НЕТ

      


                НЕТ
                /Набросок для удобства удалённого просмотра автором./

   Двери лифта распахнулись. В проёме показался знакомый силуэт. Обе руки у него были заняты- в одной початая бутылка пива, в другой- закупоренная. Пугливо озираясь по сторонам, отворачиваясь лицом, то есть выпивкой, от проходящего мимо патруля полиции, силуэт остановился взглядом на мне и радостно воскликнул: «Александр!» Я изобразил на лице что- то подобающее случаю и кивнул. Мой знакомый, пару лет назад ему было сорок пять (не знаю почему, мой счёт на этом всегда прерывался, он так и остаётся для меня сорокапятилетним), плюхается в кресло рядом со мной, едва не залив пивом. (Однажды он меня уже заливал пивом, пытаясь обниматься. Мокрые брюки я сушил тогда в туалете под гудящей воздушной струёй.) Это были послушные, всё повидавшие на своём веку пластиковые кресла, являющие прибежище сотням и сотням пассажиров и «местных жителей».
- Выпьешь со мной?
Я достаю из сумки лимонный напиток:
- Ты же знаешь, почти сорок лет не употребляю.
Мы чокаемся каждый своей посудой: «С Новым годом и Рождеством!»
- Распитие в публичных местах,- напоминаю скорее некоему высшему арбитру, чем моему соседу. Сосед отмахивается.
Он давно уже не спрашивает, чем я тут занят, да и не видимся иной раз по полгода и более.
Проходит мимо наряд ГБР, мой друг суетливо пододвигает багажную тележку, прячась и пряча свой «досуг».

   Я напоминаю ему о нашей прошлой беседе:
- Так ты идёшь в монастырь? После некоторой паузы, необходимой для сглатывания почти половины бутылки, мой собеседник утвердительно кивает с видимым удовольствием, более относящемся к напитку.
В некоторых кругах здесь его привыкли именовать Карлсоном. Почему? Может быть, потому что долгое время бродил по терминалу, слегка пригнувшись и придерживая за спиной спадающие брюки, и эта поза напоминала кому- то мультяшного героя с пропеллером за спиной и весьма ощутимым противовесом совсем не юношеского живота спереди.
Мимо прокурсировал коллега, брезгливо покосившись на моего собеседника и слегка смазав краем этого взгляда и меня.
Чувствую, что засиделся.
- Пиши мемуары, Мишаня! Когда тебя причислят к лику святых, пригодятся для составления Жития: как ты смирял плоть, не стяжательствовал, смирял гордыню, отвергал все условности этого грешного мира…
Довольный от выпитого, Мишаня охотно кивает головой и заходится зычным хохотом. У него хороший голос, он даже не знает об этом. Офицер, бывший офицер самой родной и самой близкой из бывших республик, без единого документа на руках, все связи которого- в забредших на ночлег товарищах по несчастью.

   А утро начиналось в четыре часа. Снегопад не стихал двое суток. Ехать по такой дороге одно удовольствие- не разгонишься, юз, заносы, надо соображать и ощущать всё, что тебя окружает. Преисподняя для дураков. Вот и паркинг. Пятый этаж. Целый час на прочтение гостей на порталах, завтрак и прочие необходимые процедуры, связанные со связью и регистрацией. За этот непродолжительный период около десяти раз рядом кто- то тормозил с одним и тем же вопросом. Даже не выслушивая, отрицательно мотаешь головой: нет, не уезжаю. Несчастные соискатели свободного места трогаются дальше и кружат, кружат. Ловишь себя на мысли- как должно быть, обидно, обладая таким дорогостоящим автомобилем, оказаться на обочине движения. ( И кто это придумал равноправие на дороге?) Человек и правда становится глубоко несчастным: чего же он достиг, когда этот средней руки кроссовер с мотающим головой водителем заставляет его чувствовать себя почти изгоем, бомжом без места.
   
   Новый день в витражах терминала ничем ещё не напоминает о себе.
«Пишется весело…» Двадцативосьмилетний Чехов за повестью «Степь» наверняка вспоминал свой нелёгкий некогда путь в учение. Несправедливое и жестокое убийство ужика одним из погонщиков, глупый смех его товарища, наставления о. Христофора, мифический дух Варламова, кружащий по степи, тонкий аромат, исходивший от графини и презрение жида… Буря в степи, будто буря в сердце самого мальчика, безумно выкрикивающего: «Бейте его!» И плачущего, плачущего. Промокшего до нитки и заболевшего. И добрая подруга матери, которая приютит его на время учёбы в чужом городе. 
Фрагментами, кусками прочитанная повесть, столь ювелирно выписанная, что оказываешься прямо в ней и ещё долго потом следишь за героем, волнуясь и вздыхая, как ветер в степи.

   Десяток рукопожатий, внимательное прослушивание информации. Знакомые лица в кафе, в зонах отдыха.
Света. Как- то около года назад эта примерно сорокалетняя женщина, поднабравшись как следует, демонстрировала свою обнажённую грудь весьма зрелому солдату в кафе, что- то выкрикивая, едва ли осознавая себя, но рассчитывая на этот картонный лоток с картофелем, который незамедлительно же и получила от по- доброму развеселившегося парня. Да и не Света она вовсе- Татьяна по паспорту. Никто не помнит откуда это прозвище.

   Бродишь по терминалам с портативным устройством сбора данных, впадая иногда в некие сумеречные состояния. Вот школьное сочинение. Ученик очень старался, грамматика не вызывает сомнений, он потаенно ожидает отличной оценки. Но что- то настораживает во взгляде учителя, незначительная пауза. Содержание помнится и спустя полвека. Не все подробности быта следует описывать, они у всех могут несколько отличаться. Но для ребёнка- всё- истина. И вот, ходишь и не можешь переписать какие- то несколько предложений. Но это всего- лишь текст. Не подлежат исправлению и куда более существенные моменты- поступки. Они- как чья- то прочитанная повесть, в которой тоже оказываешься весь целиком, в которой персонаж так же далёк и так же нестерпимо близок… Беседа с кем- то. Или спровоцированная кем- то или чем- то ситуация, в которой тебе отведена не самая лучшая роль. Было ли это? А сейчас? А вокруг?
Когда- то в детстве мир мог показаться лишённым значения, если в нём отсутствует то или те, кто тебе очень дорог. Теперь же… Кажется, исчезни он или ты сам – и лишь облегчённо вздохнёшь. Так хочется снова, как в юности, перестать существовать. По сути, это законное желание. Вопросы «где?» и «когда?» лишены смысла, ведь даже Пространство (то есть «где») и Время («когда») созданы искусственно. То есть их и не существует вовсе. Вот так бы и мне. Зачем все эти бессмысленные забавы?.. Так думалось когда- то едва не полвека назад.
И для чего были все эти труды, учёба, нечеловеческие усилия, если возвращаешься к тому, с чего начал. К Миру без всяких обозначений.

   Это была не жизнь. Это был шантаж. Угроза потери. Исчезновения. Держи, это твоя жизнь. Смотри, не потеряй… Мне не нужна жизнь. Это слишком унизительно и хлопотно- бояться потерять. Это переворачивает всё с ног на голову. Так я есть или меня нет? Или я могу перестать быть? Я-  вечен или есть варианты? Всё очевидно. Лишь коммуникация в виде некоего текста- единственное обозначение, в котором сам автор совершенно не нуждается.

   Походка кавалериста. Небольшой чемодан на колёсах. Вёрткий взгляд. Развернувшись встречным курсом, попадаю в сектор его внимания. Мужчина под пятьдесят. Глаза. Они не встретились- «воткнулись». Всё то же он прочитал и во мне: кто это? Кто он? Что он тут делает? Коротнуло. Не пассажир. Фото. Устройство сбора данных запускает свою схему. Через несколько минут рассматриваю фото беседы «кавалериста» с полицией. Несколько позже- отклик: пассажир с билетом. «Диверсант с билетом»,- пишу в ответ. Резюме оказалось прозорливым…

-   Ты единственный, кто меня здесь уважает. Помнишь, ты подарил мне подтяжки на Новый год?- Мишаня распаляется, привлекая внимание окружающих, сыплет эпитетами… Это совсем не бездарный человек. С его образованием… («Я не мог плохо относиться к солдатам…»)
Да и зачем тебе монастырь- ты и так затворник. Что ждёт его? Разве объяснишь глупому и довольному собой человеку, что его участь, пожалуй, много печальней участи того же «Карлсона». Глупенькое блаженство торопливых пилотов, проскакивающих терминал, будто помойку- туда, где лёгким движением руки можно опрокидывать горизонт и щуриться от солнца, перемигиваясь с приборной доской. Чудовищный мир. Чудовищное «Нет» этого мира, обрывающее надежду…
Дети- инвалиды. В обёртке заботы усталых родителей, добравшиеся до столиц с целью лечения или реабилитации. В их глазах всегда искреннее непонимание: Почему? Зачем? Или это один и тот же вопрос? Будто пинок немилосердного божества настигает всякий раз при встрече. (Как больно!)

   Снег. «Мы все уж на другой планете». Эта строка из давнего стихотворения, не однажды где- то опубликованного, встаёт в памяти. Будто на вершинах гор, будто паря над землёй, не касаясь её, став будто в одночасье ангелами, меняясь будто, извлекаясь или совлекаясь, претворяясь, перевоплощаясь… Как мучительно ожидание снега посреди осенней хмари, как тянет, зовёт прошлое, ушедшее, недосказанное… И вот- это НЕТ. И нельзя больше оставаться собой прежним.
 Январь 2026