сделать именно сейчас, ранним летом, чтобы к зиме поставить дома.



































 
                Глава XI

         «Серёдочка полна и краешки играют!»

         Атаман Зосима Кудрявый курил люльку возле атаманского куреня, поглядывая на ребятишек, играющих на майдане в лапту и айданы. Зосима любил поиграть в шашки и шахматы, когда-то привезённые из Турции, но сейчас мысли были о другом. Он проводил гостя из Черкасска и теперь думал, что же будет, если казаки начнут уходить кто куда. И так в юрте бывало пусто, когда одни уходили за зипунами на Волгу или за Терек, а другие – на Засечную черту, нести службу. В это время приходили калмыки, ногаи, черкесы, татары и грабили городки, которые некому было оборонять. Но Зосима не мог перечить казачьей старшине из Черкасска, которая вела свою политику, с одной стороны стараясь быть лояльной царской власти, с другой – сохранять свои порядки и уставы. Когда Зосима увидал Прохора, то сразу понял, что тот идёт сообщить об уходе их с юрта. Прохор подошёл к атаману и присел рядом.
         – Здорова, атаман ишо раз! Два года, как спрашиваем тебя про землю, выпасы, огороды, виноградник, а ты ни мычишь, ни телисся. А ведь Сотниковы тебя предложили в атаманы. Таперича ужо не буду спрашивать ни о чём, только грамоту мне дай, что я отседова и со мной кто пойдёт, а идём на Белгород, к воеводе, в казачьи полки на службу. Боле не будем тебе докучать, спокойно живи.
         – Ты Прошка наглый и матёрый. Чаго ты хошь, чтоб я сделал с землёю, ежели она Войсковая да царская, вот и делют её старшина с воеводами, а мы токмо пождать можем покедова. Сказано, земли никому не давать, вот и весь сказ. А уйдёте, что, лучше там будет?
         – Тамо землю сразу дают и я знаю, что голодовать, как здесь иногда приходилось, не будем боле. Отец когда пришёл сюды, у него табун был несколько сот голов, а у нас пятьдесят негде пасти, да и тех ногаи уводят постоянно. Вот и считай, за что жить, детей кормить? С походу, то принесёшь, то нет, по-разному быват, а не принесёшь, на сколько хватит того припасу? Всё в обмен да на продажу идёт. Голутве всё одно, ушли да пограбили хоть купца, хоть татарина, хоть черкеса, а у нас домы и семьи. И так сколько родни положили на Азове да в походах. Ни жалования обещанного, ни оружия, ни товару нету. Только то, что сами добыли. Так на кой мне Войско и атаманы? Вот и вся правда, Зосима!
         – Ладно, Прошка, иди домой, напишу я грамоту, писарь привезёт тебе. Кто с тобой идёт?
         – Все Сотниковы, Настины сыны Глебовы, Лучаниновы братья, Виленские братья. Писарь сам знает по именам. У его в книге все записаны. Давай Зосима, не поминай лихом. Да ещё свидимся, пока скарб соберём.
         – Чо вы бежите, можа завтра и тута земля будет и пастбища?
         – Нет, решили ужо! Уйдём! Пока здесь тока война каждодневная и боле ничаго!
         – Дело ваше, да другие заместо вас придут. Жаль токмо, что хорошие казаки уходят, опытные. Одна голутва остаётся, да и та мотается, где ни попадя.
         – Вот и командуй голутвой, они всех послушают, и атаманов, и царя, только как бы не взбунтовались да делов не наделали.
         Прохор не знал атамана Степана Разина, но «как в воду глядел». Уже через несколько лет по Волге и Дону прокатится вал казацкого бунта, от которого содрогнётся вся Россия. И та же старшина с Нижнего Дона отдаст Разина воеводам, чтобы не мутил воду в их вотчине, которую они не собирались отдавать голутве. Степана Разина казнят на Красной площади в присутствии тысяч москвичей, но его будут помнить в последующие века все казаки, да и все русские люди.
                -------
         Прохор, вернувшись домой, взялся за осмотр лошадей и скота, выбирая коней для долгого пути и скотину для продажи на ярмарке. В это время пришли казаки и спросили, продают ли Сотниковы коров и бычков. Начался торг, результатом которого стала продажа двух бурёнок и пары бычков, а также свиньи, нескольких коз и баранов. К Сергею тоже приходили покупатели, поэтому часть скота Сотниковы продали, не выходя со двора.    
         Другие семьи, собиравшиеся уйти на Слобожанщину, предлагали скот соседям и недорого отдавали, лишь бы не ехать на ярмарку в Черкасск. Прохор с Васькой перебрали всё оружие, почистили огнестрельное, наточили холодное, проверили порох на сухость, наличие пуль, дроби и картечи.
Вечером прискакал писарь Ивашка Злыдень, прозванный так за привычку постоянно огрызаться матом, хоть на доброе к нему обращение, хоть на плохое, за что не раз получал тумаков и даже был бит ногайкой. Он привёз грамоту, в которой были прописаны все убывающие из Нижнего Курман Яра казаки с пометкой, что идут они в Белгород к воеводе окольничему князю Григорию Ромодановскому. Прохор налил писарю медовухи и дал деньгу.
         – Бывай, Иван, не поминай лихом, да людей не забижай боле, а то ругань твоя тебе же боком выходит.
         – Присмирел ужо я, Прохор Кирьяныч, тихо себя веду, а то до сих пор на спине не сплю посля побоев прошлых.
         – Вот наука тебе, уважай казаков и жонок, кто бы они ни были!
         – Добро, Прохор Кирьяныч, поеду, а не то атаман хватится.
         – Бывай!
         Когда писарь уехал, Прохор зашёл в летницу, где управлялась Маша, перебирая посуду и горшки и выбирая, что взять с собой, что оставить или продать. Старый казак спросил:
         – Вечерять будем? Хватит суеты на сегодня.
         – Будем Проша, всё готово, счас Василий от Сергея придёт, что-то пошёл спросить. Садись за стол, я сейчас.
         Прохор открыл бочку, из которой днём пили с казаками и посмотрел внутрь. Вина оставалось ещё не треть. Он зачерпнул ковшом красноватую жидкость и налил в братину. Прохор не любил кружки или чарки, а пил всегда из братины, предлагая её и гостям, и своим родным. Ему казалось, что испив из одного сосуда, всегда появляется ощущение, что люди, как бы побратались между собой. Прохор выпил половину братины и крякнув, взял сушёные дольки яблок, чтобы закусить. Всё было решено, но душа оставалась не на месте. «Как будто виноват в чём-то!» - думалось казаку. Он встал и пошёл в курень попроведать мать. Наталья лежала с открытыми глазами в темноте и казалось, была неживая.
         – Мамо, не спите? – спросил Прохор, присаживаясь рядом на лавку. Наталья посмотрела на сына и спросила:
         – Почто со мной не гутаришь про поход? Я ведь не в силах вам отказывать, да и одна не могу тута остаться. Как же ехать, силы-то ужо нет у меня?
         – Поедем потихоньку, мамо. Настелем ковров на сено, тулупы, шубы, да подушки возьмём, вот и ложе будет лучше, чем здесь. На Дону жить нечем, государева жалованья на дуване досталось по куску на человека, а иным один кус, денег по тридцать алтын, сукна по два аршина человеку, а иным по аршину и этим прокормиться нельзя. Уйдём, в новые полки запишемся, что в Белгороде царь строит.;         – Знаю, что хочешь землю иметь да на ней пахать. Отец-то вот тоже хотел хозяйствовать, да провоевал всю жизню, так и не успел. А ведь и кузнечному делу был обучен, потому как его отец кузнецом был. Не захотел… Ладно, Проша, вы езжайте, как задумали, на меня не смотрите. Я к себе возьму Любаву и с ней доживать буду тута. Могила отцова да брата твово здеся, не брошу их.
         – Ладно, мамо, понимаешь ты всё! А внукам нашим где лучше будет? На своей земле! Тамо и служба, и земля, и Русь рядом.
         – А Дёмка с Варфоломеем идут ли? Они бы вот и послужили, молодые.
         – Не хотят идти, хотят тут казачьего опыту набираться, да и Любава, как и ты гутарит, что, мол, от могилы Ивана не уйду, а парни её слушают.
         – Ну ежели у вас всё хорошо станет, так и они придут после.
         – То правильно, мамо, так и будет. Тоже голодуют, без хлеба который год сидят, если бы не Сергей, так померли бы уж. Нас и так Сотниковых вона сколько да Настины все казаки с нами, Глебовы, значит. Лучаниновы и Виленские тожа все пойдут. Целое село можем построить.
         – Ладно, Проша, ступай, я покимарю, устала.
         – Отдыхай, мамо, добрых снов тебе! А вечерять-то не будешь?
         – Не буду, а кружку простокваши выпью. Спаси Бог, сынок!
Прохор вышел на двор, посмотрел на месяц, появившийся после заката, и вспомнил, что вечерять хотел. Казак пошёл в летницу, где давно на столе стояли блюда с варёной рыбой, чугун с ухой, остатки каравая, мочёные яблоки, квашеная капуста, варёная репа, пара луковиц, головка чеснока. Прохор подумал: «У нас ещё не голодовка, хватает снеди, а у половины казаков даже репы нету, ходят в степи, корешки роют всякие, да болеют потом, а кто и конину ест, как басурмане». Он окликнул жену, которая что-то доставала из голбца, а когда Маша вышла, обнял её и поцеловал в губы.
         – Ну, Проша, удивил, чавой-то с тобой? – улыбаясь, спросила Маша.
         – Да люблю вот тебя всю свою жизню, а то был бы атаманом в Черкасске, – с иронией сказал Прохор, подводя Машу к столу, - давай выпьем, жена, за нас с тобой и детей наших.
         – Давай, только я опьянею, так и делать ничаго не смогу.
         – Да и не делай, много чего сделано. Завтра все дела остатние доделаем. Садись со мной.
         – Ну ладно. Давай. Да уху налью, а то стынет ужо. Где же Ваську носит?
         – Придёт, никуды не денется, взрослый парень.
         – Взрослый, а ума нету, девка у него Виленских.
         – Какая, Надежда никак? Красива…
         – А и ты заметил, красива… Молода больно, пятнадцать всего.
         – А тебе сколько ж было, когда я тебя в лесу нашёл? Тож пятнадцать!
         – Я уже всё тогда знала, а она знает ли? Учить да учить …
         – Научит Мартыниха, мать же, хорошая хозяйка, всё у них в дому чисто и удобно.
         – Ой, не знаю, пусть женихаются покамест, а там видно будет, тока бы не нагрешили раньше времени.
         – Да Васька вроде не ходок, не знат ишо бабы.
         – Вот и узнат! Тожа присмотрись да поспрашай, как и што там у них.
         – Спрошу, надо будет. Охолони, давай выпьем!
         – Ну за здоровье твоё, Прохор Кирьяныч!
         Во двор вошёл Васька и сразу направился к летнице. Он сел рядом с отцом и вопросительно посмотрел по очереди на родителей. Потом спросил:
         – Это што за праздник у нас? Можа и я выпью?
         Прохор подвинул ему братину с вином и сказал:
         – Пей, но в меру, а то чёрта на дне увидишь!
         – Знаю я эти сказки, батя, – смеясь, ответил Василий, отхлебнув их братины добрую порцию вина. Следом выпил и Прохор, а Маша только пригубила чарку и отодвинула от себя.
         – Сладкое. Ну что сынок, где был-то?
         – Мама, был у Виленских, проведал Надю. В общем, говорю вам, что жениться хочу на ней. Люба она мне, да и её родители не супротив. Хорошо меня привечают завсегда.
         Прохор и Маша переглянулись, и не зная, что ответить, некоторое время молчали. Потом Маша потрепала Василия за вихры и сказала:
         – Эх, жених, не рано ли собрался хомут одевать, можа погулял бы ишо? Да вот на новое место пойдём, там и нашёл бы кого.
         – Они тож все идут с нами, так зачем искать? Она мне нужна, я решений не меняю своих!
         – Ох ты, как дед гутарит, – сказал Прохор, – точно, как дед! Того было не свернуть и ты такой же уродился в него.
         – Дед был боевой у нас, я знаю, – уплетая уху, проговорил Василий. Прохор тоже стал есть наваристую уху из окуней, плотвы и стерляди. Маша после ужина убрала посуду и присела в летнице, обдумывая, что брать в дорогу, а что пригодится на новом месте. Ей было страшно, но она знала, что её муж никогда не сделает хуже своей семье. Глубоко вздохнув, Маша встала и взяв кружку с простоквашей, пошла к бабке Наталье, чтобы оставить ей. Подойдя к старухе, Маша тихо сказала:
         – Мама, простоквашки поешьте.
         Наталья не шелохнулась, тогда Маша потрогала её за плечо, прислушиваясь к дыханию, но не почувствовала его. Маша громче сказала:
         – Баба Наталья! Баба Наталья!
         В ответ была тишина. Наталья умерла, тихо и спокойно, в своей маленькой уютной спаленке, которую очень любила. Маша выскочила на двор и посмотрела на балясы, где сидели Прохор и Василий. Женщина со слезами произнесла:
         – Баба Наталья померла…
         Прохор и Васька вскочили, как по команде и пошли в курень, в спальню к Наталье. Удостоверившись, что она мертва, Прохор обнял жену и сына, а потом дрожащим голосом сказал:
         – Вот и мамы не стало моей…
         Хоронили Наталью всем городком, ведь она была старожилом Нижнего Курман Яра и помнила времена, когда здесь было несколько хаток да пара куреней. На придонских кучугурах в полуверсте от городка расположилось небольшое кладбище. Наталья теперь была между сыном Ефремом и мужем Кирьяном. После отпевания и похорон поп из Черкасска уехал, а Прохор и Сергей долго стояли у могилы. Станичники с жонками уже ушли на поминки, которые Маша с роднёй готовили на дворе, поставив столы с питьём и закуской для всех желающих помянуть Наталью.
         – Заповедали нам родители, как жить по чести и совести, а мы передали нашим детям и внукам эту науку. Бог даст, не подведут они нас и добрым словом помянут, как отца и мать сегодня поминали, - тихо произнёс Прохор, а Сергей, смахнув слезу, обнял брата и сказал:;         – Cтаршие мы теперь в роду. Пойдём, брат, помянем маму и отца, и брата нашего.;         Они пошли в городок, который будто замер, проводив женщину, видевшую его основание и расцвет, оборону и мирные времена. Все казаки и жонки, дети и старики побывали на поминках Натальи, вспоминая её верность, мудрость и доброту, несмотря на кажущуюся жёсткость.;         После поминок на девять дней казаки, уходящие в Белгород, собрались у Прохора. Дела, которые требовалось выполнить перед отъездом, были сделаны. Припасы, оружие, узлы, чувалы и сундуки готовы к погрузке, кони подкованы и накормлены. Казаки решили ещё один день оставить для проверки всего, что нужно в пути и на новом месте, а послезавтра с рассветом идти. Начинался новый период жизни рода Сотниковых.


















                Глава XII

         «Не бреши жене на базу, а коню в дороге»
       
         Утром в среду последней недели разноцвета 1657 года из Нижнекурманярского городка выдвинулся длинный обоз из двадцати двух телег, пяти арб, пяти бедарок, взналыганных ещё затемно. Казаки и жонки  были одеты в походную ветошь, ичиги, чувяки и поршни, а ребятня вся была босиком, благо дни стояли жаркие и ясные. На повозки загрузили сундуки с добром, ковры, съестные и огневые припасы, оружие, посуду, хозяйственную утварь, баклаги с водой и арьяном. Несколько телег предназначалось для езды детей и женщин, которые время от времени шли пешком, а уставая, садились на повозку, над которой натягивали холстину, закрепив её на гнутых берёзовых оглоблях. Обоз двигался по степи в сопровождении казаков из трёх семей – Сотниковых, Лучаниновых и Виленских. Оружных станичников было полных три десятка и два. Среди них Сотниковы: Прохор с сыновьями Кирьяном Малым, Акинфием, Василием, Сергей с сыном Пётром, старшие внуки Прохора — Лукьян, Орест, Кузьма, внуки Сергея Антоний и Николай, сыновья Настасьи – сестры Прохора и Сергея: Андрей, Карп, Иван, Данила, бывшие по отцу Глебовы, но которых все звали Сотниковыми, потому что Глеб служил сотником перед своей гибелью. Внуки Настасьи были не старше пятнадцати лет. Эти две ветви Сотниковых объединились теперь в одну общую родословную линию.
         В обозе шли братья Лучаниновы Иван и Степан с сыновьями Михаилом, Василием, Дмитрием, Назаром и внуками Леонтием и Сазоном. Братья Виленские Бутрим и Ждан шли с сыновьями Архипом, Ольгердом, Василием, Никанором. У них были старшие внуки, которые уже служили – Потап, Лука и Борис. Помогали и внуки, которым было по четырнадцать – пятнадцать лет, умеющие управляться с упряжью, лошадьми, неплохо владеющие оружием. Но они всё делали под присмотром старших, понимающих юношескую сметливость и хватку, но требующих от отроков большей сдержанности и ума.
         В каждой семье были и дочери. У Сотниковых – Глафира и Марфа у Кирьяна, Алёна у Петра, Надежда у Бутрима Виленского, Мария, Анна, Фёкла у Ивана Лучанинова, Дуняша у Степана Лучанинова. Старшими были Надя и Мария, они были подружками с раннего детства и делились самым сокровенным друг с дружкой. Выглядели девицы совершенно по-разному. Надя – высокая, статная, русоволосая, с прозрачной кожей, большими ярко-зелёными глазами и прямым тонким носиком. Настя была спокойная и рассудительная, романтичная и задумчивая. Маша – чернявая, среднего роста, с живыми карими глазами, упрямым подбородком, обаятельной улыбкой и высокой грудью. Она умела так разговаривать с парнями, что те краснели, бледнели, но ответить толком не могли. Про неё говорили – «бой-баба, спуску не даст»,
         Проводить обоз вышел весь городок, многие женщины плакали, прощаясь навсегда с подругами и соседками. Казаки молча дымили люльками, смотря вслед удаляющемуся обозу, припоминая общие дела с уходящими станичниками. Вышел и атаман Зосима Кудрявый, троекратно расцеловавшись с Прохором, Сергеем, братьями Лучаниновыми и Виленскими. Он прошёл с этими казаками не одну войну и искренне жалел сейчас, что они уходят. Когда-то Сергей спас жизнь Зосиме в стычке с ногаями, оборотив на себя их отряд и не дав порубать нескольких замешкавшихся казаков во главе с атаманом. Он с десятком ускакал в лес на Маныче и спрятался там, ударив из пищалей по преследователям и рассеяв их. Зосима с тех пор считал себя должником Сергея и сейчас отдал ему свою саблю, добытую двадцать лет назад в Азове. Сергей с благодарностью принял дар и сказал:
         – Ежели когда доведётся свидеться, так знай, я считаю тебя братом.
         – Добре, Сергий! Я тоже считаю братом тебя! Доброго пути вам, казаки! – ответил атаман и повернувшись, пошёл в сторону майдана. Не любил он долгих прощаний и многословия, но сердцем чувствовал, что кончился один период жизни и начинался другой. В атаманском курене Зосима закрылся в беседнице и налил ядрёной горилки в чарку, достав из печи репу и жареную рыбу. Атаман выпил, налил ещё и не закусывая, раскурил люльку. Он не знал почему, но у него капали слёзы из глаз. Нахлынули воспоминания, и пятидесятипятилетний казак сидел и плакал, горюя об ушедших собратьях, боевом прошлом и непонятном пока будущем.
                -------
         Обоз уходил в просыпающуюся степь с колышущимся ковылём, разноцветьем, многочисленными птицами, вьющимися над гнёздами, парящими орлами, коршунами, стрепетами, торчащими фигурками сусликов и байбаков, многочисленными стадами косуль, сайгаков и оленей, любопытными лисицами и скрывающимися в перелесках волками, а также дудаками и куропатками. Степь была, то ровная, как стол, то взрыхлялась кучугурами, на которых с севера росли леса, а южные склоны выгорали к концу лета до тёмной желтизны. В начале лета степь была ярко – зелёной с вкраплениями цветов самых разных оттенков. Россыпи дойника, повилики, душницы, синюшника, белой кашки, тымьяна, коневника, имурки, мухопала и десятков других диких трав словно праздновали торжество тепла, света и жизни. Уже отцвели тюльпаны и маки, но степь всё рано была прекрасна.    Шлях, по которому шёл обоз, представлял собой протоптанную лошадями и повозками широкую тропу, покрытую толстым слоем пыли, из-за чего за обозом в безветрие тянулось длинное пыльное облако, обозначая его в пространстве.
         Прохор был главным в походе, десятниками выбрали Кирьяна Малого, Сергея Сотникова и Ивана Лучанинова. Каждый казак знал, когда ему в дозор и в какую сторону, поэтому лишних указаний никто не давал, разве что молодым казакам опытные станичники подсказывали, что и как делать. Оружия было достаточно для отпора даже вдвое превышающему отряду ворогов, казаки могли быстро соорудить городок из телег, бедарок и арб. У них была даже кулеврина с нарезным стволом на деревянном лафете, которую когда-то привёз Прохор из Азова. Такой пушкой, несмотря на её небольшие размеры, можно было каменным или чугунным ядром прицельно сбить сразу нескольких всадников, если они наступали один за другим. Пеших воинов можно было разметать до десятка, если они шли колонной. Кулеврину везли на арбе и в случае нападения, выпрягали лошадь и стреляли прямо с повозки.
                -------
         Жонки – казачки часто просили своих мужей научить их стрелять и рубить саблей. Поэтому многие неплохо владели оружием, хотя были и такие, которые считали это не женским делом и не притрагивались к пищалям, пистолям и саблям. Вообще, жизнь казачки всегда была подчинена некоему уставу, придуманному в былые времена неведомо кем…
         Рождение девочки не праздновалось так широко и торжественно, как мальчика: оно было тихое и домашнее, овеянное легендами, молитвами и радостью. От самого рождения девочку воспитывали иначе, чем мальчика, развивая в ней женственность, хозяйственность, терпение, отзывчивость. С малолетства казачке внушалось: самое главное в жизни – спокойная душа и чистое сердце, а счастье – в крепкой семье и достатке.               
         Перво-наперво, по обычаю, мамки, няньки мыли девчушку, «смывали с дочушки заботы». И все это с песнями, добрыми пожеланиями. В это время отец, единственный мужчина, допускавшийся на обряд, ел «отцовскую кашу», специально насоленную, наперченную, политой горчицей и есть должен был, не морщась, дабы «дочери меньше горького досталось в жизни». Когда девочка начинала ходить, праздновали «первый шаг», дарили ленточки «на первый бантик», гребенку «на косочку», платочек в церковь ходить. Но нельзя сказать, что жизнь маленькой казачки была сплошным праздником. Девочки начинали работать с раннего детства: они стирали, мыли полы, ставили заплатки, пришивали пуговицы. Но была и особенная работа – нянчить младших братьев и сестер. Трехлетнего брата могла нянчить пятилетняя сестра.
         Когда девочка достигала зрелости – становилась девушкой, дед покупал серебряное колечко и дарил его внучке, а то и правнучке, сопровождая свой подарок наставлениями, что внучка теперь «не дите», а барышня и вести себя должна иначе: «на нее женихи смотрят». Колечко на левой руке девушки означало, что перед нами «хваленка», о которой уже можно было думать, как о невесте. С момента получения серебряного колечка девушка начинала готовить себе приданое. Девичья жизнь завершалась сватовством.
                -------
         Парубки – подростки активно интересовались всем, что связано со службой, конями и оружием. Уже в те времена семейные казаки проводили своего рода «крещение» сыновей, надевая на ребёнка саблю и посадив его при появлении первого зуба на коня.
         «Обряд этот, существующий еще и ныне, состоит в том, что дождавшись появления у сына первого зуба, отец, надев на него свою шашку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент в первый раз подрезывает ему чуб», - писал исследователь казачьих обрядов Е. И. Котельников (Исторические сведения В.Д. Верхне-Курмоярской станицы. Новочеркасск, 1896 г.)
         Таким обрядом мальчика посвящали в казаки, признавали его принадлежность к сообществу вольных сынов Дона: воин по рождению и воспитанию, казак с детства приучался думать и чувствовать по-военному. Сын, внук и правнук служилого казака, будучи ещё ребенком уже был казаком. Лет в семь-восемь казачонок переводился в новое состояние: он покидал женскую половину дома и переходил в распоряжение мужчин-казаков. А старые казачки часто называли детей «Утробный мой!», подчёркивая свою связь с ребёнком. Подростковая инициация происходила в тринадцати - пятнадцатилетнем возрасте, являясь завершением большого подготовительного периода, практически начинающегося для казачат в трехлетнем возрасте. В шестнадцать лет молодой казак уже принимал участие в военных походах наравне с взрослыми станичниками.
         Конь всегда был своеобразным посредником между казаком и Доном, то есть, родной землей, казаком и его матерью, как символом родного дома, а также родным домом, казаком, его женой и детьми - родной семьей. На Дону сформировался настоящий культ коня, связанный не только с традициями древнерусских дружинников, но и с укладом жизни степных кочевников, у которых казаки переняли множество способов обращения с лошадью, поддерживая, укрепляя и развивая этот культ. Конь и казак стали настолько неразрывно связаны друг с другом, что послужили основой известной метафоры о степных кентаврах.
         Молодые казаки все хотели иметь аргамаков и булатные сабли, итальянские пищали и кавказские кинжалы. Они бредили боевой службой и походами, потому что с раннего детства привыкли думать о своём будущем, как о казачьей службе, не представляя себе ничего иного. Только изредка среди парубков кто-то мечтал о церковной или приказной службе, а в массе своей они были почти готовыми воинами – казаками, которым оставалось только приобрести некоторый опыт в реальных боях и походах рядом со своими родственниками и наставниками.
                -------
         В пути на Белгород молодёжь выполняла много задач, которые реально позволяли понять службу и жизнь в походе. Они ходили в дозоры со старшими, ставили вечером городок из телег, занимались лошадьми, поиском дров, охотой и рыбалкой. Верховодили среди парубков Васька Сотников и Леонтий Лучанинов, имевший уже некоторый походный и боевой опыт, будучи с отцом и братьями в походе на Терек и в Ногайскую орду. Обоз двигался не быстро, но за день проходил по сорок - пятьдесят вёрст, останавливаясь только на ночлег или в случае поломки телеги или арбы.    
         Когда станичники ставили стан, женщины начинали кошеварить, дозоры уходили в степь, дети старались помочь взрослым, принося дрова, пытаясь рыбачить в местных речках или ловить фазанов и дудаков, шныряющих по кустам в буераках и лощинах. Казаки рассёдлывали и распрягали лошадей, давая им попастись на сочной траве, водили их поить и купаться к рекам или озерцам, встречающимся на пути. Затем ставили пару больших котлов на костры - багатицы, а жёны и дочери варили шулюм и кашу, ели сюзьму, взятую из городка, пили воду, кумыс, медовуху, чихирь, травяной и ягодный узвар. Всегда была рыба, свежая, солёная, вяленая; мясо добывали на охоте или варили вяленое, припасённое ещё в городке. Кашу сдабривали топлёным салом и подсолнечным маслом, которое раньше покупали у купцов – греков и армян, а потом научились делать сами.
         Васька в пути занимался не только обычными казачьими делами, но и старался ухаживать за Надей Виленской, в которую влюбился ещё год назад. Парень долго боялся подойти, не желая слушать насмешки сверстников – братьев Нади и своих племянников, с которыми был погодком. Но сила юношеской любви всё больше тянула отрока к девушке, вступившей в пору расцвета женской красоты. Он старался подсмотреть, как она ходит на реку с коромыслом, как задрав подол, полощет бельё на мостках и от вида стройных загорелых ног у парубка заходилось всё внутри. Он знал от старших, как и что происходит между мужчиной и женщиной, видел, как обхаживали своих невест молодые казаки, даря букеты степных цветов, шёлковые ленты и платки, а после походов – золотые и серебряные украшения. Васька тоже стал дарить Наде цветы и она с удовольствием их принимала, улыбаясь и краснея.
         Надежда была не похожа на многих казачек, говорливых и громких, а зачастую хитрых, скрытных и мстительных. Все они были из разных народов, с разным воспитанием и пониманием женского счастья. Кавказские полонянки видели в муже старшего брата или отца, татарки и ногайки – господина, турчанки и персиянки по-женски старались подчинить мужа своим прихотям и желаниям. Славянки с севера считали себя равноправными в семье, и иногда мужьям даже перепадало от тяжёлой руки казачек. Украинки были веселы и свободны, хотя права голоса в семье почти не имели, заменяя его правилом: «муж – голова, жена – шея, куда шея повернётся, туда и голова смотреть будет». Казачки бывали биты, бывали изгнаны из городков, бывали утоплены или порублены за измену и злой язык.   
         Развод на Дону в те времена был также прост, как и венчание на Круге. Настоящих семей с традиционным укладом ещё долго не было, поэтому семьи, которые ушли с Дона на Слобожанщину, были скорее исключением из правил, чем правилом жизни тогдашнего Войска Донского. Это послужило одной из причин ухода семейных казаков.
         Васька всю дорогу старался оказывать Наде знаки внимания, что не совсем было принято у казаков, но он делал это потихоньку, стараясь не показывать на людях свой интерес к русоволосой статной красавице, мать которой была из племени убыхов, жившем на побережье Русского моря. Этих горцев боялись даже соседние родственные племена, а всем иноземцам они оказывали жёсткий отпор. Отец Нади – выходец из Великого княжества Литовского, из города Вильно, бежавший в Запорожскую Сечь, а потом на Дон из-за убийства дворянина, не раз ходил с черкасами и донцами по зипуны в Крым, Турцию и Картлийское царство (Грузия), заодно грабя прибрежные селения убыхов и шапсугов. Оттуда и привёз он себе жену – девушку по имени Фелдыш, которая несколько раз пыталась сбежать и наложить на себя руки, но через год успокоилась и приняла свою судьбу.   
         Бутрим Виленский не бил и не унижал горянку, как делали многие другие казаки, пытаясь сломать характер женщин. Он приставил к девушке старую вдову-казачку и просто ждал, когда она привыкнет к нему, не насиловал, не лез с ухаживаниями, а однажды привёз из похода к Астрахани целый воз купеческого добра, от вида которого у девушки загорелись глаза, и она впервые улыбнулась своему похитителю. А через неделю он вывел её на Круг, чтобы просить обвенчать их. Через год, когда у них родился сын, и его, и мать окрестили в Черкасске, назвав по святцам Петром и Февроньей.
         Надя уже думала о свадьбе и представляла её себе, как пышный праздник, но понимала, что теперь, в связи с переселением, этот момент может быть отложен до лучших времён. Васька ей нравился своей весёлой и доброй  натурой, спокойным ухаживанием, и тем, что не стремился всем показать, что он самый лучший. Другие парубки только этим и занимались, но они уже не интересовали девушку, на сердце был только Василий Сотников.

                Глава XIII

        «Где тревога, туда казаку и дорога».
         На четвёртый день пути обоз подошёл к излучине реки Большой у впадения в неё реки Нагольной. Здесь обозники увидели несколько изб и табунок пасущихся коней. Возле изб был разбит небольшой огород, на котором работали две женщины. Одна из них, увидев путников, вскрикнула, после чего из ближней избы вышло три мужика, вооружённые тюфяками и саблями. К ним подъехал Прохор и спросил:
         – С Руси переселенцы? Здорова, земляки! Нам бы заночевать тут да помыться. Идём на Воронеж и дальше, погостим один денёк, чтобы кони отдохнули. Как, сговоримся? Мы вам заплатим али харчей дадим, ежели надо.
         Мужики переглянулись и старший, седой и морщинистый, произнёс:
         – Да вроде мочно! Ставьте стан да отдыхайте. А с харчами разберёмся. В реке вона водица тёплая ужо, можно обмыться, да и банька у нас есть, тока много вас, за день все не помоются. В кадушке тамо щёлок есть. Распрягайте коней да пускайте пастись. Меня Михайлой кличут, а прозвище Старой, годков семьдесят мне ужо, да всё шкандыбаю по свету. В полоне был десять лет, повезло сбежать от крымцев, вот и живу, а это сыновья мои и невестки. Ушли мы с Руси от воеводы царского Оболенского. Не давал он нам житья никакого. Да супротив новой веры Никоновой мы ишо. Не приняли её. Вот так, странник. А тебя как же кличут?
         – Меня Прохор Сотников зовут. Мы идём с нижнего Дона на Слобожанщину три дня ужо. Притомились малость, а у вас тута место красивое. Коли приветите, в накладе не останетесь. Спаси Бог, земляки!
         Прохор подъехал к своим спутникам и сказал:
         – Остановимся тут на день и ночь, потом далее пойдём. Распрягай, хлопцы, коней! А ты, Василий, кликни дозорных, чтобы сменились, а не то они нас дале где ждут.
         Васька ускакал в степь, взяв с собой двух парубков. Они разъехались в разные стороны, чтобы найти дозорные разъезды. А станичники пока поили коней и ставили стан, разговаривая с местными жильцами, которые ещё не стали казаками, но уже выбрали вольную жизнь. Сыновья Михайлы натаскали воды в баню и затопили её. В первый жар пошли париться казаки, а после них – жонки и дети. Донцы весело купались в реке, отходя от банного жара, а потом переодевшись в чистое бельё, сели на берегу, взяв два меха с чихирём и один – с крепкой медовухой. А хозяева уже варили в казачьих котлах шулюм и жарили на вертеле тушу оленя, подстреленного утром.   
         Жонки с детьми по очереди мылись в бане, а потом отдыхали в тени деревьев, окружающих займище. Дети купались, играли, бегали взапуски, а парубки мыли коней и упражнялись во владении холодным оружием под присмотром старших товарищей. Скоро Михайла крикнул казакам, сидевшим у реки:
         – Хлопцы, готово всё у нас, подходите, повечеряем тем, что Бог послал.
Казаки стали подниматься и по очереди направились к расположившимся прямо на траве хозяевам заимки, своим жонкам и детям, тоже пришедшим на зов гостеприимного хуторянина. Все расселись по кругу возле кострищ, а женщины с займища стали наливать шулюм в глиняные глубокие косы – округлые большие татарские пиалы, глиняные чашки, казачьи котелки из меди и листового железа, а также горшки на несколько человек. Над станом тянулся дымок, шёл неспешный разговор о жизни, дороге, погоде, новостях, которые хозяева займища выпытывали у казаков, давно не ведая, что происходит во внешнем мире. Женщины взяли с телег с провиантом и выставили на степной стол горшки с солёными гарбузами, квашеной капустой, положили нитки с вяленой тыквой в меду, поставили блюда с солёной рыбой, нарезанным луком и чесноком, гречишными лепёшками, свежим щавелем, нарванным уже здесь, а также репу, морковь и свёклу, сохранённые в голбцах с прошлого года.
         Казаки наливали кумыс, бузу, брагу, горилку, а дети пили свежее кобылье молоко, узвар или воду из ближнего родника. После еды жонки поставили на багатицу варить новый узвар из сухофруктов на дорогу и настой из душицы и смородинового листа, Казаки задымили люльками, дети бегали недалеко взапуски, а жонки пошли мыть посуду в реке.
         Стало смеркаться и большинство путников расположились на телегах и под ними, подстелив рогожи, овечьи полушубки и попоны. Молодёжь разбежалась по округе, чтобы покохаться без родительского надзора. У багатицы остались только братья Сотниковы, Виленские, Лучаниновы. Матёрые пожилые станичники вполголоса обсуждали прожитый день, завтрашний поход, здоровье людей и лошадей, своё будущее на Слобожанщине. Дед Михайла подошёл к казакам и спросил:
         – Можа кто в избе хочет прилечь? Так место есть, а мои на полати залезут.
         – Не стоит, хозяин! Тепло, все уж легли наши, а мы посидим, погутарим да подумаем, - ответил Сергей, – а ты с нами присядь, вишь, одни старики тута.
         – Спаси Бог, станичники! Побуду с вами, антиресно мне, как вы пошли на Украйну, ведь тамо тожа война. Али царские стрельцы побили шляхту да немцев?
         – Совсем не побили, но большие земли освободили от ворогов. И Смоленск, и по Донцу земли, и от Орла их погнали. Теперь городки да сёла ставить надоть, полки казачьи тамо служить будут. А главное – царь землю обещал, сколько сумеешь взять!
         – Дай-то Бог, штобы было вам тамо хорошо! И жонкам, и детям! Всю жизню людина ищет, где лучше, а живёт, где совсем гадко…
         – Да пошли с нами, не обидим, в казаки запишем, – сказал Прохор, пристально глядя в огонь. Потом он посмотрел на Михайлу и добавил:
         – Гуртом завсегда легче строить, чем поодиночке ковылять!
         – Верно брат! – поддержал Прохора Сергей.
         – Вишь, кому место менять стоит, а кому на одном сидеть лучше! – поддержал разговор Семён Лучанинов. Его брат Иван через паузу сказал:
         – Да если б не нужда, кто бы уходил с хорошего места?
         Евстратий Виленский промолвил:
         – Нету у человека такого места, где всегда хорошо. Не бывает такого, да и не будет, наверное.
         Его брат Павел покачал головой и с усмешкой сказал:
         – Хошь верь хошь не верь, а мне вот хорошо, когда я в дороге. А чепляться за городок али землицу не шибко хочу. Можа и понравится на Слобожанщине, можа нет, кто знает?
         – Да здесь мы будем, мне ужо никуды не дойти… – тихо произнёс Михайла. Все замолчали и только потрескивание поленьев и шорох ветра в вершинах деревьев не давали тишине полностью объять стан. Небо было звёздным, и на нём чётко прослеживался Чумацкий шлях – Млечный путь. Казаки думали каждый о своём, то вспоминая минувшее, то чувствуя покой настоящего момента, то пытаясь предугадать будущее. Невдалеке послышались голоса и смех. Это парубки с девицами шли к стану с реки, где они сидели, пока не пришлось сбежать от ненасытных комаров. Прохор вытряхнул пепел из люльки и встал, сказав:
         – Пойдём поспим, утром рано подыматься надоть. Серёжа, смени дозорных, коли усну крепко, да и сами они знают, но присмотри всё одно.
         – Не думай, спи, я сам в дозор пойду.
– Ладно, брат!
Казаки начали расходиться по своим навесам, где их ждали жонки. Прохор прилёг на попону, положив голову на седло и посматривая, как Михайла тушит кострище. Маша повернулась к Прохору и спросила:
– Сколь нам ишо идти, Проша?
– Дойдём за дюжину дён, Бог даст. Коли ничаго не будет дурнова, можа и скорее дойдём.
– Неспокойно мне, Проша, душа не на месте.
– Ты чаго, Маша? Всё будет красно и добре! Нас вона сколько, не пропадём, где захотим, тамо и будем жить.
– Знаю, что так будет, а вот страдаю, сама не знаю отчего. Ох, завтре смертная марь опять будет, не выношу.
– Спи, с рассветом уйдём, пока не дожжит. А от жару под пологом сиди, повдоль проветриватся, и сверху закрыват. Спи.
                -------
         Прохор погладил жену по волосам и повернулся лицом к степи. Сон пришёл быстро и проснувшись на рассвете от звона цикад и пения птиц, казак почувствовал себя отдохнувшим и готовым к очередному походу. Прохор тихонько встал, обул ичиги и пошёл в сторону табуна, который пасся неподалёку. Вскоре подъехал Сергей с десятком станичников, ходивших в разные стороны и собравшихся вместе уже здесь. В степи было тихо. Стали подниматься и другие казаки, а за ними – жонки и дети. Уже через час отдохнувшие кони были запряжены и засёдланы, а возвратившиеся из дозора пошли на водопой. Жонки развели багатицы и подогрели остатки вчерашнего вечоря. Ребятишки уже перекусили и только ожидали наказа от старших садиться в телеги и на коней. Казаки расселись вкруг и с расстеленной рогожи стали есть утрешнюю снедь, запивая водой, узваром и настоем трав. После снеданья жонки и девицы пошли ополоснуть посуду, а казаки вывели обоз на шлях, ожидая там всех отставших. Станичники смеялись над молодыми казаками, убежавшими в кусты по нужде, крича им:
         – Аркан что ли проглотил, Дёмка? Уйдём, не нагонишь!
         – Во-во, пехтюков не дождёмся, бурсака поели много!
         – Да им шо бурсак, шо жменя каши, а срать будут, як не наши!
         Все смеялись, но ждали парней. Особенно заливались девчата, пряча покрасневшие лица в платки. Прохор, тоже улыбаясь, крикнул:
         – Пошли с Богом, догонют отроки! Останься, Васька, с конями им.
         Василий кивнул и поглаживая своего скакуна по шее, весело сказал:
         – Да мы вас ишо опередим, нам всё равно в дозор наперёд идти.
         Прохор махнул рукой, и обоз тронулся мимо стоявших в сторонке хуторян.
         – Бывайте, хозяева, дай Бог вам наладить хозяйство и лихих людей избежать! – сказал Прохор.
         – И вам, станичники, доброго пути! – крикнул Михайла, помахав рукой.
         Уже скоро мимо обоза проскакало несколько молодцев во главе с Васькой, оглушив свистом и улулюканьем девок. Они ушли в передний дозор, чтобы разведать путь. Обоз шёл ходко, без остановок. Если у кого была нужда, он дожидался кустов или холмов, чтобы спрятаться за ними, а потом догонял. Только пожилые жонки просили казаков повременить, чтобы оправиться в пути.
         Этот день прошёл спокойно и быстро. Солнце жарило не очень сильно из-за ветра, который принёс на следующий день сильный дождь. Обоз шёл, сколько можно, но вскоре телеги стали застревать в липкой глине и пришлось остановиться на сутки, чтобы переждать непогоду. Дальше дни стали пасмурными, но без дождя. Шлях стал сильно грязным и непроезжим, приходилось часто вытаскивать телеги из промоин, а иногда проще было пройти по степи, чтобы объехать озерцо – блюдце. Через пять дней дорога стала опять сухой, но много времени было потеряно. За десять дней обоз прошёл около трёхсот вёрст и добрался до городка Россошь. Отдохнув здесь два дня, обоз тронулся дальше, идя уже по территории Слобожанщины.   
         Местные казачьи станицы из Боброва юрта на реке Битюг, городка на реке Осередь (сейчас – г. Павловск), городков Лиски и Острогожск, пытали у обозников, кто они и куда идут, давая дорожные советы и отпуская затем. Иногда разъезды казаков и сторожей даже сопровождали обоз до десятка вёрст, если им было по пути.
         Прохор с казаками сначала хотели идти на Воронеж, а затем – на Белгород, но встреченные станичниками дозоры объяснили им, что нужно идти на запад – Ольшанск и Белгород вдоль засечной линии, где есть шляхи. Иначе, пришлось бы идти обратно из Воронежа на юг. До Ольшанска обоз дошёл за два дня, постоянно встречая на шляхе служилых людей, вестовых и гонцов, а также телеги переселенцев – крестьян, ехавших осваивать новые земли. Встречались и священники, ехавшие в новые городки на засечной линии и на Нижний Дон.
         Обоз расположился в городке рядом с постоялым двором, а старшие казаки пошли к воеводе Викуле Неплюеву, спросить, как им идти на Белгород и где там искать воеводу Григория Рамодановского. Воевода Неплюев сказал казачьему посольству, что идти нужно по засечной черте и до Белгорода осталось полтораста вёрст. Воевода Ромодановский сейчас жил в Белгороде, застать его можно было в крепости, которая стояла на правом берегу Северского Донца у впадения реки Везеницы, хотя раньше, до строительства новой засечной черты, стояла на левом берегу.
         На следующий день обоз нижнекурманярцев двинулся в сторону Белгорода и спустя четыре дня подошёл к крепости. В пути казаки удивлялись огромным переменам в этих местах, где появились новые городки и деревни, а засечная черта представляла собой практически непроходимую череду укреплений, валов, рвов, засек, частоколов, надолбов, башен и ворот, на которых стояли пушки разного калибра, оборудовались мушкетные бойницы для стрельцов и сторожей. Вдоль всей засечной черты протоптали дороги – шляхи, для быстрого сообщения между городками. Использовались также сигналы кострами на башнях, которые были видны за несколько вёрст.
                -------
         Новая белгородская крепость поразила станичников, особенно жонок и детей, многие из которых не видели сооружений больше, чем курень или городовой храм в Раздорах и Черкасске. Больших «вавилонов» в городках тогда не строили из-за отсутствия места, поэтому компактное жильё считалось самым лучшим даже у зажиточных домовитых казаков.   
         Расположившись станом недалеко от крепости, обозники распределили обязанности. Прохор с десятниками умылись, переоделись и поехали искать воеводу, а остальные занялись своими обычными делами. Жонки готовили еду на багатицах, казаки поили и кормили коней, дети собирали дрова, помогали матерям и отцам. Десяток казаков, как обычно, отправился в дозор, хотя вокруг было немало засечных сторожей, смотревших степь.
         Прохор со станицей подъехал к воротам крепости, у которых стояло четверо стрельцов с бердышами и мушкетами большого калибра на подставках – подсошках. Старший спросил у казаков:
         – Куды собрались, станичники? Кто такие? По какой надобности к Белгороду пришли?
         Прохор усмехнулся, посмотрел на казаков и ответил:
         – С Нижнего Дона мы. Хотим воеводу Ромодановского увидать да службу у него попросить в казачьем полку.
         – Вона што! Тады стойте покамест, я спрошу, будет ли воевода  с вами гутарить, а не то прогонит.
         – Спроси, коли здесь он.
         Стрелец ушёл, а остальные стали расспрашивать казаков об их житье на Дону, рассказывать о войне с ляхами и строительстве крепостей на засечной черте.
         – На Слобожанщине каково счас? – спросил Прохор.
         – Дак вы тожа на Слобожанщине тута! А где подале, то гутарят люди, шо народ приходит, деревни да городки ставят, полки в разных местах собирают, – ответил молодой конопатый стрелец с рыжим чубом, торчащим из-под шапки. – Черкасов в полки зовут и донцов, да и с холопей кто прибивается, ежели не найдут хозяева.
         – А землицу дают ли? – спросил Семён Лучанинов.
         – А подале от засечной черты где-то есть полки новые? К ляхам ближе, от татар дальше? – полушутливо спросил Сергей. В разговор вступил пожилой стрелец с длинной седой бородой:
         – Я был на Ахтырке, когда ляхов оттель погнали, так вот тамо Ахтырский полк будет. А земли полно, сколь хошь взять мочно. Коли вы домовитые, будя вам земли много. Я бы тожа взял землицы да нету жонки, хто будет управляться, пока я на службе.
         Рыжий добавил, смеясь:
         – Тебе, Михеич, служить ужо пора бросать, а то из-за тебя молодых на службу не берут.
         Михеич шутливо замахнулся бердышом на озорника и крикнул:
         – Да ежели б не я, кто б вас, дурней деревенских учил воинскому делу?
         В это время из ворот вышел старшина караула и сказал:
         – Казаки, шагайте до воеводы, он в избе приказной, где стрельцы стоят у крыльца, а коней тамо оставите, у забора коновязь есть. Стрельцам я обсказал про вас, так што прямо идите в избу да гутарьте.
         Казаки тронулись в крепость и через пару сотен шагов остановились у большого дома с пристроями – клетями.  Возле этой хоромины стояли два стрельца, которые не шелохнулись, когда казаки мимо них поднялись на крыльцо и вошли в сени. Двери в горницу были нараспашку, станичники вошли и встали в нерешительности у дверей, осматривая полутёмное помещение. Тут они услышали низкий спокойный голос:
         – Што встали? Проходьте сюды! Я у стола с дьяком здесь!
         Прохор махнул рукой и станица тронулась в дальний конец горницы, где стоял большой стол, с разложенными на нём бумагами и картами. На одном конце стола сидел лысоватый дьяк с крючковатым носом, выписывающий буквы на длинном бумажном свитке. Напротив него развалился на широком кресле дородный воевода Ромодановский, читавший грамоту при свете трёхсвечника, потому что солнечный свет сюда почти не попадал из маленьких окошек со слюдой вместо стекла. На лавке рядом с воеводой сидело два стрельца без шапок – сотник Афанасий Куль и полковник Роман Корсак (драгунский полковник Большого полка Белгородского воеводы). Они внимательно смотрели на прибывших казаков.
         – По какому делу пришли, казаки? – спросил Ромодановский, не отрываясь от чтения.
         Казаки переглянулись и Прохор, сняв шапку, на правах старшего, сказал:
         – Челом бьём тебе князь воевода! Я есаул Прошка Сотников, а это родня да други мои. Мы пришли с Нижнего Дону, три семьи, боле тридесяти казаков да парубков столько же, с нами и жонки, дочери, табунок коней да скарбу обозец. Оружие своё привезли и амуницию всякую. Хотим просить службы царской в полках на Слобожанщине да ставить деревню али хутор свой, землю пахать, пасти скота, сады – огороды посадить.
         – Что ж на Дону вас не жилось? Там ведь воля, а здесь власть царская да боярская.
         – Воля – она в душе казака, где бы ни был он! А то, што снаружи – перемочь можно, коли воля имеется, – сказал Прохор, – на Дону хорошо, коли есть, что поесть, как и на Руси, как и везде. На Дону не сеют, не пашут, хлеба годами не видят, а тут, мы слыхали, землицу дают служивым людям. Тамо война кажный месяц то с тем, то с другим ворогом. Нам семейным людям жаль своих братов и сыновей терять от татарских, ногайских да турских набегов.
        Казак не стал жаловаться на притеснения со стороны атаманов и воевод, на невозможность ходить «зипуны шукать». Воевода долго молчал, а потом встал и подошёл к станичникам. Осмотрел казаков, обойдя вокруг, причмокнул, увидав дорогие сабли и кинжалы, а затем произнёс:
        – Дело хорошее, что пришли сюды. Только и тут граница и война. Сами–то небось по зипуны не раз хаживали супротив воли царской? Что на это скажешь, есаул? Не переметнётесь к ляхам али туркам, как черкасы? Мы тех тожа в полки прописываем, а они месяц служат, а потом бегут в Сечь и разбоем промышляют. А коли попадутся опосля, так головы долой! 
         – Мы не бегаем от службы, у нас жонки да дети, нам хозяйствовать любо да когда служить время, то уж служить не за страх, а за совесть, – ответил с достоинством Прохор. Рамодановский зачерпнул из жбана в углу квасу и выпил залпом большую братину. Он снова сел за стол и спросил дьяка:
         – Слышь, Гордей, где у нас большой недобор в полках? На Тростянце да Ахтырке?
         – Можа мне их припишещь, Григорий Григорьевич? – спросил полковник, сидевший у стены на лавке. Вона в сотню Якимчука определим и нехай служат тут, в Белгородском полку.
         Дьяк сунул перо за ухо и открыл ларчик с грамотами. Достав оттуда одну, он развернул её и посмотрел, сказав потом:
         – Да, тут от полковника Демьяна Зиновьева роспись. Пока три сотни у него из черкас да сотня из засечных сторожей и казаков. Ишо сотню копейщиков сотник Аристов набирает да там и пять сотен мочно набрать. Пущай к ему идуть энти станичники. У них как раз дозоры по три десятка по шляхам служат. Вот и будет дозор новый зараз.
         – Добро! – сказал воевода, – отпиши полковнику от меня грамоту за их. Да расскажи, как ехать, чтобы не заплутали да к ляхам не ушли. А ты, есаул, подойди к Гордею да скажи сколь вас всего и по именам кого знаешь из казаков. Пойдёте к острожку Ахтырка, сейчас Новый Ахтырский городок кличут, тамо вам покажут, где земля пуста стоит, отмерите сколь надо и селитесь да службу несите честно! До Ахтырки вёрст сто двадцать будет, с обозом за два дня дойдёте. Шлях прямой протоптанный отсюда. А ты, Роман, погодь, – переключился на полковника Ромодановский, – надо сначала у границы полки соделать, штоб службу несли да от ляхов и татар Москву закрывали. А донцы с копьём дружат завсегда, верно, казаки?
         – Верно, князь – воевода! – почти в голос ответили станичники.
         – Вот и ладно! В рейтарском полку копейщики нужны первостатейные, вот и будете сами служить да других учить. Пиши грамоту, Гордей!
Прохор отправил казаков на двор, а сам прошёл к столу и, по приглашению воеводы, сел на лавку. Писарь стал писать грамоту, а есаул диктовал ему, кто из казаков идёт с ним на Ахтырку.












               
                Глава XIV

        «Кто пули не боится, тот в казаки сгодится»

         Необходимо сказать несколько слов о тех местах, куда направлялись наши   герои. Сегодняшняя Сумская область Украины в конце XVI – середине XVII веков – это восточная окраина Речи Посполитой, часть исторической области Слобожанщины (Слободская Украина). В XV-XVII веках эта территория заселялась поселенцами из Русского, Киевского, Брацлавского воеводств Речи Посполитой, а также некоторых уездов Московского царства.   
         Большинство переселенцев составляли казаки и крестьяне, а также достаточно много представителей духовенства и мещан. Не миновали этих мест и преступники, искавшие укрытия от властей, разорившиеся дворяне и купцы, авантюристы всех мастей. Основной причиной массового переселения в середине XVII века стала сложная политическая обстановка на правобережной Украине. Когда, в 1651 году гетман Богдан  Хмельницкий потерпел поражение под Берестечком, последствием этого стало усиление гнёта православных христиан католическим шляхетством. ;               
         Некоторые хутора, сёла и городки Слобожанщины были основаны должностными лицами Речи Посполитой. Ахтырка не стала исключением и по Поляновскому миру в 1635-1648 годах была передана Московскому  государству. Интересно, что всё население городков и сёл, переданных Московии, уходило на Правобережную Украину, поэтому поселенцы зачастую занимали готовое жильё. В 1653-1654 годах переселенцы из Правобережной и Левобережной Украины начали заселять Ахтырку, а в 1655-1658 годах был создан Ахтырский слободской казачий полк, ставший не только военной единицей в составе пяти основных полков, но также имеющий территориальное владение. В него входили города, местечки, слободы, сёла, деревни и хутора со всем их населением, за счёт которого и шло формирование полка. Полковник и старшина имел на своей территории практически никем не ограниченную военную, административную, судебную и гражданскую власть. Была у старшины и духовная власть, так как в состав полка входил монастырь, а все казаки были церковью, то есть единым приходом. Полк имел знамя с ликом святого. В 1654 году сорока монахами, пришедшими из Польши, был основан Ахтырский Троицкий монастырь, с отведённой под него горой Ахтырь, а также пахотными полями и угодьями.  
         Согласно описанию, составленному во время передачи Ахтырки России, там значится острог окружностью в 354 сажени и посад, в котором насчитывалось 48 дворов. Московские власти сразу же разместили здесь гарнизон из сорока девяти человек, а в 1648 году прислали дополнительно двадцать служилых людей. В 1651 году в Ахтырке проживало несколько десятков жителей, но через два года здесь жило уже более семисот человек.
         В конце 1653 года в Ахтырку прибыло несколько сот переселенцев с Правобережной Украины, которые во главе с атаманом Д. Ивановым начали  возводить укрепления. В январе 1655 года вольновский воевода писал в Москву, что «на речке Ахтырке черкасы острог поставили».               
         Основным  населением на территории полка впоследствии были казаки, состоявшие из двух групп: выборных казаков – ранговых, реестровых или компанейцев, и подпомощников, которые снаряжали реестровых казаков. На одного выборного казака приходилось от двух до восьми подпомощников.
Командирами вновь образованных полков Белгородского разряда стали не только русские и украинские дворяне, но и пришедшие на службу русскому царю иностранцы. В Белгородском разряде полковниками числились не менее двадцати иноземцев: немцев, англичан, шведов, датчан и других.               
                -------
         Казаки ждали Прохора во дворе, покуривая люльки и обсуждая, услышанное у воеводы. Хотя Ромодановский подтвердил своими словами всё, о чём они думали и желали, недоверие к власти у казаков было таким, что пока они не потрогают что-то руками, не станут верить в это до конца. Жизнь научила станичников спокойно и дотошно разбираться во всём, не делая быстрых выводов и не потакая неразумным действиям и словам.
         Когда Прохор вышел из приказной избы, Сергей, улыбаясь, спросил:
         – Всё теперь? Завтра идём до нового дому?
         – Идём! Только пока не до дому, а до службы. Как в полк пропишемся, вот тогда и дом шукать станем.
         – Пора бы уж, а то жонки с дитями умаялись от походу.
         – Ничаго, проветрились хоть, а то сидели по куреням да летницам, свету белого не видали!
         Казаки засмеялись, сели на коней и поехали к стану, где их ждал ужин и подготовка к завтрашнему походу. Там казаки и жонки стали рапрашивать посольство, что да как. Прохор только произнёс:
         – Всё добре! Завтра идём на место службы и землю будем глядеть, где покраше да пожирнее.
         Долго ещё станичники обсуждали новости и представляли, куда им предстоит идти. Уже затемно казаки понемногу выпили, чтобы с утра не болели головы, после чего Прохор сказал:
         – Пора ночевать, браты, завтра постараемся поболе пройти, чтобы послезавтра на месте быть пораньше, а то вечор придём, а там спят все. А так сразу с полковником встретимся да погутарим, чтобы на следующий день ужо делом заниматься, место присмотреть да землицу. А кому можа и в дозор сходить надо будет.
                -------
         Прохору долго не спалось, он не раз вставал и выходил из-под навеса, устроенного Васькой возле деревьев, чтобы ветром не оборвало, глядя в степь и на зеркало реки под лунным светом. Вдалеке фыркали кони, мотая головами от кровососов и мух. Тихо журчала вода Северского Донца на перекате в ста саженях от стана. Маша спала в турецкой рубахе и шёлковых шароварах, положив под голову душегрею и маленькую вышитую подушку. Её длинные тёмно-русые волосы закрывали половину лица, и муж вдруг увидел в спящей женщине, с которой прожил почти сорок пять лет, ту юную плачущую девчушку, которую спас от голодной смерти под Каширой.
         Вспомнилось Прохору, как наушники говорили ему ещё до Азовского сидения, что Маша изменяет ему с атаманом Семёном Лебедой из Цимлянского городка – славным воякой, забиякой, матершинником и большим ходоком по вдовушкам и молодкам. Прохор спросил жену об этом, и она, упав на колени, рассказала, что Семён приставал не раз, когда муж был в походах и дозорах. Атаман приговаривал, пытаясь схватить казачку за аппетитные места: «Ой, Машка, убьют твово Прошку ногаи али татарва, вот мы с тобой попечалуемся!» Маша отбивалась от охальника, но боялась рассказывать о его словах Прохору, потому что знала его крутой нрав и понимала, что если он убьёт Семёна, его с ним вместе похоронят. Опять же, и Семён мог бы убить Прохора, тогда атаман не дал бы ей вообще проходу. Есаул тогда поверил жене, как и всегда. Он верил ей безоговорочно с момента их встречи. И речь здесь была даже не о ревности, а о казачьей чести, ведь по городку уже шли слухи, что атаман с Усть-Цимли хаживает к жонке Прохора Сотникова. Оставив жену, плачущую навзрыд, с детьми, Прохор тогда пошёл в атаманский курень, где атаманы и есаулы как раз праздновали именины курманъярского атамана Григория Слепня. Есаула тоже пригласили за стол, он выпил за здоровье атамана, а бражничать отказался, сославшись на усталость после дозора, после чего попросил выйти атамана Лебеду на разговор. Семён согласился и когда оба вышли на майдан, Прохор с разворота ударил Семёна кулаком в нос. Тот упал, по лицу его потекла кровь. Атаман утёрся и встал, а затем, подойдя вплотную к Прохору, произнёс:
         – Знаю, почто бычишься! Не было с твоей жонкой ничаго! Пару раз погутарил и всё с ей. Больно тебе верная, пока тебя в домовину не положат, будет верность хранить. Вот и жду, когда тебе башку срубит ворог какой. Дождалси! Я и срублю!
         Атаман выхватил саблю и с маху рубанул ею. Прохор еле успел уклониться и отскочить в сторону. Это позволило ему быстро вытащить из ножен свою саблю. Семён уже достал черкесский кинжал и взял в левую руку, наступая на Прохора и пытаясь улучить момент для смертельного удара. В это время из атаманского куреня вышли другие атаманы и есаулы, чтобы справить нужду и раскурить люльки на свежем воздухе. Увидев поединок, Григорий Слепень попытался развести казаков, но увидев окровавленное лицо Лебеды, понял, что уже поздно. Другие свидетели боя стояли, не ведая, что делать.
         Семён с криком бросился в атаку и нанёс пару очень сильных ударов, один из которых Прохор отбил, а второй задел его грудь, разрезав кафтан, рубаху и кожу. Боль обожгла есаула, но добавила ненависти и какого-то уверенного спокойствия. Он неожиданно ударил атамана снизу вверх, разрезав шёлковый турецкий кушак и поранив левую руку, из которой выпал кинжал. Семён замахнулся саблей и в этот момент получил прямой удар в солнечное сплетение. Сабля вышла из спины атамана, есаул с усилием вытащил её и отёр о кафтан Семёна, ещё стоявшего на ногах. Тот упал сначала на колени, а потом лицом в майданную пыль. Атаман Слепень качал головой, приговаривая:
         – Ну натворил ты, Прошка Сотников, ну натворил делов!
         Один из атаманов – Харитон Головня, считавшийся другом Лебеды, хотел было схватить Прохора, но есаул вытащил саблю и был готов обороняться до самого конца. Он молча стоял и ждал, что будет дальше.   
         Казак сделал своё дело, защитив честь жены. Теперь ему было всё равно, что скажут люди или атаманы. Головне не дали напасть на Прохора. Григорий Слепень встал перед Головнёй, держась за эфес сабли и крикнул:
         – Не дам есаула мово бить, с им встану рядом, а тамо поглядим…
         – За нрав свой блудный поплатился Сёмка! – вдруг услышал Прохор. Это были слова самого уважаемого атамана из Раздор Матвея Грача, прозванного так за длинные волосы и усы иссиня-чёрного цвета. Прохор ходил с ним в Кафу и Тамань, поэтому хорошо знал справедливый характер Грача. Матвей спокойно раскуривал люльку, а потом добавил:
         – Нам не ведомо, за какую вину ты его прибил, но думается, за жонку свою вступился. Я не женат, но я бы так же сделал. Посему, браты, не вижу тут вины казака, он за правое дело стоял и честно выполнил свой долг. Сёмка известной пакостник и маркотник.
         Все переглянулись, а потом бурча, чертыхаясь и матерясь, пошли в курень помянуть убиенного грешника Сёмку Лебеду. Атаман Слепень кликнул двух станичников, проезжавших мимо, и приказал им похоронить Семёна. Своего попа в городке не было, поэтому атаман сам прочитал заупокойную молитву, а потом тело Семёна погрузили на бедарку и повезли на кладбище. Атаман подошёл к стоящему с саблей Прохору и тихо промолвил:
         – Иди до куреня свово, не будем Круга собирать, раз так вышло. Я и сам ведь знал про Сёмку – проказника, да всё не мог тебе сказать. А ему, дурню, гутарил, штобы к нашим замужним жонкам не лез, мало ли полонянок у его было да вдов… Твоя Машка – гарная, глазищи вона какие! Вот он и клюнул, кобель! Иди, Прохор, мы с атаманами рассудим, што да как казакам сказать. В Усть-Цимле спросют, куды атамана дели… Ладно бы ты его на своём базу убил, а то здесь, на майдане! Иди, Прохор Кирьяныч, не будет Круга, прав ты тут, все это знают. Даже хорошо, что раздорский и черкасский атаманы оба здесь. А ежели Ведьмедь ишо за тебя заступится, так его все атаманы уважают.
         На другой день атаманы Грач и Слепень ездили на Цимлю и гутарили с казаками про их атамана, объяснив, что его блуд довёл до смерти. Цимлянские казаки знали грехи Лебеды и не стали поднимать бучу из-за его смерти, а тут же выбрали нового атамана – богатыря Миколу Пахомова из новгородских ушкуйников, пробывшего в атаманстве более десяти лет и погибшего при взятии Азова. Атаман Головня долго хранил злобу на Прохора за убийство друга, но при взятии Азова они в бою оказались рядом, вместе круша турецкие головы. После битвы Харитон первым протянул руку есаулу и выпил с ним «мировую братину».
         Кирьян Ведьмедь, узнав о происшедшем, сказал Прохору:
         – Ты Прошка, за честь свою и жонки не побоялся суда казачьего, то верно соделал, я бы тако же поступил. К матери твоей Наталье тожа пыталися подойти, да одного она кипятком обдала, а другого коромыслом огрела так, шо он неделю лежал, как мёртвый. А Сенька сам свой удел заслужил, хошь и воин он был добрый, да гадкай по жизни…
                -------
         Прохор накрыл жену одеялом из верблюжьей шерсти, накинул на плечи зипун, прикрываясь от предутренней прохлады, и сделал несколько шагов по утоптанной траве босыми ногами. Есаул думал, всё ли правильно он сделал, уйдя из Нижнего Курман Яра, оставив могилы родных и уговорив на это три больших семьи. Из темноты вдруг появился Сергей и подошёл к брату.
         – Не спится, Серёжа? Вот и я хожу по стану да не знаю, как уснуть.
         – Эх, ядрит-переядрит! Завсегда новое всё так приходит, что и не спится, и не думается толком. Мысли, как перекати-поле скачут в голове. Отца и мать вспоминаю, детство… Ефрема… и грусть берёт, а потом вроде думаю, правильно сюды пришли, а то бы сидели да матерились всё время на атаманов и царские грамоты. Поставить хаты али курени тута мочно за тридесять дён, ежели всем взяться. Так и хутор появится али село, как хошь обзывай.
         – Я уж думал, што не заладится ежели, обратно пойдём, деньга есть у нас, кони добрые, глядишь на Дону сменится штой-то и землица тожа будет у казаков. Да вот не по нутру обратно-то идти, ведь смеяться будет Дон от верха до низа. Мол, ушли казачки да вернулись, побоялись в полках служить али земли не дали им! Эхма, брат, тока вперёд глядеть надоть, это верное дело! Давай спать, ужо рассвет скоро…
         – Правильно всё гутаришь, брат! Кто хотел, тот и пошёл, а што в пути от усталости да нетерпения казаки, бывает, скажут, мол, зря всё это, так не слухать их, а своё делать! Давай спать.






























                Глава XV

         «У казаков обычай таков: где пролез, там и спать ложись»

         Утро выдалось ненастным, накрапывал мелкий дождь, поэтому обоз стали собирать быстро, как только забрезжил рассвет. Казаки решили обойтись без утрешника, чтобы порезвей двигаться и поснедать в пути. У каждого станичника был свой сухой паёк, вода, узвар, чихирь или брага, а у некоторых – горилка для определённых случаев. А жонки могли поесть и накормить детей во время езды. В военных походах строго запрещалось бражничать везде, кроме больших длительных стоянок и во время великих (двунадесятых) церковных праздников. Да и то, с разрешения Круга или атамана. Конечно, казаки втихую попивали хмельное, но за пьянство можно было поплатиться головой. Ярыгу – пьяницу совали в мешок и бросали в реку или море. Если пьянство в какой-то момент становилось массовым, сопровождаемым грабежом местного населения, разбоем и убийством, то и казнить могли многих, невзирая на чины и заслуги. Зачастую провинившиеся казаки бежали из своих юртов и сотен, приставая к другим казачьим частям, где их не знали или уходя в полудикие разбойные ватаги.
         В обозе Прохора были такие же правила и если казаки выпивали, то очень умеренно, не теряя головы. Тем более, что здесь все были родными или друзьями, поэтому не могли себе позволить опозориться друг перед другом, опившись хмельного.
         Утренние сборы заняли около часа, затем обоз двинулся по шляху вдоль засечной линии на запад. Вперёд ушёл дозор из пяти казаков, чтобы проведать путь и узнавать у встречных дозоров его правильность. К полудню дождик кончился, а обоз прошёл за это время более тридцати вёрст. Казаки решили не останавливаться до вечера, чтобы покрыть большую часть пути за один день. Дорогу после слабого дождя не развезло, только тонкий слой грязи покрывал крепкую утоптанную основу шляха, что позволяло идти достаточно быстро. День выдался нежаркий, кони шли ходко, а казаки, сменяя друг друга, скакали рысью и намётом по округе, осматривая местность. Несколько раз дозорные встречали такие же разъезды казаков , охраняющих засечную черту, разговаривали с ними и уточняли прогон на Ахтырку через Большую Писаревку. Когда стало темнеть, путешественники увидели несколько хат, стоявших у реки, и решили поставить здесь стан. Когда  казаки подъехали к слободке, из хат вышли два десятка черкасов и несколько баб с окружавшей их ребятнёй.
         – Здорово, слобожане! – крикнул Прохор, – постоять хотим подле вас станом до завтра. Вы-то не супротив?
         – Та ми-то не проти, коли ви люди добри! – ответил пожилой черкас с длинными седыми усами. – Звидки Бог привив, козаки?
         – С Дона мы. Идём на Ахтырку в казачий полк записаться да хутор ставить. Тута семейные все почти, так землю хотим пахать.
         – То дило! Ми з киивщини прийшли та тут встали на Ворскли и до полку приписани теж. З гетьманом Хмельницьким воювали разом та тепер на Слобожанщини житимемо та ляхив бити з татарами.
         – Значит, вместе будем бить ворога! А можно водицы с колодезя вашего набрать? – спросил Сергей.
         – Берить скильки треба, козаки, – ответил черкас, – а ми спати пидемо, темно вже та треба вранци рано вставати. Коли треба що буде, кличте. мене Микитою Татарським кличуть. Був у татар в полони сим рокив.
– А меня Прохором зовут, а это мой брат Сергей. Да и нам долго вечерять не стоит, завтра до Ахтырки пораньше дойти надоть, – сказал Прохор и поворотил коня к стану.               
         Казаки стали рассёдлывать и распрягать коней, а парубки повели их на водопой. Другие развели две багатицы, на которых хозяйки стали варить шулюм из пойманных ребятами в дороге фазанов, куропаток и дудаков и гречневой крупы с луком. Достали солёную рыбу, вяленое мясо, квашеную капусту, репу, свёклу, солёные синенькие, огурцы и кабаки, щавель и дикий лук, найденный ещё вчера рядом со станом. На большой сковороде пекли лепёшки из смеси ржаной и гречневой муки. Хотя обоз был в дороге много дней, провизия ещё оставалась наперёд, потому что казаки не знали, где, когда и что получится купить или добыть. У них всегда была свежая рыба и мясо, благодаря богатым степным угодьям и рекам. Из-за нехватки круп казаки нечасто варили кашу с салом или маслом, но уха и шулюм постоянно сопровождали их в походах.
         Вечеряли возле багатиц, тихо общаясь друг с другом. Прохор сидел на ковре, брошенном на траву, облокотясь на седло. Рядом, полулёжа ел Бутрим  Виленский, возле него присела на седло Февронья, а чуть дальше на корточках сидел Васька, а рядом на седле – Надя. Прохор поглядывал на молодых и чуть прищурившись, улыбался в усы. Бутрим заметил, что друг посмеивается и тоже обратил внимание на парочку влюблённых, которые уже не скрывали своих чувств и с удовольствием ели из одного котелка наваристый шулюм.
         – Кажись, породнимся скоро, Прохор Кирьяныч? – тихо спросил Бутрим.
         – Васька уже объявил нам перед походом, шо женится на Наде, как переедем на Слобожанщину, – ответил Прохор.
         – Да и нам не новость, давно кохаются дети, нехай женятся, благословим!
         – Куды денесся? Они сами с усами!
         – То и есть, Прохор, то и есть…
         – Разберёмся со службой да землёй, так и поженим! – сказал Прохор, ставя пустую тарель на траву, – Маша, подай-ка мне рыбину, доем малость, а то место есть в пузе.
         – Держи Проша, – Маша подала мужу кусок рыбы и свежую лепёшку, – узвару выпьешь?
         – Налей!
         А Василий и Надя, ничего и никого не замечая, доели второй котелок шулюма, запили его водой и пошли прогуляться перед сном вдоль реки. Родители смотрели вслед молодым и вспоминали себя в юности…
                -------
         Следующее утро встретило путников небольшим дождём и отрядом черкас, идущим в сторону Белгорода. Гетман запорожцев Пётр Кручина поговорил с Прохором, Сергеем, старшими Лучаниновыми и Виленскими. Его интересовало, что происходит на Дону, как ведёт себя старшина и почему обоз покинул городок. Гетман и два есаула вели черкас к Белгородскому воеводе, чтобы тоже получить назначение в полк, но у него в отряде не было женщин, зато было несколько бандуристов и певцов, а также обоз из трёх десятков кибиток с оружием и поклажей. Донцы рассказали запорожцам, что спрашивал воевода и куда посоветовал идти. Гетман, держа люльку с длинным чубуком и выпустив клуб дыма, завершил разговор репликой:
         – Куди козаку йти, коли воля тильки в души його? Будьте здорови, козаки! Щасливой дороги! Бог дасть, побачимося ще!
         Два отряда разошлись на запад и восток, но им ещё предстояло встретиться... Обоз Прохора и его спутников потихоньку шёл по раскисшей дороге, а иногда по траве рядом с дорогой. После полудня выглянуло Солнце, дорога быстро просохла. До Ахтырки оставалось десять вёрст и скоро они были позади, а впереди путники увидели небольшое поселение, часть которого походила на казачий городок, а другая – на малороссийский городской посад, состоящий из крытых соломой хат, огородов и садов. Городок был огорожен высоким плетнём с колючками, внутри его стояла часовенка и несколько саманных строений, похожих на казармы. Над одним из них торчал бунчук с выцветшим полотнищем. С двух сторон городка высились деревянные башенки, на которых стояли караульные казаки.
         Скоро к путешественникам прискакал дозорный десяток. Когда десятник узнал, что за люди пришли, он сказал, как найти полковника в городке. Обоз расположился у речки Ахтырка, казаки поставили стан, пока не ведая, сколько им здесь придётся находиться. Умывшись и переодевшись, все главы семей и старшие сыновья направились в городок, на встречу с полковником Демьяном Зиновьевым, которому дозорный десятник должен был донести о приходе казачьего обоза. Казаки спешились у построя с полковничей хоругвью над крыльцом, который охраняли два казака с мушкетами, спросив у них о полковнике, а затем вошли на крыльцо и в распахнутую настежь дверь. У дверей станичников встретил есаул Савелий Васильев и спросил:
         – Вы што ли с Дону пришли? Проходьте к полковнику. Он в зале тамо отдыхает. Сказал, штобы вас пустили к ему.
         – Благодарим, есаул! – сказал Прохор и первым направился к зале. За ним потянулись остальные казаки. Полковник услышав, что к нему идут, встал с небольшого топчана, на котором была расстелена овечья шуба, мантия и кафтан, а на стене висели полковничьи литавры, и встретил казаков в дверях. Внимательно посмотрев на поклонившихся станичников, Демьян Зиновьев кивнул головой, стриженой в «кружок», поправил длинные усы и показал в сторону длинного стола и лавок, стоящих в углу залы. Он произнёс:
         – Добро пожаловать, казаки! Присядем, расскажете, откуда вы и почему сюда решили прийти. Да грамоту атаманскую дайте, коли есть.
         – Господин полковник! Я старшой в семье, есаул Прохор Сотников. Мы хотим служить и на земле жить, чтобы хлеб свой иметь. На Дону того невозможно. Вот и весь сказ. Мы семейные, нам детей и внуков кормить надо да домы ставить, пахать и сеять, – сказал Прохор, передав грамоту полковнику и усаживаясь на лавку напротив него.
         – Воинскую службу знаем добре. В походах бывали, в Азове сидели. Не раз турчин и татар бивали, – добавил Сергей, усевшись рядом с братом.
         – Я и сам с Дону, токмо с серёдки, где до Волги рядом, вёрст полста с небольшим. Поначалу зимовье ставили там и городок Зимовейский, потом в городовые казаки пошёл в Острогожске да ляхов бил тута на Слобожанщине. Вот и выходит, шо мы земляки с вами, казаки. Полк собираю, ишо несколько сотен надоть. А землю берите вона на Тростянце угодья богатые. Пока никого тамо нет, токмо черкасы хутора изредка ставят по рекам. И лесу тамо много, построить с него можно избы да конюшни. Здесь везде землю можно брать по праву заимки, то бишь, сколько сможешь обработать – бери. На ярмарке можа прикупить волов для пахоты, курей, гусей, порося, да и бараны есть. Недалече калмыки поселились, разводят их, тож в полки хотят на службу. Семена разные для сева продают селяне. Так шо слободку ставьте, коли семейные все и живитя – не тужитя!
         Полковник встал и налил себе мёду, потом залпом выпил чару и крякнув сел обратно, добавив:
         –  Но знай, казаки, шо по службе строго спрошу и нету тут никакого Круга, за мной власть! Хочу милую, хочу – накажу! Есть у нас выборная старшина, но за полковником завсегда последнее слово! Помните то! Ушли с Дону, так про Круг забудьте. А коли покажете себя, в старшину войдёте и решать  будем вместе все дела. Над нами ишо Разрядный приказ с воеводой и царь-батюшка! А ежели уйти захотите без спросу, то нетчиками станете, как басурмане – полковники у нас говорят – дезертирами, а значит, сыск и наказание строгое после того, как споймают. Вы в реестровые записаны будете да у вас подпомощники должны быть, хто на службу сбираться вам поможет. На кажного казака таких несколько десятков из крестьян, мещан да торговцев разных.
         – Что ж это басурмане служат тута? – спросил Кирьян Малой удивлённо.
         – Служат, да их поболе наших будет, русских полковников. Знают хорошо службу, учат наших казаков, есаулов да и атаманов воинскому делу, как у них заведено, с маршами, тактикой и стратегией. Подрывное дело опять же, стрельба в шеренгу и прочие науки. Пищаль за десять мгновений заряжают, а мы за двадесять не всегда можем. Государь платит хорошее жалование, грех жалиться… Вот и едут с неметчины, от шведов да англичан к нам на службу. Токмо бывают у них и лазутчики, потому мы следим, как и што делают сии полковники да мажоры. Ежели вопросы какие есть, говорите! А нет, так укажет вам хорунжий, куды ехать, но поначалу всех казаков мужеска пола, кому есть дюжина годков, запишем в реестр, а служить будут с шастнадцати лет в полном боевом обмундировании, в оружием, на конях. Как на месте встанете, тамо есаул укажет, когда к службе прибыть. Мы тут и ляхов глядим, и татаровей приглядываем, всё лезут, курвы, не успокоятся. На Изюм-реке строят счас засечную линию и соединят с Белгородской. Всё то – наша служба, да и когда в поход сходить надоть, куда скажут воеводы. Давай есаул Прохор Сотников, гутарь, кто с тобой пришёл, а вы подскажите, коли забудет кого из мальцов. Да вона бочка с мёдом стоит, черпайте да пейте. Ох и знатный мёд на Слобожанщине черкасы делают! Турчины и персы за им приходят, берут за злато-серебро али меняют на оружие, шелка, пряные травы и хрукты сушёные.
         – На Дону тож бортничают по лесам и мёду вдосталь быват, да иногда непогода не даёт, а пасек нету почти, потому как в городках все сидят, – сказал Прохор, присаживаясь у стола. – Ты, господин полковник, обскажи нам, коково жалование казака, десятника и сотника, штоб мы ведали, за шо служить будемо.
         – Обскажу, Прохор, обскажу, как без ентого… Казак, как стрелец али драгун получит, одной мерой в рубль серебром. Десятник вдвое больше имеет, а сотник – до пяти рублёв, потому как отвечать ему за всё приходиться. Да вот, кстати, на Тростинце нужен сотник, можа тебя поставить?
         – Меня не след, у меня ран много и временами встать не могу. Я в сторожах али дозорах могу служить, но в сотниках ужо поздно ходить. Бери, господин полковник, Сергея, брата мово, али сына старшого Кирьяна, он опытный воин и командовал много, али с Виленских и Лучаниновых возьми, достойные казаки. С любым оружием управятся, команду верную дадут и научат многому, коли надо будет.
         – А сам брат, што скажет?
         Сергей минуту молчал, оглядывая присутствующих, а потом сказал:
         – Опыт и правда есть боевой, да десятником был много лет и сотней командовал, когда сотника нашего убило. Если надо, послужу государю сотником, силы и умения есть для того.
         Кирьян Малой искренне произнёс:
         – Давно дядьке надо в сотниках ходить, умеет управляться с воями и на поле битвы видит хорошо.
         – И фамилия про то же говорит, – рассмеялся Демьян Зиновьев, – воеводе доложу, потом вам доведу своё решение. Да, ещё вам сукно и амуниция положены для формы полковой, чтобы у всех одна была: черкеска, полукафтанье, шаровары, сапоги и шапка меховая. Да положено у нас бороду брить, волосы стричь в круг и усы иметь. Видали вона, как наши хлопцы ходют?
         – Видали, господин полковник! – подал голос Петро, – да непривычно нам без бороды хаживать.
         – То дело решённое и даже на походе иметь надо всем для бритья вещи, кои увидите у других и себе купите.
         В течение часа переписали всех казаков и парубков, коим в будущем предстояло служить в полку. Записывал казаков в полковой реестр, пришедший из соседней комнаты полковой писарь Ивашка Карась, часто переспрашивая имена станичников, их отцов, а также прозвища, которые в будущем могли стать фамилиями. Все выпили по чаре мёда и похвалили его вкус и крепость. Полковник попыхивал короткой трубкой и тоже переспрашивал, кого и как зовут, откуда ведётся род и каково житьё на Дону, где он не был более двадцати лет. Спросил Демьян и о возрасте Прохора и Сергея, объявив, что казаки, кои могут служить, пусть служат хоть до смерти. Полковник добавил затем:
         – Да и мне уж за пятьдесят годов, точно и не знаю, когда родився, но смута была и родители мои – дворяне безземельные, сбёгли от шляхты да голодухи на Дон. А потом отец ушёл с казаками к Москве, в ополчение князя Пожарского и князя Трубецкого, да и сгинул там. Не знаю, где и могила его. Мать посля того прожила пару лет и померла. Кашляла долго с кровью. А сестёр и братьев нету никого, один на всём белом свете, вот и служба у меня, как жонка, а товарищи – братья мои. Так-то казаки! У вас вона сколько родни, то считаю, добре! Мне довелось и под Смоленском воевать, и к Азову ходить с донцами, с ляхами биться под Орлом, от татар защищать засечную линию, бывать в посольствах в Крым, Варшаву да Киев. Вот и дослужился до полковника. Четыре ранения имею, а вот служу, пока Бог даёт силу.
         Так, переговариваясь и рассказывая друг другу о житье-бытье и службе, записали в реестр всех казаков, после чего попрощались с полковником и договорились с пришедшим к полковнику хорунжим Андрием Бренком, что завтра утром пойдут на Тростинец смотреть землю и место под слободку. Удовлетворённые увиденным и услышанным, казаки поехали к стану, где их с нетерпением ждали родные. Сев поснидать и рассказывая всем, как гутарили с полковником, те, кто ездил к полковнику, передали своё понимание и настроение родным. Вскоре дети и парубки ушли на реку купаться и мыть коней. Взрослые казаки сидели кружком у багатицы, обсуждая новости и делясь друг с другом мнениями и вопросами. Казачки, прислушиваясь к мужским разговорам, занимались стряпнёй, носили воду в котлы, чтобы наварить шулюму, каши и узвару на вечерь. Все думали о том, что уже завтра они увидят свою новую малую Родину. Среди казаков не было противников перехода в слободской полк, да и не пошёл бы такой станичник с обозом, хотя сомнения терзали некоторых казаков и их жонок. Они уговаривали себя, что нужно сначала посмотреть, куда их направили и там уже радоваться или искать другое место.
         Прохор сидел на ковре, прислонившись к берёзе, и думал: «Да вроде всё ясно и понятно. Главное, землю дают, обустроимся и жить будем. Жалование хоть и не большое, но здесь его платят вовремя, а не как на Дону, где можно по два-три года без жалования сидеть. Счас бы быстрее курени али избы поставить, то большая забота, а то лето пролетит и в землянке зимовать придётся».
         Старый казак посматривал на разговаривающих родных и друзей, но не прислушивался к ним особо, находясь в своих мыслях и образах. «Вот Кирьян – сильный, немного угрюмый, вспыльчивый да отходчивый, Акинфий – разумный грамотей, больше любящий читать и писать, чем воевать и в походы ходить, Васька – пока молодой и шустрый, но уже проявляющий свой твёрдый несгибаемый характер, схожий с дедовским. Сергей – брат и лучший друг, без которого было бы тошно на белом свете, его сын Петро – мягкий и добрый дома, но звереющий в любом бою с врагами. Внуки тожа все разные, как речной галечник. Каково им будет тут, куда я их всех привёз? Хорошо будет! Верую и знаю это! Зря, што ли, прошли тридесять переправ и бродов да  несколько сот вёрст».
                -------
         Слободская Украина, начиная с 1651 года, после поражения Богдана Хмельницкого, постепенно заселялась днепровскими черкасами, украинскими и русскими крестьянами, мещанами, ремесленниками, дворянами и боярскими детьми. Слово «украина» тогда означало не название страны или региона, а любую окраину Российского государства, в том числе, Слобожанщину. В основном, новые земли Российского царства заселяли, бежавшие из Речи Посполитой казаки и крестьяне, составившие слободские полки, начавшие своё формирование в пятидесятые годы XVII века. Эти люди строили слободы и хутора, городки и часть Большой засечной черты, ограничивающей свободу передвижения крымско-татарских орд, регулярно досаждавших населению южной России и восточной Украины.
         Новые полки снабжали сами себя практически всем необходимым, как было до этого в Гетманщине. Московские власти давали ряд серьёзных льгот, среди которых стоит отметить возможность не лимитированного занятия земель, постройки мельниц, самоуправление в слободах и сотнях без вмешательства воевод, свободное беспошлинное винокурение и продажа вина, а также повсеместную рыбную ловлю. Кроме этого, казаки были свободны от податей и повинностей, кроме воинской и могли переезжать реки через переправы и мосты беспошлинно.
         Когда ставился городок, земли вокруг межевались на сотенные и окружающие. Вымерялись все угодья: земли для пахоты, сенокосов, леса, места рыбной ловли, луга для пасек и т.д. Потом на базе этого межевания определялись окружные полковые земли. Это был общий казацкий полковой земельный фонд. Земли сотен делились на земли городков и слобод, а те – на земли дворов и хуторов. Полковые и сотенные земельные угодья подтверждались царскими грамотами, которые строго очерчивали территорию каждого слободского полка. Сформированные полки через несколько лет имели собственные храмы и монастыри, иногда построенные на деньги полковников, но чаще – «всем миром».
                -------
         Тёплое утро ещё не успело разразиться утренними трелями птиц на восходе, а казачий обоз уже двигался в сторону городка Тростянец, который только начал строиться на реке Боромле. От Ахтырки до него было двадцать вёрст, которые обоз прошёл за четыре часа. Пришлось переходить Ворсклу по довольно глубокому броду, где вода в одном месте была чуть выше колёс у телег. Часть поклажи промокла, но река была неширокой и спокойной, поэтому обоз быстро перешёл её. Несколько вёрст шли по густому лесу, а затем вышли в лесостепь. В конце пути обоз шёл вдоль реки Боромли, пройдя мимо красивого бора на той стороне, у впадения в эту реку другой небольшой речки. Прохор спросил у хорунжего Ивана Бренка, шедшего с обозом, как она зовётся, но тот ответил, что не знает, мол, видно, пока никак.
         Увидев невдалеке городок, дозорные Васька, Лукашка и Орест Сотниковы, повернули к обозу, спокойно идущему в трёх верстах. Хорунжий, ведающий земельными и хозяйственными делами в полку, с которым шла пара полковых землемеров – казаков и писарь, по пути рассказал казакам о формировании полка, земельных угодьях, реках, лесах и льготах реестровым казакам Ахтырского и других четырёх Слободских полков.
         Обоз подошёл к городку, в котором пока было несколько хат под соломенными крышами и деревянная часовенка. Навстречу казакам вышло четверо оружных черкас в шлыковых шапках, отороченных мехом, вышиванках и яловых сапогах, подбитых подковами,  но увидев хорунжего, они стали приветствовать приезжих, расспрашивая, кто они и откуда.
         – Здоровеньки були, козаки! Пан хорунжий, кого ти нам привив? На службу чи на господарство люди ци? – весело спросил дородный черкас с усами, свисающими на грудь, беря под узцы коня хорунжего Бренка.
         – На службу с Дона казаки пришли с семьями своими, – ответил хорунжий, после того, как слез с коня, и переминаясь с ноги на ногу, приказал:
         – Ты, Гомон, покажи, што построили за три дня, да мы потом вокруг посмотрим, где слободку поставить донцам.
         – Ось це справа! Пидемо до мистечка, там у мене е горилка и сало, – сказал Никита Гомон и пошёл за ворота городка.
         – Пойдём, казаки, поглядим Тростянец, тута ваша сотня будет стоять. Счас тут токмо семь хат, конюшня да часовня.
         Донцы спешивались и здоровались с черкасами, спрашивавшими, откуда прибыл обоз. Прохор подозвал Машу и сказал:
         – Обождите, оправьтесь вона в лесу, можа поснидайте чего, а мы быстро поглядим городок да пойдём смотреть место. А мне понравилось вона там, где проезжали, тута недалече, речушка в эту Боромлю впадает, а кругом лес и поляны большие, их распахать можно.
         – Ну, поглядим, Проша, ладно!
         Все казаки и парубки двинулись за хорунжим и черкасами. Городок строился. С северной стороны полуголые черкасы рыли ров, другие делали кирпичи из глины, третьи выкладывали стены хаты, укрепляя их решётками из ивняка. Бревенчатая изгородь была пока только со стороны ворот. Казаки увидели несколько молодых женщин на реке в подоткнутых за пояс юбках, полоскавших одежду. Белые мокрые ноги казачек, длинные распущенные волосы и румяные лица заставили донцов улыбаться. Одна из казачек, бросив бельё на мостки, крикнула:
         – Ось нам хорунжий женихив привиз. Пишли вибирати, дивчата!
         Дивчины засмеялись, а откуда-то сбоку, из-за хаты сварливый голос старухи прикрикнул:
         – Ось рогачем охожу вас, окаянни, все б на козакив дивилися.
         Девушки замолкли, но продолжали с интересом посматривать на прибывших мужчин, проходящих по городку. Хорунжий раздавал указания черкасам, а те пытались с ним спорить. Перемешанная украинско-русская речь со временем стала называться «суржиком», а казаки всегда прекрасно понимали друг друга, хотя донской вариант русского языка сильно отличался от малороссийского. Никита Гомон был десятником и с ним в Тростянце находилось двадцать черкас и восемь женщин, пять из которых были жёнами, двое дочерями, а одна  казачка по имени Катерина – матерью трёх братьев Гомон: Миколы, Никиты и Алексия. Это она гаркнула на женщин у реки, управляясь на летнице с борщом в большом котле. Были в городке и около десятка детей да две жонки ходили на сносях. Возле летницы – полуземлянки стоял длинный стол под крышей из кусков коры, на котором после  утреннего сниданка остались несколько кусков хлеба, шмат сала в холщовой тряпице, вяленая свинина и солёная рыба на тарели, большая чашка с квашеной капустой, пара луковиц и головка чеснока. Никита привёл сюда гостей и достал из-под стола четвертную бутыль горилки на красном перце, который черкасы выменивали у турок и крымчаков. Бутыль была почти полная и Никита налил в несколько чарок горилку, громко сказав:
         – З побаченням, брати! Послужимо росийському царю!
         Старшие выпили, а затем десятник налил остальным. Горилка была ядрёной, казаки закусили и потянулись за кисетами, но хорунжий сказал:
         – День ишо впереди, выпьем и закусим, да подымим потом. Пошли сходим на версту-две вокруг со старшими да поглядим угодья тутошние. А ты хохол – на сипу мохор, давай-ко делом займись, Гомон, а не то приедет полковник, заставит штаны снять да розги принять.
         Никита осклабился и виновато ответил:
         – Не вини, пан хорунжий, ми справу знаэмо, за тиждень тини та вали зробимо. А там и хати добудуємо.
         – Давай, Иван, то добре! Пойдём до речки той зараз! – откликнулся Прохор, и сказал своим:
         – Наконец-то землицу поглядим, вона её тута сколько…
                -------
         Выйдя за ворота, донцы, хорунжий и землемеры сели на коней и поехали к обозу, а затем немного вернулись по шляху до того места, где малая речка впадала в Боромлю. Найдя брод, казаки перешли реку и поехали вдоль малой речки сначала по лесу, а потом по степи, на краю которой на востоке виднелась полоса другого перелеска. Прохор смотрел на просторы и ему тут очень нравилось. Река с чистой прохладной водой была рядом, вековой лес простирался на много вёрст, а степные угодья радовали глаз разноцветьем.
         – Тута и пахать мочно, и покос устроить, и подле реки слободку поставить, – сказал Бренок, – в эту сторону пока нету слобод и хуторов, так шо первыми будете, если здесь остановитесь.
         Прохор переглянулся с Сергеем, потом с Кирьяном, Акинфием, Василием и Петром. Остановившись и помолчав немного, он сказал:
         – Ну што, брат, сыны? Тута мне больно по нраву земля, я её сразу приметил. Я бы здесь курень поставил. А вам каково?
         – Батя, нравится всем, едем и гутарим, што красиво и всё тут есть для житья, – сказал Кирьян.
         – Да што думать, хорошо тут! – согласился Акинфий, а Васька поддал коню в бока и поскакал галопом по степи, крича:
         – Приехали, тута жить будем! Уррра-а-а-а!
         Пётр улыбнулся и произнёс:
         – Дядька Прохор, мы с батяней согласные! По нраву нам тут. Шлях есть, городок есть, леса, степи, реки… Пошли за обозом, пусть и все наши полюбуются.
         Прохор посмотрел на Бутрима, а тот вдруг засмеялся и крикнул, подбросив шапку:
         – Ну, браты, не думал, шо так гарно тут будет, а вот получилось!
         Иван и Степан Лучаниновы с сыновьями тоже засмеялись и с разных сторон посыпались шутки:
         – У казаков обычай таков: где пролез, там и спать ложись. Вот и лягем тута.
         – Кони в лугах, что жемчуг в шелках. Тучны травы-то…
         – У нас прям Тор да Ёр, да Микишка – вор.
         – Бог - не Микишка, у него своя книжка! Вот и нам свезло!
         Хорунжий, видя настроение казаков, сказал:
         – Ну тогда землю отмерять пошли.
         – Давай по реке чуть выше, где бугор вон там, курени ставить будем, а землю оттель и до Боромли штобы, да с той стороны столько же. Нам на кажную семью землицы вдоволь надоть. Вспашем, вона скока казаков у нас.
         Хорунжий кивнул и наказал землемерам отметить на рисунке с карты земли донцов, потом метки по краям поставить, чтобы никто боле тут не претендовал на них. Прохор спешился на бугре у речки, сел на траву и набил люльку. Душа ликовала, но впереди ещё было много дел, он пока не знал, когда все они будут выполнены. «Ничаго, силы есть и браты все рядом, сыны, внуки. Жонки наши заждались, когда курени поставим. Лепота вокруг, чисто в раю! Будем жить тут! Наше место здесь!» – думал Прохор. Он вдохнул большую порцию дыма и закашлялся. «Тьфу ты, напасть! Как же от тебя избавиться?» – мелькнуло в голове. Прохор встал и посмотрев на люльку и кисет, изо всей силы швырнул их в воду.









































                Глава ХVI

         «Что там у вас - хутор да хутор, а вот у нас - хуторочек!»

         Через пару месяцев после прибытия в Тростянец, в конце месяца жнивня казаки с семьями уже жили во временных куренях – землянках на безымянной чистой речке, которую они выбрали, как место для слободки, обустраивая свой быт. Рядом с куренями стояли дубовые и липовые срубы под будущее жильё, бани, хлева и конюшни, а также под общий амбар и гумно. Всё это станичники срубили под руководством братьев Лучаниновых, хорошо знающих плотницкое дело и ставивших дубовые срубы на Дону. Срубы должны были отстояться, поэтому сразу в них не селились. Жонки и дети заготовили на реке много камыша для крыш и положили его подсушиться.
         Пётр, часто помогавший в Нижнем Курман Яре кузнецу Семёну Горячему, решил поставить кузницу у себя на базу, потому что имел много инструментов и неплохо знал кузнечное ремесло. Прохор и Сергей часто вспоминали, что прадед Петра – Иван был кузнецом на Тульской земле, в селе Орлово и Петру передалось его мастерство через два поколения.
         Все старшие казаки в семьях решили совместными усилиями поставить на будущий год мельницу, потому что на протяжении всей дороги сюда им не встречалось мельниц, а посеяв рожь, пшеницу, гречиху, овёс и ячмень, без мельницы было не обойтись. Казаки распахали степные участки рядом со слободкой, и хотя никто из них практически не имел большого крестьянского опыта, сейчас на полях колосились, радуя глаз, долгожданные посевы зерновых, наливаясь силой и давая людям надежду на сытое будущее.
         Для пахоты по совету черкасов, на ярмарке в Ахтырке купили три пары молодых волов. Там же купили по две коровы на семью, по три поросёнка, а также курей, гусей и уток, которым здесь, возле реки, было раздолье. Долго выбирали семена, руководствуясь скорее интуицией, чем знаниями, но встретив на ярмарке хорунжего Бренка и пару черкас из Тростянца, казаки попросили их помочь выбрать семя. Тут же жонки заметили невиданные ранее семена тыквы и кукурузы, привезённые через Испанию, Геную и Крым из Америки, о которой казаки почти ничего ещё не ведали. Продавал семена старый армянин, сильно расхваливавший товар и учивший, как его сеять и убирать. Маша решилась взять немного дорогих семян и впоследствии не прогадала, потому что огромные тыквы стали со временем основой питания слобожан. Они долго хранились в голбцах, их солили и делали из них кашу. Кукурузные початки, которые после сбора урожая варили, сушили, мололи на муку для изготовления лепёшек, очень понравились всем на вкус. Важным было и то, что кукуруза, как и тыква, в поле почти не требовали ухода или полива.
         Для заготовки леса казаки купили несколько поперечных и продольных  двуручных пил, ножовок, а также дюжину топоров, чтобы снабдить инструментом больше помощников, среди которых были даже десятилетние парубки. Взрослые по двое пилили  лесины, покрикивая время от времени:
         – Поберегись! В сторону! Падает!
         Парубки рубили сучья и шкурили стволы, а жонки и девчата по очереди помогали копать ямы под землянки. Казаки укрепляли стены плетёным ивняком, вкапывали четыре бревна по углам и добавляли два посередине, если землянка была длинной. Крышу обустраивали из вершинных хлыстов, плотно сложенных в виде потолка, а сверху – двухскатную крышу из того же материала, на который наваливали камыш, обвязывая его верёвкой или ивовыми прутьями, чтобы не унесло ветром. Только очень сильный ливень мог пробить такую крышу.
                -------
         На службу казаки ходили по очереди, бывая в разъездах в южной стороне, на засечной черте, а также разведывая границу на западе, откуда постоянно шли переселенцы, а иногда заходили отряды шляхты, ватаги разбойников и черкасов, не принявших российское подданство. В одной из стычек Васька получил ранение в шею, но пуля только обожгла хлопца, не задев сосудов и костей. Перемотав рану льняной тряпицей, друг Васьки Назарка Лучанинов, сын Степана, произнёс казачью поговорку:
         – Гайтан на шее, да шашка сбоку - не скоро быть смертному сроку!
         – Да уж, не охота молодым в землю-мать ложиться, – ответил Васька, очищая травой окровавленные руки и саблю. Невдалеке валялся труп врага – по виду черкаса, но с явно крымскими чертами лица. Когда Васька пнул его лежащую на земле шапку, из неё вылетела тюбетейка.
         – Вот собака, крымчак видать! – со злостью произнёс Васька. Он взял саблю татарина, пояс с кожаной сумкой и рогом для пороха, а также турецкий пистоль, из которого и получил рану. Митька Лучанинов по прозвищу Бык подъехал, тяжело дыша после боя. Его коню срубили ухо и кровь тонкой струйкой текла по морде. Митька спешился и сказал:
         – Срубил ухо Гнедому сняголов черкасский, сука, стерва хохлацкая. Да я ему полбашки срубил, теперь одним глазом глядит на белый свет. Страхолюда я с него сделал. Как бы кровь Гнедку остановить, ась, браты? – спросил Митька.
         – Как и людине! Подорожнику нарви да замотай вкруг морды тряпкой, – ответил Васька, подходя ближе к Гнедому, – тута не так уж и страшно, зарастёт быстро. Токмо, чтобы мухи не насели и опарыша не завелось, замотать надоть.
         – Где ж ту тряпку взять в дозоре? – не унимался Митька.
         – Да оторви от рубахи подол, она у тебя по колено, – смеясь сказал Назарка, всегда острый на язык. Он был младше Митьки на три года, но отличался сообразительностью и умом, а Митьку сызмальства прозывали увальнем и бычком, спокойным и дотошным в каждом деле. Но если нужно было драться, Митька был непобедим в Курман Яре и окрестных городках, хотя Васька пару раз ронял его в борьбе на поясах за счёт своей смекалки и проворства. Эти три друга выросли вместе и очень сильно отличались по характеру и темпераменту. Митька был старше друзей, вторым по возрасту был Васька и младшим – Назарка. В их компании был также племянник Лукашка – внук Прохора, Никанор и Потап Виленские, тоже дядя и племянник примерно одного возраста – около двадцати лет. Да и с другими молодыми сородичами и станичниками Васька был дружен. Он понимал, что любая вражда в их семьях или между семьями может стать началом конца многолетней дружбы их отцов и дедов.
         Бывало разное в отношениях Сотниковых, Лучаниновых, Виленских, но всегда в итоге преобладало братское прощение и любовь. Они делились последним сухарём в походах, выпивали чару за погибших или во здравие живущих, могли побить друг другу лица, крестили друг у друга детей и внуков, женились и выходили замуж. Между казаками и казачками этих семейств всегда было то глубинное взаимопонимание и мудрость, которые определили их совместную судьбу в настоящем и будущем.
                -------
         Сергея вызвал полковник и объявил ему, что назначает сотником, дал список казаков и напутствовал тем, что на его совести теперь строительство Тростянца, а также набор новых полковых казаков в количестве полусотни и более. Сергей обошёл с десятком своих казаков округу на десять вёрст, где были слободки и переписал всё мужское население, начиная с двенадцати лет от роду, взяв в помощь грамотея Акинфия в качестве писаря сотни. У него вышло восемь слобод, где жили только черкасы, из которых семейных было примерно треть.
         К Сергею пришёл как-то старый жидовин Мойша и попросил поставить в Тростянце шинок, потому что ушёл из Киева от шляхты, обижавшей его и не платившей за еду и выпивку. Сергей посоветовался со старшими казаками и черкасами и они порешили, что «пусть, мол, делает, а ежели плохо покажет себя, мы его прогоним али порубаем». Так и сказали еврею, который заверил, что денег в рост давать не будет, только торговать продуктами, кормить и поить несемейных казаков.
         У старого еврея была большая семья. Отдельно жили три сына с семьями, а с ним приехали две дочери и два младших сына. Также с ним проживала незамужняя сестра, изнасилованная когда-то черкасами, которые держали её в Сечи два года, но потом отпустили. Один запорожец даже хотел жениться на красивой и покладистой женщине, имевшей от казаков двоих детей разного пола. Но он погиб в одном из походов, после чего ей и разрешили уйти к родственникам, в знак уважения к погибшему товарищу.   
         На Дону евреев было мало, но были также и казаки-евреи, как среди запорожцев, так и среди донцов. Единственным условием их принятия в казачество было Крещение, хотя в более позднее время встречались и казаки-иудеи. Это отдельный, интересный и большой пласт казачьей истории. Часто казаки сталкивались с иудеями в походах и набегах на Крым, где евреи практически полностью владели работорговлей, за что их люто ненавидели. Но беглый Мойша из Киева вызывал только жалость. «Шинок, так шинок» - подумал Сергей, - будет, где поснедать, если что.
                -------
         Время идёт быстро и вот уже первая осень на Слободской Украине показала свои красоты. Степь и лес порыжели, покраснели, пожелтели. Небо стало часто хмуриться и дожди размывали тучные чернозёмы и шляхи, углубляя овраги и буераки. Казаки вовремя успели убрать свой первый урожай, который поразил их своим объёмом. Уже начался месяц грудень (ноябрь), когда переселенцы собрались возле нового гумна, наполненного зерном.
         – Проживём до следующего лета с таким богатством, – сказал Прохор, когда закрыл гумно на замок. – Другая жизнь началась, браты!
         Вокруг стояли все, кто пришёл на Слобожанщину из Нижнего Курман Яра. Казаки курили, парубки переговаривались с девушками, время от времени хохоча, казачки поплёвывали семечки и удовлетворённо посматривали на мужей и сыновей, сделавших такую огромную работу. Ребятня бегала вокруг взапуски, а самые маленькие переселенцы тёрлись возле матерей или сидели у них на руках. Не было только ушедших на службу пятерых казаков, смотревших засечную линию. Прохор оглядел всех с улыбкой и сказал:
         – Ну что, станичники, теперь и погулять можно! Давайте бабоньки, накрывайте посередь деревни столы, а хлопчики помогут всё принесть. Казаки, а к вам у меня сурьёзный разговор есть. Вона около дуба пошли присядем, погутарим.
         Все стали расходиться, улыбаясь и громко переговариваясь. Люди понимали, что сделали главное – обеспечили себя провиантом на несколько месяцев вперёд, поставили за пять месяцев несколько куреней, подготовили ещё срубы на будущий год, построили сараи, коровники, конюшни, огородили сельцо изгородью из жердей, с прибитыми к ним плетёными щитами. Были вспаханы огороды, посажена сотня фруктовых деревьев, выкопаны голбцы, поставлены летницы, Полковое начальство старалось не очень занимать казаков на службе, чтобы они могли спокойно обосноваться на земле. Полковник Зиновьев понимал, что люди будут лучше служить, зная, что в дома у них всё в порядке. Он уже понял, что получил настоящих воинов, проявивших себя в вылазках и поимке лазутчиков из Польши и Крыма. «Нехай строются, – думал полковник, – успеют навоеваться».
         Между тем, обстановка на границах была напряжённая и постоянно случались стычки слободских казаков с ватагами разбойников, шляхетскими и запорожскими отрядами, а также забредавшими по старой памяти крымчаками, промышлявшими в новых поселениях рабов, коней, скота или имущество. С черкасами - переселенцами у казаков установились если не дружеские, то приятельские отношения. Делить им, кроме службы, было нечего, поэтому в Тростянце и Ахтырке принимали курманъярцев, как добрых гостей, а несколько черкасов регулярно приезжали в новую деревню на безымянной речке, приглядывая невест и давая советы по ведению хозяйства.
                -------
         А сегодня начался праздник урожая. Парубки выставили столы, наскоро сколоченные братьями Лучаниновыми. Казачки накрыли их скатертями из сундуков, наставили тарелей с солёными огурцами и грибами, квашеной капустой, жареной, варёной, вяленой, солёной рыбой, варёной свининой, гусятиной, утятиной, курятиной, солёным и копчёным салом, чугунами со щами и шулюмом, пшеничной и гречневой кашей, варёной репой, тыквой, свежей редькой, луком, чесноком, грушами, яблоками, вишнёвым и сливовым узваром, бутылями с медовухой, сиухой, чихирём, горилкой и другой снедью, которую дала переселенцам эта богатая земля.
         Во всех семьях думали, как же назвать их сельцо, но никак не могли прийти к единому мнению. Прохор уже хотел Круг собирать, чтобы решить этот вопрос, но пока шла уборка, этого не получалось сделать. Он решил отложить этот вопрос на потом, хотя название уже требовали в полку и Разрядном приказе. «Пускай молодёжь обзовёт, – думал Прохор, – нам уже чаго…» Молодёжь постоянно предлагала свои варианты, но старшим они были не по нраву, а сами они тоже не могли придумать ничего интересного. Так и вышло, что за полгода сельцо не получило названия, как и речка, протекающая здесь.
         Когда все расселись по лавкам, Прохор встал и поднял полную чарку, сказав:
         – Вот, селяне – казаки, значит, сделали мы большое дело, но теперь его продолжать надоть нашим детям и внукам. Стали мы с землёю и никто за неё с нас не взял ничаго. Подарок, значит. Выпьем за такой подарок и поблагодарим Господа Бога за него, да царя Алексея Михайловича, что дал нам его. Вижу, что есть будущее у нашего рода и ваших, браты! Будьте здоровы!
         – Будь и ты здрав, Прохор Кирьяныч! – послышалось с разных сторон.   
         Началась гульба… А, как известно, гульба на Руси, как и на Дону – это перемена настроения, это целование, а потом битьё, это радость и тут же слёзы. После пятой чарки Лучаниновы заспорили с Виленскими о покосах, где, мол, они, лучше: с той стороны речки или с этой. Дело дошло до оскорблений, сначала мягких, потом покруче. А когда стали поминать отцов и матерей друг у друга, в спор ввязался Кирьян Малой. Он просто взял за бороды спорщиков и развёл в стороны, из-за чего один из них упал, а когда поднялся ударил Кирьяна в лицо. Такого Малой не ожидал, потому что уже лет десять не принимал участия в потасовках на гульбе. Жена Кирьяна крикнула:
         – Не надо Кирюша!
         Но было поздно…. Малой скинул кафтан, закатал рукава, утёр кровь с губы и бросился на обидчика. И пошла заваруха… Кто и с кем дрался было абсолютно непонятно. В самый разгар драки по шляху вдоль речки шёл дозор черкас. Они остановились и удивлённо наблюдали за потасовкой казаков, в которой принимали участие все, от мала до велика. Лавки и столы были перевёрнуты, снедь рассыпана по земле. Слышался мат казаков и громкие крики женщин и детей. Никита Бренок, покуривая люльку, произнёс:
         – Ну и люд же… Вчорась челомкались, ныне хари бьють. Пишлы разнимать, а поубиваются.
         Запорожцы засмеялись и поехали в сторону дерущихся. Но там уже старые казаки принялись разнимать молодёжь, а жонки оттаскивали своих в сторону, утирая им носы платками и рушниками и прикладывая серебряные монеты к синякам. Когда черкасы подъехали к полю битвы, драка почти закончилась, только слышались ещё злые возгласы с разных сторон. Бренок спешился, подошёл к Прохору, сидевшему на лавке и потиравшему плечо.
         – Шо, есаул, не сберёгся? – улыбаясь спросил Никита.
         – От черти… не думал, шо тута схватятся. И ране бывало, спорили и бились, так молодые были. А счас-то? Ох, дурни сняголовы! Сколько снеди пропало. А вы с дозора, видать?
         – Так, три дни в степу ходили. А я кажу – ну и люд же, а козаки иржуть, ось, мовляв, их як прозивати будемо.
         Этот разговор услышал Васька, переругивавшийся с Назаркой. Он произнёс:
         – Люд же, Люджа. Вот и ладное название реки и деревни. Слыхали, казаки, дядька Бренок нам прозванье дал.
         Когда до всех дошло, как пришло в голову Бренку название сельца, казаки стали смеяться, а жонки, до этого пускавшие слёзы, утёрлись и разулыбались.
         – Люджа! Люджа! Люджа! – слышалось со всех сторон. Стали опять ставить столы и накрывать их по новой. День клонился к закату, поэтому парубки разожгли багатицы и факелы, укрепив их на воткнуты в землю жердях. Черкасы тоже сели за стол, пустив коней попастись на живой ещё предзимней траве. Казаки обсуждали синяки и выбитые зубы. Сильно пострадавших не было, поэтому стали пить мировую, а затем Бренок поднял чарку за название деревни:
         – Нехай бет Люджа, не гирше Тростянця або Охтирки призвисько. за Люджу!
         – За Люджу! – хором крикнули казаки и жонки. Так и осталось это название до наших дней.







































                Глава XVII

         «Слово казака дорого!»
         
         Васька решил жениться. Он уже не мог терпеть внутреннего горения после встреч и поцелуев с Настей. Она его волновала и днём, и ночью. Он ревновал, он переживал, он хотел достать ей звёзды с неба. Василий понимал, что Настя отвечает ему взаимностью, но в то же время, она была недоступна и немного отдалена от него, постоянно занимаясь домашними делами и заботами, так как была единственной дочерью – помощницей матери среди своих служивых братьев. Василий немного побаивался напрямую говорить о женитьбе, но этот момент неизбежно должен был наступить. И набравшись духу, в серый ветреный осенний день, в который уже чувствовалось наступление предзимья, молодой казак подумал, что наступила пора сватать Настю и решить этот важный вопрос раз и навсегда. Он мечтал поставить свой дом рядом с отцовским будущим летом. Сруб уже был готов и отстаивался на задах отцовского база. Парень утром умылся, попил воды и не обращая внимания на слова матери о завтраке, вышел из дома, направившись в сторону усадьбы Виленских. Постучав в слюдяное окно, он вызвал Настю на баз, завёл за конюшню и прошептал:
         – Давай жениться, люба моя! Счас к отцу пойду, попрошу, чтобы сватать пришёл к твоим.
         – Иди, я ж тебе давно сказала, что согласна. Да и работы меньше стало. В самый раз свадьбу соделать. Токмо венчаться будем, без попа не хочу!
         – Да где ж мы тут попа найдём, только в Ахтырке есть.
         – Вот и съезди, пригласи, честь по чести, чтобы всё. Один раз и на всю жизню.
         – Ладно, погляжу, как с попом решить. Ждите, придём через час.
         – Ждём, милый, я жду!
         Василий кинулся домой, не помня себя от радости. Прохор в это время прибивал доски, закрывающие щели на стене конюшни. Вася подошёл и спросил:
         – Батя, можем погутарить?
         – Давай пособи, а потом и погутарим. Тут пять дощечек осталось прибить.
         – Батя, я сделаю всё, только выслушай. Жениться хочу на Насте Виленской, обещал, что сваты придут к ним через час. Пожалуйста, пойдём, дядьку Сергея возьмём да тётку Дарью Лучанинову, она лучше всех знает, как сватать надо.
         – Ишь ты! Обещал он… А меня спросил? Мать спросил?
         – Да я вам ишо в Курман Яре говорил про то.
         – Говорил он, шалопай… Куды торописься? Не служил, куреня не построил, какая свадьба?
         – Да сруб вона стоит, а пока в дальней комнате поживём, вы-то всё равно возле печи топчан себе поставили.
         – Что, невтерпёж ужо стало? – улыбаясь, спросил Прохор, – на вот, молоток, штоб все доски прибил, а я пойду с матерью погутарю.
         Есаул слез с лестницы и пошёл хату, где готовила обед Маша. Он перекрестился на икону в красном углу и присел на лавку у стола.
         – Што, Проша, управился уже?
         – Васька управляется. Он прибёг с круглыми глазами и гутарит, мол, идите Настю сватать, не могу терпеть боле. Мол, ждут уже вас там. Чо делать-то будем, Маша?
         – Вот едрень какая… Дак раз уж так вышло, пошли, что ли? Кого ишо надо взять? Лучаниниху? Да Серёгу… У меня тута всё готово, прикрою в печи до снедання. Да гостинец взять надоть, винца, что ль? Грушевая особо хороша получилась.
         – Ну раз так, бери, да одевайся ужо и я переоденусь счас.
         Старики начали собираться, а Васька, прибив доски, помчался в соседний двор к дядьке Сергею и предупредил его, чтобы собирался на сватовство. После этого пошёл в дом напротив, где жили старшие Лучаниновы и позвал тётку Дарью, знавшую все обычаи. Весь потный, он зашёл домой и скинув рубаху, умылся в шайке, стоявшей на лавке у печи. Гребнем прочесал свои непокорные космы. Потом попросил мать дать ему новую рубаху с поясом и достал с полатей сапоги, которые стал начищать. Переодевшись, Васька сел на лавку и выдохнул:
         – Всё, я готов.
         Родители посмотрели друг на друга, на сына и удовлетворённые стали надевать верхнюю одежду. В дом зашёл Сергей, тоже принарядившийся в синий кафтан с ярко-красным поясом и новую меховую шапку. Через минуту все услышали крикливый голос Дарьи Лучаниновой:
         – Ну где вы там, соседи, пошли ужо!
         Вся компания вышла на улицу и направилась к дому Виленских, расположенному в сотне шагов. Калитка в изгороди была открыта настежь и сваты зашли на баз. На крыльце стоял Бутрим с женой Февроньей. Сваты поклонились хозяевам, те поклонились в ответ.
         – По добру ли живёте, хозяева?
         – По добру, по здорову! С чем пожаловали, гости дорогие?
         – Так вот, у нас купец,  у вас – товар! Хотим прицениться, примениться, – выступила вперёд Дарья, – гутарят, больно девка ваша хороша, а наш-то парень красавец! Можа и сговоримся по-хорошему?
         – Да девка-то хороша, токмо на один глазок кривовата, да ножку приволакиват. А и ваш от худой штой-то, не иначе, приболел, — хитро улыбаясь, произнёс Бутрим.
         Васька покраснел и исподлобья глядел на родителей Насти, будто не собиравшихся пускать сватов.
         – Дак поглядим, приценимся, сговоримся, – весело сказала Дарья.
         – Ну, милости просим, гостюшки дорогие! – сказала Февронья и, пропустив всех в дом, зашла последней. Гости крестясь, стали рассаживаться вокруг стола в горнице, на котором уже стояли закуски, наливки, вино, горилка. Насти видно не было. Сыновья Бутрима все были на службе, а брат Ждан уехал на охоту со своими сынами. Февронья достала из печи горшок с кашей и поставила на край стола, после чего сама присела на край лавки.
         – Ну покажите хоть девицу-то, – спросил Прохор серьёзно, – коли неказиста, не возьмём.
         – Надежда! – громко сказал Бутрим, – выйди в горницу!
         Из-за занавески, разделяющей дом, появилась Надя в дорогом ярко-жёлтом сарафане и расшитой золотом рубахе. В длинную косу была вплетена золотая лента. Девушку подрумянилась, почернила брови и ресницы. Она плавно поклонилась и улыбнулась. Васька никогда ещё не видел её такой яркой и красивой и у него аж дыхание спёрло. Прохор крякнул и произнёс:
         – Ну ничаго, пройдись-ка девица, не хрома ли?
         Надя проплыла мимо гостей павой и вернулась к столу.
         – Ай, красота-то какая! – запричитала Дарья. – Ой, счастье достанется кому-то!
         – Ну, присядь, дочь, с нами. К тебе ведь сватают Василия. Знаешь ли его? – строго спросил Бутрим.
         – Знаю, тятя, – тихо молвила Надя, потупив взор.
         – Люб он тебе? – настойчиво выспрашивал Бутрим.
         – Люб, тятя, – ещё тише сказала Надя, зардевшись ярче румян.
         – Вот и ладно, дитятко, – удовлетворённо молвил Бутрим, – а вот Василий-то любит ли? Можа родители заставляют жениться? А, Василий?
         – Люблю Надю давно, я сам хочу жениться на ней, казака никто не может заставить! – твёрдо сказал Васька.
         – Так что ж мы допрашиваем молодых? Ясно ведь всё! – почти крикнула Дарья. – Наливай хозяин чару, похвалю я эту пару! Ой, сваты - сваточки, сыновья да дочки. Сватаем - посватаем, а потом честным пирком да за свадебку!
         Застолье длилось пару часов, потом сваты пошли по домам, а молодые задержались на базу, не веря своему счастью. Родители сговорились играть свадьбу через пару недель до начала Рождественского поста. Дарья шла приплясывая и припевая:
                Ой, калина – малина, а в огороде бузина,
                Милого любила, колотушкой била…
         Васька обнял невесту и страстно поцеловал.
         – До лета поживём у нас, а там дом поставим свой, – шептал жених суженой.
         – Скорее бы, любый мой, скорее бы… – отвечала Настя. Они были счастливы, как могут быть счастливы влюблённые, перед которыми лежит вся жизнь.
                -------
         Казаки продолжали службу, регулярно выходя в степь, присматривая и южную сторону за засечной чертой, и западную польскую границу. Случались стычки с татарскими разъездами, шляхетскими лазутчиками, разбойными ватагами. Переселенцы шли постоянным потоком и ставили хутора и деревни в понравившихся местах. Население быстро росло. На свободные земли стремились в основном переселенцы с западной и центральной Украины, где двойной гнёт шляхты и местных дворян стал невыносимым. Приходили и целые сотни казаков – черкасов со своими обозами, жонками, детьми. Они сразу приписывались, как боевые единицы в полках, так как имели уже старшину и богатый военный опыт.   
         Слобожанщина становилась всё более обжитой. Осенью 1657 года всем казакам Ахтырского полка впервые пошили форменную одежду, которая отличалась от одежды всех других слободских полков.               
          Полковая старшина во всех Слободских полках состояла из шести человек: полковой обозный, судья, есаул, хорунжий и два писаря. Полковой обозный был первым заместителем полковника. Он командовал артиллерией и крепостной фортификацией. Замещал полковника в его отсутствие, но не имел права издавать приказы-универсалы (в отличие от наказного полковника). Существовала в полку и временная должность — наказной полковник. Он исполнял обязанности полковника при выступлении сводного казачьего отряда в поход или замещал полковника, если это было необходимо.   
          Судья заведовал гражданским судом в полковой ратуше, расположенной в Ахтырке. Есаул, как и на Дону, считался помощником полковника по военным делам. Хорунжий — это командир «хорунжевых» казаков, осуществлявших охрану полковника и старшины. Он также заведовал полковой музыкой и отвечал за сохранность хоругви (знамени полка). 
         Писари — это секретари в ратуше. Один из них управлял военными делами, второй — гражданскими вопросами. Полк делился на сотни, которые составляли административно-территориальные единицы в составе полка и возглавлялись сотниками. Они обладали достаточно широкими военными, административными, судебными и финансовыми полномочиями. 
         Первоначально сотники избирались казаками сотни, а позже – сотенной старшиной с утверждением полковниками из числа старшины. Сотенная старшина состояла из сотника, сотенного атамана, есаула, писаря и хорунжего. Должности по обязанностям совпадали с полковыми.
                -------
         В августе 1657 (7166 от с.м.) года состоялась Чигиринская Рада, на которой гетманом Украины стал Иван Выговский, проводивший политику сближения с польской шляхтой. Напряжённость на границах с Польшей была очень высокой. Так как запорожцы не принимали участия в выборе Выговского, они противостояли ему в проведении нового слияния с Речью Посполитой. Начиналась Руина – новая гражданская война на Украине, непосредственно касавшаяся и Собожанщины. Проезжавший по Украине в декабре 1657 г. греческий митрополит Колоссийский Михаил рассказывал, что «гетмана Ивана Выговского заднепровкие черкасы любят. А которые по сю сторону Днепра, и те де черкасы и вся чернь ево не любят, а опасаютца того, что он поляк, и чтоб де у него с поляки какова совету не было». В качестве одного из основных обвинений против гетмана выдвигалось обогащение им своих родственников и использование наемных отрядов с целью укрепления своего положения.
         Летом 1657 г. в Войске Донском стало известно о планах крымского хана идти на Украину и российские пограничные города. Стремясь не допустить этого, казаки, числом до 2000, осенью ещё дважды выходили в море. Морские поиски, как и весной, возглавил деятельный Корнила Яковлев. Донцы снова громили крымские берега и перехватывали торговые караваны. Несколько кораблей казаки потопили, ещё 5 взяли на абордаж, захватив на них запасы продовольствия и товары. В результате этих походов, татары и азовские турки были вынуждены отказаться от своих планов вторжения в южные приделы России и Украины, держа войска в полной боевой готовности для отражения внезапных ударов донцов. Это позволило избежать военных действий на территории Слободской Украины и Московии.
                -------
         В Людже уже стояло пяток справных домов с хозяйственными постройками, огороженных плетнями, а также несколько землянок и летниц, где жили те казаки, которые решили ставить хоромины в будущем году, дав срубам отстояться и просохнуть. Крыши пока были соломенные, но казаки думали, что вскоре позволят себе покрыть их листовым дорогим железом. Сергей у себя на базу построил кузницу и с удовольствием выполнял заказы своих земляков в свободное от службы время, одновременно обучая ремеслу сына Петра, которому очень нравилась такая работа. Казаки решили на будущий год совместно поставить на речке мельницу и для этого заказали инженеру – немцу в Ахтырке чертёж.
         Васька готовился к свадьбе и даже на службе, в степных просторах постоянно думал об этом. Он спросил Прохора, по какому обряду им жениться. Старый казак ответил, что по казачьему обряду, на Кругу будут просить родителей вместо атамана, поженить их. Помнил Васька и слова Надежды о попе и за неделю до свадьбы решил съездить в Ахтырку, найти попа и договориться с ним о венчании в Людже. Он прискакал в городок, который активно строился, и чтобы узнать, где искать попа, зашёл в курень полковника, где встретил хорунжего. Тот объяснил, где живёт поп и Васька поехал по городку в сторону реки, возле которой стоял дом батюшки. С одной стороны он жил, а с другой проводил службы в маленькой горнице с несколькими иконами, пожертвованными казаками.
         Васька зашёл в эту маленькую церковь и в полутьме увидел стоявшего на коленях попа, шептавшего молитвы. Больше здесь никого не было. Горела одна свеча и тени от неё скользили по стенам, как будто кто-то витал здесь невидимый. Васька никогда не был в церкви и хотя знал «Отче наш» и пару других молитв, к религии относился без всякого уважения, как и многие другие казаки. Поп, услышав, что кто-то вошёл в горницу, обернулся и начал с трудом вставать с колен.
         – Што привело тебя, казаче? – спросил он Ваську, отряхивая рясу.
         – Да вот, батюшка, энто… – Васька забыл, зачем пришёл. Поп подошёл к нему и глядя в глаза, спросил:
         – Веруешь ли в Бога истинного, Иисуса Христа?
         – Да верю… верю… токмо в церковь не хаживал, не было её у нас в городке, – промямлил Васька попятившись. Поп был высокого роста, худощавый, но жилистый. Он ещё ближе подошёл к казаку и прямо в лицо сказал:
         – Молишься? Али Сатане служишь?
         Васька опешил и произнёс тихо:
         – Неее… не служу, а молитву Господню читаю иногда.
         – По какой нужде в храм Божий пришёл?
         – Я жениться буду через неделю, да вот невеста моя хочет венчания церковного. Хочу тебя, батюшка пригласить на свадьбу в сельцо наше, Люджа, что возле Тростянца.
         – Люджа! Не слыхал. А ты, я вижу, не черкас. Откуда будешь родом?
         – Да мы с Дона пришли, три семьи, с Нижнего Курман Яра.
         – Вона как, другие на Дон идут, а вы с Дона, стало быть… Почему?
         – Землю хотели иметь, а на Дону не дают. Там только зипуны ходить добывать приходилось и на то жить.
         – Знамо дело… Что ж, приеду на свадьбу. Токмо обскажи куда и когда.
Васька подробно рассказал попу, как проехать на Люджу и в завершение разговора спросил:
         – Так мы тебя встретим кто-нибудь. До Тростянца токмо доедь.
         – Лады, казаче! Ступай, мне молиться надо. Да главное забыл тебе сказать! Три дня поститесь, чтобы перед венчанием я исповедь вашу принял и причастил вас. Да молитвы читайте, кои знаете. Кайтесь во грехах своих.
         – Хорошо, отче! Благослови!
         Поп перекрестил казака и прикоснулся к буйным вихрам ладонью. Васька вышел на улицу и немного ещё постоял, раздумывая, всё ли сказал, что хотел. Потом сел на коня и припустил намётом домой, потому что вечером ему нужно было идти в дозор.
                -------
         Надя летала, словно на крыльях. Она была простой казачкой, не бывала в больших городах, привыкла заниматься хозяйством, скотиной, приготовлением пищи. Надежда, как и всякая девушка, мечтала о свадьбе, о нарядном платье, о любимом, который будет единственным на всю жизнь. Она попросила мать разрешить порыться в сундуках, посмотреть платья и украшения. Прасковья разрешила, тихонько улыбаясь в платок. Несколько дней, после того, как управлялась по хозяйству, Надя начинала примерять наряды.
         Здесь были русские, украинские, татарские, турецкие, персидские, кавказские платья, женские шальвары, безрукавки, рубахи, сарафаны, черивички, туфли на каблуках и без них, шлёпки, сапожки высокие и короткие, шёлковые чулки, узочатые платки разных цветов, золотые украшения с изумрудами, янтарём, топазом, мониста из серебра. Нашёлся и праздничный кокошник, украшенный жемчугом. Все эти богатства когда-то добыл в походах Бутрим, для которого дочь была светом в окошке и он баловал девочку по мере возможности, давая самое лучшее из того, что мог привезти из своих странствий и боевых дел. 
         Наконец, Надя выбрала себе наряд на свадьбу, оделась и позвала мать и подругу – Марию Лучанинову, дочь Ивана. Много ли нужно девушке для счастья? Много! Настя крутилась перед матерью и подругой в нарядном сарафане и расшитой рубахе, в кофте и юбке, в персидском и турецком наряде. Она примеряла мониста, бусы, золотые кольца и серьги. Наконец, все решили, что лучше всего быть в русском наряде, состоящем из расшитой рубахи, бело-красного сарафана с жар-птицами по подолу, жемчужного кокошника с фатой и янтарных бус. Руки девушки украшали четыре кольца с разными каменьями и серебряный браслет на запястье.
         – Ишо обручальное наденет тебе Васька! Так што на безымянный палец правой десницы ничего не надевай, – сказала Февронья.
         – Да знаю я, мама, – ответила Надя, – а может вообще колец не надевать?
         – Ничё, пусть будут! – произнесла мать, расправляя складки сарафана.    
         – Ох, красивая ты, подруженька моя. Когда же и я пойду под венец? — грустно вымолвила Маша, присев на лавку.
         – Как Лукашка позовёт, так и пойдёшь
         – Да не зовёт, боится видно, – всхохотнула подруга, – я его сама позову скоро.
         – Ой, девки, где ж это видано, чтобы баба мужика звала под венец? – С укоризной проворчала Февронья. Девицы засмеялись и Маша прошептала:
         – Дак, если он телок, надо в стойло вести!
         Февронья покачала головой и пошла в летницу по своим бабьим делам. Подружки ещё долго разглядывали украшения и наряды, переодевались, крутились перед небольшим зеркалом, пытаясь увидеть себя в полный рост.
Во все века женская половина человечества интересовалась нарядами. Женская одежда на Дону, особенно праздничная, отличалась обилием кружев. Когда одежда изнашивалась, кружева срезали и хранили отдельно, а потом их пришивали на новые вещи. И мужская, и женская верхняя одежда запахивалась одинаково – правая пола глубоко нахлестывалась на левую, поэтому правая пола часто делалась длиннее левой на несколько вершков.   
         Линия борта – косая, застежка располагалась в основном до линии талии: пуговицы или крючки на правой поле, петли на левой. Штаны-шаровары у казачек были неотъемлемой частью повседневной одежды. У нижнедонских казачек они были традиционно более широкими, а у верхнедонских – более узкими. Изготавливались шаровары из тонкой шелковой или бумажной материи. Основную часть женского костюма составляло платье-кубелёк, или кубилек, напоминавшее по покрою и форме татарский камзол. Это старинное праздничное платье, известное с XI – XII веков. Богатые казачки шили кубельки из парчи. Лиф платья застегивался серебряными или позолоченными пуговицами, параллельно им шел второй ряд золотых или нанизанных из жемчуга пуговиц, который служил украшением. Когда казачка поднимала руки кверху, широкие рукава выглядели, как крылья мотылька. Из-за этого сходства произошло тюркское название, потому что словом «кубелёк» («кобелек») тюркские народы называют мотылька, бабочку. Были фасоны платья с широкими рукавами, которые собирались манжетами и нависали над кистью руки пышным буфом.
         У богатых казачек кубельки делались преимущественно из парчи; длина их была ниже колен, но высоко от пят. Простые казачки носили кубелёк из простого черного сукна. Шился кубелёк из нескольких полотнищ ткани, с отрезным лифом, в талию. Передние полы и спинка делались цельными, прилегающими и соединялись подкройными бочками. Отверстие для шеи выкраивалось в верхней части округлым, неглубоким. Прямые и узкие рукава сосбаривались на плечах, заканчивались обшлагами. Снизу к лифу пришивалась широкая, присборенная, не зашитая впереди юбка. Кубелёк носился с простой или шелковой рубахой с широкими рукавами, выпускавшимися из его рукавов. Подол рубахи и ее передняя часть также были видны. Кубелёк был удобен, будучи сшитым из разнообразной ткани – более легкого полотна или более теплого, – хорошо защищал от жары и холода, не стеснял движений во время работы. Девушки шили такие платья для своего приданого, одновременно постигая азы изготовления одежды и набивая руку для более сложных вещей – нарядных и свадебных костюмов.
         В XVII-XVIII веке на Дону женщины носили ичиги красной кожи с вышивками, а вдовы – чёрные. Ещё в древности скифская женская обувь была богато орнаментирована. В месте, где соединялась головка обуви с голенищем, вшивалась полоска красной шерстяной тесьмы, которая была украшена кожаными аппликациями. Украшали и подошвы: кожей, сухожильной нитью. Несмотря на то, что, как правило, украшение подошвы было более свойственно степным народам Азии, которые имели привычку сидеть, сложив ноги пятками наружу, историки нашли много подтверждений тому, что и скифы часто украшали подошвы своей обуви. С праздничным платьем казачки обували туфли из сафьяна. Мужчины, как и женщины, носили с обувью грубые бумажные или шерстяные белые чулки, изобретенные тысячи лет назад в Багдаде. Грубые белые шерстяные чулки молодые казачки любили носить без подвязок. Особым щегольством считалось, когда чулки собирались толстыми складками на узкой части ноги над щиколоткой. Среди казаков было распространено поверье, что чулки из овечьей шерсти предохраняют от укуса тарантулов, которые боятся запаха овец, так как овцы едят тарантулов. Поэтому казаки и казачки даже летом охотно ходили в шерстяных чулках. Рукодельницами казачки были отменными. Собирались вечерами, пряли и вязали. Вязали чулки шерстяные на спицах из сученой шерсти – черные, белые или узорные: сверху белые, ниже – черными полосами и зигзагами.
         Женщинам на Дону никогда не положено было ходить в храм с непокрытой головой. Показаться простоволосой было знаком невежества, дикости, неуважения. Головной убор казачек носился в полном соответствии с семейным положением – замужняя женщина никогда не показалась бы без него на людях, поэтому этот обязательный элемент одежды казачек отличался чрезвычайным разнообразием. Шлычка – колпачок, особым образом кроеный, надевался на волосы так, чтобы спереди они были немного видны.   
         Волосы собирались под шлычку узлом и поддерживали ее в приподнятом положении. Затягивалась шлычка на голове спереди продетой в шлычку тесемкой. Сшитая из дорогой яркой ткани, она украшалась вышивкой, блестками, стеклярусом. Шлычка была не видна и служила только остовом для подвязывания сверху платков или покрывалась шальником из прозрачного шелка. Молодая казачка с праздничным нарядом надевала на прическу файшонку. Это шёлковая черная кружевная косынка коклюшной работы, связанная по форме узла волос с концами, которые завязывались сзади банта, очень украшала женщину, файшонка была очень популярной.   
         Наколка – головной убор замужних молодых женщин, представлявший собой шапочку овальной формы из шёлка на твердом каркасе из картона или проклеенного холста с ситцевой подкладкой. Шёлк шапочки обычно закладывался в складочки. Наколки украшались ленточками, бантиками, кружевом.
         Подруги вместе с невестой перевернули все сундуки, отыскивая красивые вещи, привезённые из разных стран Кирьяном Медведем, Прохором, Сергеем, Ефремом. Прохор, как старший, разрешил Василию выбрать одежду на свадьбу для себя и невесты, сказав с улыбкой:
         — Мы не особо красовались, так хоть вы покрасуйтесь! Благо, есть в чём, а то лежит барахло, зипуны да кобельки, а никому не надоть. Казаки службу служат, а казачки на дому управляются.










                Глава XVIII

         «Не поработаешь — не погуляешь!»

         До свадьбы оставалось три дня. У Василия всё было готово, у Надежды тоже. А родители думали, чем одарить молодожёнов. Все понимали, что подарки должны быть полезные, чтобы не просто лежали потом в сундуке, а использовались в жизни. Прохор и Мария решили, что подарят пароконную повозку с лошадями, инструменты для хозяйства, разный инвентарь, две шубы. А Бутрим с Февроньей определились, что в качестве приданого дадут молодым посуду, утварь, сундук с постелью, подушки, перины, золотые украшения, одежду.
         Вся Люджа с нетерпением ждала свадьбу. Это был первый семейный праздник на новом месте, за исключением нескольких прошедших именин.
         И  вот наступил день свадьбы Василия и Надежды. Это был последний день полузимника (ноября) 1657 года, пятница. С утра природу сковал лёгкий морозец, небо было почти чистое, но в дымке. Снег выпал только неделю назад и сейчас степные просторы отражали солнечный свет, заставляя жмуриться. Ещё затемно Василий отправил Назарку в Тростянец, чтобы тот дождался попа и встретил его. Назар, доехав до городка, зашёл в шинок и решил поснедать. Он заказал яичницу с салом, хлеб и квас, расположился в пустом ещё шинке возле слюдяного оконца и глядя на огонь свечи, стал думать о том, о сём. Вскоре жидёнок принёс ему еду, и Назар расплатился с ним деньгой. Поев, парень посидел ещё немного и решил пойти прогуляться по городку.
         Где-то стучали топоры, бабы шли по воду, ребятишки играли в снежки на базу за шинком. Мимо проскакал разъезд черкас, один из которых был знаком Назару и махнул ему рукой. «Вот Васька женится и не будет больше у нас дружбы такой и товарищества», – подумал Назарка, спокойно прогуливаясь по улице вдоль заборов. Дойдя до куреня сотника, он подумал, где сотник Сергей, но потом вспомнил, что сотник ещё вчера раздал всем приказы, что делать до понедельника. Потом Назар вернулся к шинку и увидел, что из-за распахнутых ворот, закрытых перекладиной, появилась повозка. Казак, дежуривший возле ворот, поднял перекладину и в городок въехал поп на санях, покрытых сеном и тулупом. Назарка пошёл к нему навстречу и поравнявшись, поклонился и спросил:
         – Вы, отче, на свадьбу в Люджу приехали? Доброго вам здоровья!
         Поп перекрестился и с трудом слез с саней, поскользнувшись и чуть не упав. Назарка вовремя поддержал его под локоть. Поп посмотрел на парня и сказал:
         – Туда, молодец! И ты будь здоров! Однако в шинок зайти надоть, погреться да чарку выпить за здравие молодых. Пойдём?
         – Пойдём!
         Они зашли в шинок, где сели у оконца и кликнули жидёнка. Тот подошёл и выслушал заказ попа:
         – Горилки дай косушку да хлеба с салом и луком. Капустки зачерпни малость. Да бегом, некогды нам тута рассиживаться.
         Через пару минут всё было на столе. Поп достал из калиты деньгу и дал жидёнку. Тот поблагодарил и ушёл на кухню. Поп налил в две чарки горилку и сразу выпил свою, крякнув. Потом закусил капустой и салом, обтёр руки о рясу и сказал:
         – А жених-то кем тебе будет?
         – Товарищ мой с детства, росли вместе.
         – Ты пей, што сидишь? Счас поедем в вашу Люджу. Я ить и знать не знал, што за Люджа такая.
         Он налил себе ещё и вместе с Назаром выпил. Закусили, поп подумал, может ещё взять горилки, но потом вспомнил, что впереди венчание и свадьба, а значит, нет смысла здесь пить за деньги и поднялся:
         – Ну пошли, что ли… А звать-то тебя как?
         – Назаром родители назвали. А вас как называть?
         – А... Назар! Татарское имечко, но ничаго, хорошее. А меня зови отец Николай, как великого угодника Божия, Николая Мирликийского.
         Назар с попом вышли из шинка. Назар сел на своего коня, а поп развернул сани и сел на облучёк, крикнув:
         – Но, зверюга, пошла!
         До Люджи доехали быстро и спешившись у ворот Прохора, Назар открыл их, пропуская попа на санях на баз. Поп слез с облучка, взял мешок с утварью и пошёл за Назаром в дом. Навстречу уже вышел Прохор, наклонив голову и протянув руки лодочкой:
         – Благослови, отче!
         Поп благословил казака, и все прошли в горницу, где хлопотали женщины, приготовляя снедь для свадебного стола. Они поклонились Отцу Николаю и по очереди подошли за благословением. Затем усадили батюшку за стол, предложив ему поснедать, чем Бог послал. Прохор достал сиуху, чихирь, горилку. Отец Николай пил только горилку, поэтому выпили за здоровье, за урожай, за мир на Слобожанщине. В горницу вошёл Васька, который ездил за рыбой к Лучаниновым и привёз два мешка свежевыловленных карасей, карпов, окуней, щук, лещей. Он поздоровался с батюшкой и вопросительно посмотрел на отца:
         – Батя, можа пора ужо? Чаго долго тянуть? Наверное, Надюха готова тоже. Всю ночь сбиралась.
         – Ох, невтерпёж парню, – улыбаясь, сказал отец Николай. Прохор внимательно посмотрел на сына и полушутя заметил:
         – Пора пришла…. Пора… Дай Бог, чтобы сложилось у них! Счас, сыне, соберёмся, да вона бабы ишо готовят. Столы надо занести да лавки. Хотя занесём посля венчания, чтобы тут место было. А тебе, отец Николай, надо ли чего приготовить?
         – Да мне немного, всё расставлю на столе да кадило подожгу. Венцы вот взял, крест и Писание, да чашу для святой водицы. Кольца есть ли у вас? Их освятить надоть.
         – Васька, дай кольца! – произнёс Прохор, освобождая стол от посуды, – Маша, прибери вот чашки-плошки.
         Кольца были не просто украшениями для казачек, существовал целый ритуал их ношения. Серебряное колечко на левой руке – девушка на выданье, «хваленка». Серебряное колечко на правой руке – просватана. Серебряный перстенек с бирюзой (камнем тоски и памяти) на правой руке – значит, суженый на службе. Золотое кольцо на правой руке – замужем, на левой – разведенная (развод – «талах» у казаков существовал всегда). Два золотых кольца на одном пальце левой руки – вдова. Второе кольцо – умершего или погибшего мужа. С золотом в гроб не клали. И казак, получивший кольцо при венчании, на руке его не носил – носил в ладанке. Кольцо привозили домой вместе с фуражкой или папахой, когда казак погибал в чужих краях.
         Пока отец Николай освящал золотые кольца для молодожёнов и возжигал свечи, Васька и Прохор переоделись в праздничное. Василий надел ярко-красный приталенный кафтан с золотым позументом на расшитую рубаху, кожаный ремень с серебряными бляхами, синие штаны с лампасами, яловые сапоги и новую шапку с красным верхом, отороченную соболем. На Прохоре был синий кафтан с шёлковым поясом, широкие шальвары и короткие сапоги. После них пошла одеваться Мария, закончив приготовление снеди.
         В печи пеклись пироги и было время передохнуть от таких приятных трудов. Помощницы Марии ушли тоже по домам, чтобы подготовиться к свадьбе. Отец Николай переоделся в праздничное облачение: на нём был подрясник, ряса, поручи, епитрахиль, пояс, фелонь, наперсный крест.
Перед венчанием решили, что по казачьему обычаю, молодые попросят у Круга разрешения жениться.
         На улице потеплело и было безветренно, поэтому решили это сделать прямо на базу. Прохор крикнул Сергея через плетень и попросил отправить внука к Виленским, чтобы ехали к ним. Через час процессия во главе с невестой и её родителями, прибывавшая от каждого дома новыми участниками прошла по слободе к дому жениха, где их встречали хлебом-солью его родители и родственники. Прохор вышел вперёд и спросил у казаков, стоявших вокруг:
         — Казаки, разрешаете ли Василию жениться на Анастасии?
         Со всех сторон послышались крики:
         — Любо! Пусть женится! Благослови по-отцовски! Любо!
         Когда все зашли на баз, отец Николай начал службу возле стола, накрытого белой скатертью со священными предметами, привезёнными для таинства венчания, сначала исповедовал и причастил молодых. Он провёл Божественную литургию с каждением, обручил Василия и Надежду. Они трижды обменялись кольцами, после чего отец Николай прочитал молитву о благословении и обручении пары. Перед импровизированным аналоем постелили белый рушник, на который встали молодые. Венцы над головами держали Назар и Маша. Венчаемые подтвердили намерение венчаться вслух, и батюшка стал читать молитвы Иисусу Христу и Триединому Богу. Отец Николай произнёс:
         – Венчается раба Божия Надежда рабу Божьему Василию. Венчается раб Божий Василий рабе Божьей Надежде. Господи Боже наш, славою и честью венчай их!
         Поп читал молитвы, потом взял чашу с кагором, дав испить молодым. Отец Николай соединил руки венчающихся, накрыв их епитрахилью. Молодые трижды обошли аналой, после чего венцы были положены на него. Отец Николай дал Василию поцеловать икону Спасителя, а Надежде – икону Божьей матери. Затем они поцеловали иконы друг у друга. Поцеловав крест, молодые получили иконы себе на вечное хранение и передачу потомкам.
         После венчания молодые вышли в середину круга и поклонившись на четыре стороны, повернулись друг к другу и посмотрели в глаза.
         – Будь мне женой, Анастасия! – громко и уверенно сказал Васька.
         – Будь мне мужем, Василий! – спокойно ответила Надя.
         Василий, обернувшись к родителям, произнёс:
         – Вот честная станица, она мне жена, а я ей муж!
         Вокруг закричали:
         – В час добрый!
         Отец Николай, улыбаясь, сказал:
         – Скрепите поцелуем любовь свою и живите в мире и благочестии, сколько бы Господь не дал вам лет.
         Молодые поцеловались и стали принимать поздравления родных и друзей. Уже было далеко за полдень, когда Прохор и Мария пригласили всех в дом потрапезничать да погулять. Сыновья Лучаниновы принесли гармонь, балалайку, дудки, гусли и бандуру. Они хорошо пели и играли на инструментах, поэтому всегда были желанными гостями на любом празднике.
         Все жители Люджи, от мала до велика, вместились в дом Сотниковых, расселись за столы и пошла гулять свадьба! Ещё ждали товарищей из Тростянца – Бренка, его сослуживцев, жонок и детей, с которыми подружились. Они приехали ближе к вечеру, привезя подарки, горилку и мясо. Вечером уже не было ни одного трезвого казака, да и жонки все были навеселе. Дети играли на базу, потом пошли кататься с горки возле реки. А казаки время от времени выходили на баз продышаться, сходить по нужде в сортир, покурить люльки. Жонки пели, плясали, управлялись со снедью, убирая пустые тарели и ставя полные новыми яствами. Михаил Лучанинов запел свадебную донскую песню:
                Туман яром при долине,;                Да широкий лист на калине,;                Да еще шире на дубочку,;                Да понял голубь голубочку.;                Понял свою, не чужую,;                Паняночку молодую.;                Да паняночка муку сея,;                Да на пылочку набивая,;                Да калачики натирая,;                Да за реченьку отсылая, ;                Да за реченькой, за рекою;                Живет Вася — ковалёчек...;                Да ты скуй себе топорочек,;                Да пойди, Вася, во лесочек;                Да сруби, Вася, тополечек,;                Сделай Наде холодочек.;                Да чтоб Надя не горела,;                Да чтоб сердцем да не болела,;                Да была б Надя веселая,;                Да была б Надя веселая.
         Братья и сёстры подхватили песню и пустились в пляс. Стоит описать, как были одеты казаки и казачки, ведь одежда на Дону формировалась, как конгломерат различных культур – русской, украинской, кавказской, азиатской, крымской, иранской, турецкой. Порой казак выглядел так, что его сегодня обозвали бы попугаем, а женщины проявляли все свои способности, чтобы удивить соседок и родственниц своим нарядом, хотя основа была у всех схожая.
         Рубахи с вышивкой были частью праздничного гардероба казака. Вышивка на рубахах располагалась на планке, которая называлась «манишка» или «наличка», на стоячем воротнике, подоле и манжетах. Застежка находилась сбоку ворота и планки. Ещё одним вариантом было расположение застежки по центру. Техники для вышивки использовали разные – как гладью, так и «крестиком». Подвязывали такие рубашки вязаным кушаком – пояском с кистями. Пояски вязали из шелковых или шерстяных ниток длиной в полтора метра, толщиной в палец. В середине была основа – несколько простых ниток, которые обвязывались шелковыми или шерстяными. На обоих концах делали пышные кисти. Но даже не на службе, а в повседневной жизни казак имел две особенные отличительные черты, относящиеся только к казачьему роду: штаны с лампасами и шапка с крестом.
         Эти атрибуты стали появляться на Дону в XVII веке. Также носили однотонные с прямым воротом-стойкой, рубахи. Они могли носиться традиционно — на выпуск с поясом или заправляться в штаны. Рубаха на службе и в миру всегда застегивалась под горло, соответственно выправке казака, хотя в первые десятилетия развития казачьей культуры разношёрстность и разномастность среди казаков преобладала. Кроме того, мельчайшие детали: пуговицы на мундире, серьга в ухе, сапоги, особым образом повязанный башлык или надетая папаха – для казака были раскрытой книгой, «паспортом», по которому он узнавал о незнакомом собрате все.
         Пока мужчины занимались военной службой, все ведение домашнего хозяйства, духовное и нравственное воспитание детей возлагалось на женщин. Именно они творили и создавали те костюмы, которые могли им доставить радость и удобство.
         Нарядные, богато украшенные кубельки были настоящим произведением искусства. Над ними долго работали наиболее умелые мастерицы. Часто в небогатых семьях материал для такого платья, а также различная фурнитура для украшения – бисер, жемчуг, золотое и серебряное шитье – кропотливо собирались в течение нескольких поколений, нашивались на платье постепенно. В таком характере работы над костюмом отражался принцип преемственности – платье переходило по наследству от матери к дочери, которая должна была добавить к нему что-то свое, новое и в то же время сохранить уже завещанное от предков в целости и сохранности.
Кроме того, кубелек являлся символом приумножения богатства – прибавляя к нему каждый раз все более богатые отделочные элементы, женщина как бы заговаривала свою будущую семью на увеличение материального благосостояния, а в случае крайней нужды или несчастья (пожара, например) платье можно было и продать. Кубелек казачки носили до середины XIX века. Подвязывался кубелек поясом — татауром выше талии и состоял из соединенных между собой серебряных, позолоченных звеньев. Были также пояса из цветного бархата, расшитого жемчугом. Полы кубелька заходили одна за другую, не застегиваясь. В летнее время женщины, выходя из дома, надевали каврак – кафтан из шелка или парчи. Шился в талию с закрытым воротом, но без воротника, с короткими рукавами «в три четверти», из-под которых выпускались широкие рукава кубелька, украшался тесьмой и стеклярусом. Обычная длина – ниже колен, а особенно парадных даже длиннее; правая пола запахивалась поверх левой; иногда носился расстегнутым на груди, открывая агатовые пуговки кубелька.
         Рубаха (кумж) донских казачек являлась нательной и верхней домашней одеждой. Своеобразна старинная белая домотканая холщовая рубаха с прямым воротом, невысоким стоячим воротником. Ворот застегивался на медных пуговицах или завязывался тесемками. Полотнища в ней расположены несимметрично. Рукава узкие, с помощью вставленных клиньев расширяются книзу и по краю обшивались в два ряда цветными лентами. Донская рубаха имеет прямой разрез ворота и низкий стоячий воротник. Под подбородком рубаха завязывалась красным лоскутком, продетым в петельки. Ворот, подол рубахи и рукава украшались ярко-красными ткаными узорами, а иногда эти части шили из красного ситца и расшивали бумажными нитками.   
         Женский донской костюм включал также составную рубаху, верхняя часть которой изготавливалась из шелка, рукава и оплечья – из парчи, а подол – из полотна. Воротник обычно красный, выстроченный цветными нитками, назывался Девицы в кубиляках. Подпоясывались рубахи красным шерстяным поясом, плетенным особым образом на пальцах. Девки носили такие «холстовые» рубахи в качестве верхней одежды «до венца».
         В комплексе с платьями татарского покроя носили русские головные уборы: повойник или рогатую кичку. Кичка («утка») – старинный головной убор замужних казачек; делался на твердой основе в форме лодочки, митры, широкой шапки с двумя или четырьмя рожками, а также в виде тиары, украшенной по верхним обрезам волнистыми фестонами-сороками.    
         Нарядные кички делали из зеленого или бордового бархата, вышивали золотой и серебряной нитью, бисером, жемчугом, зажиточные казачки носили с сорокой чикилики, а на лоб – металлические украшения. Были кички и в форме небольшой круглой шапочки. Ходили в кичках все. У богатых кички украшались жемчугом и даже бриллиантами, вышивались золотом или шелками, бисером. Кичка представляла небольшую круглую шапочку с невысоким околышем и плоским верхом, волосы тщательно зачесывались под нее, но виднелись спереди и сзади. С кички свисали над ушами до самых плеч чикилики – длинные нити, унизанные жемчугом, а на лоб – металлические украшения.
         Казачки очень любили украшения, и самые характерные из них – чикилики. Это широкая лента из алого атласа, украшенная жемчугом, к которой прикреплялась густая сетка из крупного жемчуга. Лента обвязывалась вокруг головы, а жемчужная сетка свисала из-под головного убора, частично прикрывая щеки. В праздники носили собольи шапки с четырехугольным бархатным верхом, вышитые жемчугом, алмазами и яхонтами. Из-под шапки, как и в старину, свешивались чикилики. Замужние женщины носили на голове повойники, бывшие на вате, из дорогой парчи и около семи вершков вышиною. Кверху они постепенно суживались и утверждались на голове особенным платком, к коему прикалывались цветы или страусовые перья. Повойник – головной убор в виде мягкой шапочки, который полностью закрывал волосы, заплетенные во время свадебного обряда из одной девичьей косы в две. Косы укладывались высоко на голове и закрывались повойником. Повойник не позволял женщине выставить напоказ одно из ее основных украшений.
         С XVII века дончанки носили платки из холста с тканым узором по краям, обшитые бахромой из шерсти, из набивного ситца (по красному фону синие, желтые, зеленые, черные цветы), платки из атласа или шелка, алого, зеленого, синего, желтого цвета, в крупную и мелкую клетку (с кистями по краям), кружевные платки. Платок был будничным и праздничным головным убором. Девушки носили платки, завязав их под подбородком. Женщины завязывали платок сзади. В заветном сундуке казачки скапливался большой набор платков, предназначенных для каждого случая жизни: для сенокоса, свадьбы, поминок, посиделок, для воскресенья, для покрывания под шаль. Настоящей гордостью казачки была шаль – шелковая и шерстяная, украшенной бахромой (для зимы). Турецкие шали были известны казакам издавна. Рисунок одних имитировал восточный «кашмирский» узор, другие украшались цветочными композициями. Популярны были и шёлковые однотонные шали: белые, кремовые и других цветов с блестящим рисунком на матовом фоне. Популярны были также кружевная черная шаль и полушалки коклюшной работы, особенно у казачек Верхнего Дона. Полушалок, накинутый на голову, очень напоминает испанскую мантилью. Черная шаль считалась праздничной, а не траурной одеждой!
         Любили казачки в праздники надевать ожерелья и монисто. Первые изготавливались из бисера, жемчуга, разноцветных круглых, продолговатых, граненых бус, нанизанных на льняные нитки, вторые – из золотых и серебряных монет. Носили их женщины и девушки, по 3 – 7 – 12 ниток. Кроме того, носили еще бизилики – плоские серебряные, золотые или металлические браслеты с орнаментом. Серьги часто с мелкими висячими украшениями из жемчуга и драгоценных каменьев.
         Гаман – мешочек из кожи, ткани для хранения денег, различных мелких вещей. Женщины шили для себя гаман из яркой ткани, шелка, тонкого сукна, парчи, ситца, сатина, иногда на подкладке. Его, как правило, прикрепляли к поясу, завязывавшемуся на талии, или подшивали с внутренней стороны юбки. Праздничные гаманы богато украшались. Многие из них орнаментировались вышивкой цветным шелком, гарусом, аппликацией из ярких красивых кусочков ткани, украшались бисером, лентами, позументом, цветными пуговками. Девушки и молодые женщины старались сделать для себя праздничный гаман особенно нарядным.
         Свадьба пела и плясала, сменялись пары и группы танцующих. Одни отдыхали, пили и ели, другие отходили подышать, подымить люлькой, поговорить, третьи выходили на танец или пели песни хором и в одиночку. Песни были и весёлые, и грустные, как и настроение у многих казаков и казачек. Назар вышел к печи и запел любимую многими песню о Стеньке Разине:
                У нас, братцы, было на Дону,               
                Во Черкасском городу,               
                Народился моло(ё)дец –               
                Стенька Разин удалец.
                Народился у нас молодец –               
                Стенька Разин удалец.               
                Во казачий круг Степанушка               
                Не хаживал.
                Во казачий круг Степанушка               
                Не хаживал,               
                Он с большими господами               
                Дум не думывал.
                Он с большими господами               
                Дум не думывал,               
                Ой, ходил, гулял Степанушка               
                Во царёв кабак.
         Песня лилась ясно, громко, понятно каждому и вдруг все вокруг замолчали, наполняясь героическим и ностальгическим настроением. В углу кто-то всхлипнул, а Прохор встал рядом с Назаром и запел вместе с ним. Потом за столами подтянули казаки, затем казачки, и песня широко разлилась, как Дон-батюшка весной, неостановима, и не укротима:
                Ой, ходил, гулял Степанушка               
                Во царёв кабак,               
                Думы думал атаманушка               
                С голытьбою.
                Думы думал атаманушка               
                С голытьбою:               
                – Ой, вы, ребятушки, Вы братцы.               
                Голь несчастная!
                Ой. вы, ребятушки, вы, братцы,               
                Голь несчастная!               
                Вы поедемте, ребята,               
                Во синё море гулять.
                Вы поедемте, ребята,               
                Во синё море гулять.               
                Корабли-бусы с товарами               
                На море разбивать.               
                Корабли-бусы с товарами               
                На море разбивать.               
                А купцов да богатеев               
                В синем море потоплять!
         Минута тишины была предвестником следующей песни, которую запел старик Мирон Богатый с двумя серьгами в ушах и седой бородой по пояс:
                Ехал казак на коне вороном,               
                Шла дявица беряшком.               
                Шла дявица беряшком.
                Он махал ей беленьким платочкям,               
                Она яму хвартушком.               
                Она яму хвартушком.
                – Ой, ты, девка, молода Василя,               
                Я до тебя спать приду.               
                Я до тебя спать приду.
                Девка ждала, ждала, не дождалась,               
                Свет тушила, спать лягла.               
                Свет тушила, спать лягла.
         Мирон пропел все двадцать куплетов, прослезился на последнем. Ему подали чарку с перцовкой, он выпил и крикнул:
         — Пляши, казаки!
         Молодёжь пошла в пляс под балалайку и домру, ложки и рожок, свирель и барабан. Молодые сидели немного уставшие, но счастливые, целуясь под крики: «Горько!» и подумывая уже идти в спальню. И вот Мария Сотникова подошла к ним и сказала:
         – Детушки, пора уж вам идти почивать, а нам гулять-догуливать!
         Василий и Надя встали и пробираясь через пляшущих казаков и казачек, прошли в спаленку за плотной дверью, где была постелена постель для молодожёнов. Тут же, на табурете стоял таз, а рядом кувшин с водой для умывания. На столе стояло несколько тарелей с едой, потому что за столом молодые, как правило, не ели ничего, только пригубляя вино. Надя села на топчан с периной, застеленной белоснежной простынёй и толстым верблюжьим одеялом в таком же белом пододеяльнике. Она сняла кокошник, расправила косу, потом попросила:
         – Вася, полей, умоюсь.
         Васька взял кувшин и полил Насте на руки. Она умылась, потом скинула сарафан, сапожки, чулки и легла, забравшись под тёплое одеяло. Васька снял сапоги, кафтан и штаны. Чуть плеснул на лицо, утёрся и присел возле жены, глядя с любовью на её красивое лицо:
         – Лапушка моя, вот и дождался я счастья свово. Любить тебя буду всю жизню, слово даю тебе! И ты меня люби!
         – Люблю, Васенька! Иди ко мне!
         И была горячая ночька, и была любовь душевная и телесная, и были они счастливы! А под утро Надя сказала:
         – Вася, простыню надо показать, есть там что?
         Васька распахнул одеяло и увидел несколько красных пятнышек на простыне. Надя встала и сняв простынь, постелила другую, лежавшую на лавке у стены. Она надела рубаху и тихонько выглянула за дверь. Там у печи, спала на лавке тётка Дарья, подстелив шубейку и положив под голову полено. Надя аккуратно положила простынь в изголовье и закрыла дверь. Молодые перекусили, выпили квасу и легли ещё подремать до рассвета. А как рассвело, гости стали подходить на баз Сотниковых на опохмелку. На воротах все видели простынь с красными пятнами и гутарили:
         – Ну вот как гарно, вот хорошо…
         К обеду второго дня свадьба опять разгулялась. Отец Николай попросил Прохора, чтобы кто-то запряг его лошадь в сани и сопроводил до Ахтырки, так как сам он был в сильном подпитии, а вечером нужно было служить литургию. Вызвался Назарка, который и выполнил это поручение с честью, окончательно подружившись с отцом Николаем и приняв от него благословение на любое дело.
         Второй день погуляли вдосталь, а на третий уже гостей собралось немного. За столом сидели старики, вспоминая больше свою молодость, а жонки прибирались в доме и подле него после гульбы. Вася с Надей успели посидеть за столом, погулять, покататься с горы с друзьями, попеть и поплясать. Но любой праздник заканчивается… Василию нужно было на службу, а Надежде принимать уроки хозяйствования у Марии, благо, жена Василия очень полюбилась свекрови, и она приняла её, как дочь, которой у самой никогда не было.








































                Глава XIX

         «Казак в бою, как орёл в небе»

         Через месяц после свадьбы к Прохору прискакал вестовой из Ахтырки с известием о нападении поляков и черкасов на засечную линию у Белгорода. Нападение отбили, но ожидали новых, потому что дозоры часто видели западнее и южнее польско-запорожские отряды. Кто именно это был, дозорные не знали, так как не могли взять языка из-за многочисленности пришельцев. Полковники всех полков собрались в Воронеже и порешили, что нужно готовить оборону Слобожанщины от ворогов, поставив всех казаков и крестьян под ружьё. Отправили посольство в Москву, на Дон и вестовых по местным слободам, городкам и деревням. С юга была постоянная угроза со стороны Крыма, а с запада не давали покоя поляки, литва и примкнувшие к ним черкасы, не принявшие союз с Россией, подписанный Богданом Хмельницким.
         Война, начавшаяся в 1654 году, после Переяславской Рады, продолжалась и конца её не было видно. Жители Правобережной Украины бежали на Слобожанщину из-за многовекового угнетения польской шляхтой. Москва же давала плодородную землю и абсолютно не вмешивалась в местные дела, разрешив жить слобожанам так же, как и раньше. Казаки и землепашцы, прибывшие с Украины носили оселедцы, одевались в соответствии со своими обычаями, говорили на украинском языке или суржике, вели хозяйство, как и на польской Украине. С организацией воинских подразделений (для охраны южных границ) из общей массы выделяется старшина — привилегированная группа. Остальные поселенцы делятся на казаков и вольных поселян. Привилегированным сословием были казаки, которые имели права владения землей за военную службу и свободной торговли, а также не платили податей. Крестьяне оставались «посполитыми» и платили подати.
         Наши казаки по-своему вели дела и службу, хотя в полках подчинялись местным командирам и принимали все приказы и указы-универсалы, как должное. Узнав о нападениях поляков и черкасов на слободские поселения, в Людже начали собираться на войну, ожидая призыва от Ахтырского полковника. В отличие от Гетманщины, слободские полки не имели войсковых или кошевых атаманов, и вся военная, административная и судебная власть на территории полка принадлежала полковнику. Он имел при себе символы власти полка: печать, литавры, полковую хоругвь. Все важные военные и гражданские вопросы решались на полковой раде большинством голосов, причём все члены её имели право одного голоса, а полковник - два. Такой порядок вёл иногда к недоразумениям, вплоть до драк, с вооружением подданных крестьян.               
         На Дону существовал древний обычай, который назывался «талах», что в переводе с тюркского означает «отойди». А применялся этот обычай, когда наступающий враг был силен и не было возможности разбить его во встречном бою до подхода подкреплений. Вот тогда на помощь и призывались охотники-добровольцы, которых решил найти Прохор.               
         Сейчас в Людже не было атамана, но был есаул Прохор Сотников. Он вышел на майдан и снял шапку. Это означало, что за достоверность известия о врагах он ручается головой. Потом Прохор сбросил кафтан, что говорило об очень серьезной военной опасности. Лишь после этого в гробовой тишине есаул заговорил:
         — Кто хочет быть повешенным, изрубленным саблями, на кол посаженным или в смоле сваренным?               
         Вышли добровольцы, среди которых были Василий Сотников, Назарка, Филимон и Семён Виленские, Кондратий Лучанинов и другие казаки, общим числом двадцать два человека. Они, как добровольцы должны были охранять Люджу от поляков для того, чтобы дать возможность семьям откочевать, скрыться. Причём они могли не вступать в прямое столкновение с наступавшими войсками, а крутиться у них «под носом», не давая прохода к Людже малым группам разведчиков, дозорных, маркитантов.
         Отбор добровольцев был строгим. Не брали единственных кормильцев, не брали холостяков, не имеющих потомства, чтобы казачий род не пресекся. Василию отказали, потому что потомства у него ещё не было. В результате отбора осталось восемнадцать казаков, каждый из которых произнёс клятву:   
         — Братья казаки! Перед Господом Богом нашим Иисусом Христом, кто возьмет моих сирот и мою вдову за себя? Была мне угодлива и пригодлива, а ноне не надобна.
         Вышли несколько добрых человек, способных взять на себя ответственность за содержание и воспитание детей и вдовы при живом муже. Они накрыли жонок и детей бурками и чекменями, сказав:
         — Я Харитон Кислов (Матвей Строгий, Афанасий Кречет, Дмитрий Кривой, Андрей Шпак…) беру твою жену за себя!
         Прохор каждый раз произносил:               
         — Талах. 
         После этого жена и дети становились женой и детьми нового отца. Но если всё-таки казак-смертник не погибал, он мог вернуться в станицу, но к своей жене и детям не имел права прикоснуться и даже сказать, что он их отец. Он имел право взять в жены другую казачку. Но чаще всего казак менял имя и уходил в другое войско. Здесь подобный обычай мог не применяться, но казаки решили, что так будет лучше.
         В хуторах и станицах Дона проживало много казачьих вдов, мужья которых сложили свои головы на поле брани. В связи с этим существовал еще один интересный обычай. Когда муж и жена шли вместе по улице, то муж шел немного впереди, а жена чуть сзади. Это было связано с тем, что в станицах было много вдов, и чтобы не демонстрировать перед ними свое счастье и не травмировать их душу, семейные пары именно так ходили по улицам. Так ходили и в Людже в первые десятилетия существования слободы.
                -------
         Добровольцам вступить в бой не пришлось, потому что в Люджу привезли универсал из Ахтырки, в котором было прописано — в течение дня прибыть в полк на коне и в полном вооружении. Казачий Круг, собранный по этому поводу, решил, что жонки и дети добровольцев останутся с ними. Это было исключение из донских правил, потому что добровольцы, оставшиеся в живых, не могли забрать жён и детей у взявшего их казака. Чаще всего, выживший доброволец уезжал в другую станицу или войско.
         Началась служба донцов на Слобожанщине «под рукой» Москвы и это было хорошо по дисциплине, амуниции, оружию, жалованию, но казакам пришлось привыкать к новой обстановке, правилам и укладу жизни. Да и служба была не такой, как на Дону, где все были свободны в своём выборе – воевать или сидеть на печи. Здесь полковник мог применить разные наказания за невыполнение приказа, и они были очень суровыми. 
         Возникшие на территории Слободской Украины 5 полков (Острогожский, Ахтырский, Харьковский, Сумский, Изюмский) подчинялись белгородскому воеводе как командующему «Белгородским разрядным полком», в котором формально объединялись слободские казацкие полки. В Москве ведал делами слободских полков Белгородский разряд (существовал в 1658—1708 гг.). Он вел, помимо Слободской Украины, все дела Белгородской оборонительной линии. Каждый полк получил свою жалованную грамоту, которая определяла их внутреннее устройство и жизнь. Как и в Гетманщине, полк был не только военной единицей, но и объединял определенную территорию с ее населением. Территориально полки делились на сотни и курени во главе с сотниками и атаманами (для казаков) и старостами (для крестьян).
         Огромными полномочиями обладали полковники. Отличительной чертой было то, что на Слобожанщине должность полковника была пожизненной. Очень быстро развивалась тенденция, когда полки оказывались в наследственном управлении местных старшинских родов. В Острогожском полку, например, заправляли в первой половине XVIII в. представители рода Тевяшовых. Вообще, за все время существования слободских казачьих полков на должностях полковников находилось лишь 26 человек из 8 старшинских родов — Донцовы-Захаржевские, Кондратьевы, Лесевицкие, Шидловские, Квитки, Куликовские, Тевяшовы, Осиповы.
         Полковник осуществлял на территории полка административную, военную и судебную власть. Власть каждого слободского полковник напоминала гетманскую на Левобережье. Например, полковники издавали указы (универсалы), обязательные для всех жителей полка. Во время отсутствия по тем или иным причинам полковника его замещал наказной полковник. Полковую старшину составляли полковой судья (заведовал судом в полковой ратуше), есаул (помощник полковника по военным делам), хорунжий (возглавлял охрану полковника и хранил полковое знамя-хоругвь), 2 писаря (по военным и гражданским делам). В сотнях старшину представляли сотник, сотенный атаман (помощник сотника), есаул, писарь, хорунжий. Изначально сотники были выборными, но уже во второй половине XVII в. они стали назначаться полковником из числа полковой старшины.

                Историческая справка

         В конце XVI столетия при Фёдоре Иоанновиче построены были Воронеж, Валуйки, Белгород, Курск, Ливны. Степная граница теперь продвигается на юг, на так называемую «польскую», то есть степную, украйну.
         Продолжавшееся продвижение русских в южные черноземные степи неминуемо привело их к появлению на некогда славянской земле, ставшей Слобожанщиной. Строительство Белгородской и Изюмской «засечных черт» не только обезопасили край, но и способствовали быстрому заселению и хозяйственному освоению этих благодатных земель. Характерной чертой заселяемого края было то обстоятельство, что среди переселенцев весьма значительную часть составляли «черкасы» - малороссы, бежавшие от польского владычества в пределы Московского царства. Кроме того, поскольку край граничил не только с Диким Полем, но и с Речью Посполитой, здесь сложился особый порядок управления. Здесь не было ни «чисто» казачьего самоуправления, ни централизованной воеводской власти. Крепостнические отношения практически отсутствовали в крае вплоть до конца XVIII столетия.
         В 1591 году приказ царя Федора Иоанновича (точнее, правителя Бориса Годунова), гласил: «другую станицу послать к Донцу, до Изюмскаго кургана, меж Донца и Оскола, а переезжати той станице на Донце перевозы: Бишкинской, да Шабалинской, да Булуклейской, да Савинской, да Изюмской».
Семь лет спустя только что вступивший на престол Борис Годунов положил построить на правом берегу Оскола, 50 км южнее нынешнего Чугуева,- город «в свое имя»- Царев- Борисов, в защиту с крымской стороны.
Разразившаяся в начале XVII века Смута на время приостановила русское продвижение в степи. Напротив, были сожжены и разграблены многие русские города и крепости на степных рубежах. Однако вскоре после воцарения Михаила Романова и «успокоения» Московского царства продвижение в степь продолжилось. Помимо московских служилых людей сюда устремились и черкасы.
         В 1617 году 10 тысяч казаков из Запорожья поселились на реке Донец. В 1638 году запорожский гетман Яков Остряница со своими людьми, примерно с 1 тысячью казаков, оставив пределы Речи Посполитой, с позволения Московского царя поселился на месте нынешнего Чугуева. Вместе с казаками в Чугуеве поселились также московские стрельцы. В 1640 году еще 5 тысяч черкасов селятся в том краю под «высокой рукой» русского царя. Одновременно была построена крепость Хотмыжск.
         Массовый исход днепровских казаков на Слобожанщину начался в период освободительного восстания против Польши, поднятого Богданом Хмельницким. Количество переселенцев из польских владений теперь исчислялась сотнями тысяч. Большинство из них поселились в соседних владениях Московского царства.
         В 1651-м году казаки из Корсуня основали Краснокутск. В 1652-м переселенцы из Черниговского и Нежинского полков во главе с полковником Иваном Дзинковским основали Острогожск и создали первый и самый большой на Слободской Украине Острогожский полк. В этом же году прибыли переселенцы из городка Ставище Белоцерковского полка во главе с Герасимом Кондратьевым, основав Сумы, создали там Сумской полк. В 1654-м году переселенцы из прежних польских владений основав Ахтырку, сформировали Ахтырский полк. В том же 1654 году строятся Змиёв, Печенеги, Хорошево.
         В 1654 (по другим данным, в 1656 году) был основан город Харьков, ставший центром края. Название связывают с легендарным казаком Харько (Харитоном), имевшим здесь хутор, и погибшим в бою с татарами. Харьковом стала называться местная река, и, видимо, уже в честь реки и назвали город. В свою очередь, в честь города был назван Харьковский полк.
         В 1654 году на Слободской Украине насчитывалось уже 80 000 жителей, состоявших из казаков, несущих военную службу и владельческих крестьян-подданных, которых было не так много. Великорусская колонизация края осуществлялась путём переселения на Слобожанщину служилых людей - стрельцов, детей боярских, русских казаков и т.д.
         Новые крупные переселения черкас происходили и позднее.
         В 1659-м осадчим Иваном Семененком основан Салтов. В 1660-х годах Яков Черниговец основывает Балаклею. Поселения продолжаются и в дальнейшем: в 1674-м году запорожец Мартын Старочудный строит Волчанск.
         В 1679-1680 гг., была сооружена Изюмская черта (Новая линия). От г. Царева-Борисова вдоль рек Северский Донец и Мжа она протянулась на 530 верст. Под прикрытием укреплений Июмской черты строились новые города и селения.
         В 1680 году была воздвигнута крепость Изюм, ставшая южным форпостом Слободского войска. В Изюм в 1682-м был перенесён центр Балаклейского полка. На базе Балаклейского и части Харьковского полков в 1685-м создан Изюмский полк. К концу 1680-х гг. население Слободской Украины превышало 250 тысяч человек.
         Слобода Люджа тоже росла и развивалась. Наши переселенцы строились, пахали землю, косили траву, заготавливали лес. Московиты, черкасы, русины приходили в одиночку, группами, семьями. Кто-то оставался, кто-то переезжал в другие места, но Сотниковы, Виленские и Лучаниновы застолбили места у реки, имели большие дома, огороды, сады, пахотную землю, но главное, они имели службу, позволявшую жить не только за счёт натурального хозяйства, но и покупая скот и птицу, домашнюю и хозяйственную утварь, коней, инструменты, одежду, обувь и многое другое.    
         На Слобожанщине при взаимодействии и взаимопроникновении национальных и социальных сфер формировались новые культурно-исторические ценности, житейские правила и постулаты. Выходцы с Дона хотели, чтобы окружающие ценили и уважали их опыт, обычаи, традиции, присматриваясь одновременно к другому образу жизни и укладу, который привнесли на осваиваемые территории разные народы, народности, сословия.
          Начинались новые времена, формировались новые характеры и судьбы, готовились новые войны. Россию ожидали петровские реформы, череда дворцовых переворотов, а также победы и неостановимое движение прогресса.