Офицерский клуб

Вступительный  по физике.
 Второго января, сразу же после завтрака, когда насытившаяся праздничным рационом братия выползала потрепаться, сигнальная труба пропела: « сбор офицерскому составу». Тут же громкая связь уточнила, что к 10.00 в клуб части. А на столы ротных легло письменное уведомление.
Сержанты приняли полную власть, а офицеры упаковавшись в шинели и пушистые шапки, двинулись к назначенному месту.
В гардеробе сказали, что дело на пару минут и шинели не приняли.   Никого это не огорчило, но шапки сняли и расселись в первых рядах.
Ровно в 10.00 на трибуну поднялся командир полка.
«Командиры. С новым годом. Ура, ура, ура. Сейчас получил сообщение с приказом «…немедленно огласить личному составу…»
Ну, без лишних слов, суть вот в чём. Партия и правительство глубоко озабочены житием  офицеров после выхода на пенсион. Возраст самый, что ни на есть добрячий. А оно, это добро,  без дел. Так вот! Отныне каждый имеет право учиться в ВУЗе. В любом. Ограничений не чинить. А по сему, кто желает, подаёт рапорт с указанием выбранного учебного заведения. Срок до 20 января. Штаб оформит все бумаги, отправит и, по получении вызова, предоставит отпуск.
Что касается рядового и сержантского состава, то сие разрешено в последний год срока службы. Приняли – учится. Не приняли – домой, в часть, дослуживать.
Командирам всех степеней донести до личного состава. Всё»!
Вопросы?
Свободны!
Народ не внял заботе Партии, и на стол командиру легло только три рапорта.
Штаб мигом сделал своё, а когда пришло время, вся троица получила отпуска и отправилась на сдачу вступительных экзаменов.
Я еду в Воронеж. Высшая царская лесная школа. Лесотехнический институт, как теперь значится. Пётр, государь, лично озаботился. А так как лес растёт 300 лет, то и учить приказал в 300 раз крепче, чем где.
Сегодня сдаём физику.
 Июль. Очень тепло. Институт распахнул все двери. Народу..тьма. Битком забит первый этаж. Свободнее на втором. Третий на ремонте.
Сегодня физика. 212 аудитория. Начало в 11.00.
Идём пораньше. Разведать что и как. Определиться.  Нас трое.
Наташка в белых перламутровых туфельках без  каблучков. Стройные ножки, коленки. Платьице легчайшее ситцевое белейшее. Понизу свободное, выше -чуть приталено. Скромное декольте.  Никаких украшений. Да, и какие украшения могут быть к такому милому созданию? Что на голове, не понять. Густые тёмные волосы прошиты розовой ленточкой.
Васька, муж Наташки. во флотском летнем выходном. Всё белое, только  просвет на погоне и  башмаки чёрные.
Но мы из ВДВ.  Мы не можем не шикнуть. Пусть малость и не по форме, но командир не пресекал. И когда попадали в гарнизонную комендатуру по причине вольностей одежды, командир сам приезжал на разборки. И толковал, что ничего страшного. Не ради чего, а по любви к Армии. К её лицу…. И извлекал из цепких лап комендантского надзора. И дома не ругал.
Поэтому и десантник весь в белом. Но, в отличие от флотского одноклассника , туфли  белые. Да и рубаха убрана в брюки. И белый пояс с золотистой офицерской пряжкой с эмблемой ВДВ. На фуражках, конечно, белые чехлы.
Мы поднимаемся по широченным ступеням главного входа, двери приветливо открыты на всю ширину. Поднимаемся на второй этаж. Находим 212 аудиторию. Два входа. На одной двери ручка блестит, на другой, благородно светится не истёртой бронзой. Ого! Сие вход профессуры, значит.
Приглушённо доносится бой барабана, уханье контрабаса,  переливы саксофона и кларнета, которые никак не согласуются в вариации. Раз, два..десять…То один запаздает, то другой. Контрабас злится. Слабоват ударник. Явно.
Заглядываем. Приоткрываем «студенческую» дверь.
Сразу слева огромный белый рояль. Старинный. Явно царских времён. Может и Государёв дар. Рядом, истёртый громадный контрабас с таким же массивным хозяином. На столах лежат трамбоны, волторны, бас… . «За спиной» рояля сидит худенький саксофонист и, напротив него, дебёлый увалень с кларнетом. Как до нас доходит, это институтский оркестр, пересёлённый на время ремонта его помещений. 
 Наталья мигом определяет: до минор. Тико-тико. Вина ударника. Вася, прими.
 А что Вася? Вася, всего – на всего  капитан-лейтенант. Над ним, во какие этажи командиров. А он человек дисциплины. Флот!
Он сдвигает барабанщика: -парень, без обид.  Тут он уже как командир. Командир не большого, но какого то особенного  подводного корабля. Командир! ... и твёрдо высекает  ритм.
Контрабас присоединился. Задули худой с дебёлым. Во! Лучше пошло. Раз, два, десять… Ну как тут устоять? Включаем рояль. Мелодия проста. Сотни и сотни раз сыгранная на танцульках. Варируй, как хочешь. Вот и саксофон раскрепостился, зачирикал кларнет. Бухает-ухает старинный контрабас.
Та-та-ратара-та. Та-та-ратара-та. Та-та-ратара-тара-тара-тара-та.….. Та-та-ратара-та. Та-та-ратара-та. Та-та-ратара-таратаратара-та…
Наталья крутнулась своим белым ситчиком, который образовал полный диск, извила всё тело, и выдаёт дроби  башмачками. Публика, что уже подошла, завелась «с пол оборота» и следом.  Закрутился карнавал по всем ярусам аудитории. Мелькают коленки, сверкают глазки. Что там Бразилия, Мексика, Уругвай…. Вот где огонь, вот где психологическая разгрузка. На полную! От всей русской души.
 Мелодия простая. Конца нет. Скоро расплавятся люстры и поднимется паркет.
Но Наташка контролирует ситуацию. Вот она сделала отмашку. Васёк притушил звук. Оркестранты замолкли. Только стучит ритм и помаленьку замедляется. Что то. Что то  сейчас будет.
На нужном, скажем, ритмическом месте, раскрасневшаяся, прогретая Наталья Ивановна сдёргивает красную скатерть с профессорского стола, оборачивает вокруг себя:
«У любви, как у пташки крылья. Её не может никто поймать. Тщетны были бы все усилья Но крыльев  ей нам не связать Всё напрасно-мольбы и слёзы. И страстный взгляд, и томный вид. Безответная на угрозы, Куда ей вздумалась летит….».
На полный голос своего выдающегося меццо-сопрано выдаёт Наташка.  Без микрофонов, усилителей.
Вспархивает на огромный кафедральный стол. Это пламя. Горит, сверкает. Да поступь какая!
«Любовь! Любовь! Любовь! Любовь»!
Роялю тут делать нечего. Кларнету тоже. Только саксофон подмурлыкивает, да контрабас Гу-гу…
Наташка спрыгивает на пол и поднимается по центральному проходу. «Любовь свободна, век кочуя, Законов всех она сильней. Меня не любишь, но люблю я, Так берегись любви моей!»
Наташка уже на самом верху. Её красный наряд огнём обливает белое платьице, разлетается в стороны. Любовь!!!
«..зато тебя люблю! Тебя люблю я, берегись любви моей!»
 Народ притих,  потом обалдело аплодирует.  Парни поднимают на руки и несут вниз.
 И  … тишина. На какую то секунду, две…
И в этой тишине, с самого верха; «Как ярко светит после бури солнце. Волшебным светом всё озаряя…».  Кто это? Робертино  Лоретти, Энерико Карузо, или Лучано Паваротти….
 О нет. Нечто миниатюрное в голубом платьице. С круглыми детскими коленками. Спускается вниз.
«…И после бури солнце так сверкает
в оконных стёклах, и отражает…» -заливается голосок на пределе слышимости высот своих.
Голубое платьице мостится рядом с Натальей. Наташка вся в слезах: -«Лариска…ты»?  И они в два прекрасных голоса, один как жаворонок заливается вверху, другой понизу, основательно держит всю конструкцию.
 «…А поздней ночью, когда солнце тает и оставляет меня у окон. Хочу остаться в радостном мечтании, и ожидании нашей встречи снова!».
Буря восторга. Белое и голубое платьица обнимаются. Народ шумит и радуется. Забыты все тревоги, экзамены.
И опять что то явно назревает. И сейчас , я это чувствую, произойдёт то, чего не было в мире никогда. И никогда не будет.
Наташка делает Ваське знак. Тот молотит палочками, то усиливая, то сминая звук.
«Ave Maria! –начинает Наталья, -Пред тобой
Чело с молитвой преклоняю,
 -голубое платьице повторяет на самой высоте своего голоса,  и потом вместе, переплетая звуки, складываясь расходясь, улетая ввысь и исчезая, потом возникая из небытия, «-К Тебе, заступнице святой,
С утёса мрачного взываю…
Людской гонимые враждою,
Мы здесь приют себе нашли…
О, тронься скорбною мольбою
И мирный сон нам ниспошли…
AveMaria!......».
 Долго молчала публика. Потом подходили. Глаза мокрые у всех. Обнимали. Что то говорили. А Наташка этому милому созданию всё твердит: -ни шагу от меня. Никуда не отпущу. Верёвочкой привяжу. Вася, Вася, идите  сюда. Это Ларочка. Это редкость. Домой поедем вместе. Наташка взволнована, как никогда.
Но… уже давно стоит профессура у своего конца кафедры. Красная скатерть водружается на своё место. Народ рассаживается по местам.
Встаёт главный на этом экзамене человек: зав кафедрой физики, Наталья Петровна.
 «Всё что здесь было сейчас, прекрасно. И неожиданно, и весьма значительно, ибо это жизнь. Реальная, какую бы всегда иметь. А по сему, -  она  расправляет красную скатерть, что брала Наташка. Достаёт из сумочки тюбик губной помады.
Девочки, и вы воины распишитесь, пожалуйста.
Девчата  пишут:
 Лариса Кузнецова. –Одесса.  Наталья Плетнёва.  Москва.
Василий Плетнёв. Капитан-лейтенант. Север.
Игорь Казаков. Капитан ВДВ Псков. Черёха.
Публика взирает на это с робостью. Ведь она не знает, что очень скоро эти девочки станут народными артистками СССР. А юные капитаны приедут на защиту дипломов с поседевшими висками и полными погонами.
Только мудрая Наталья Петровна сворачивает то, что до сего момента было скатертью , и добавляет: - это я оставлю на кафедре в память того, что мы видели и слышали. Какое счастье!  Она вытирает кружевным платочком ещё мокрые глаза. Улыбается.
Сегодня, простите, двоек не будет. И на балл выше. Да простят мне все такой грех. А певцам и музыкантам сразу по пятёрке. Я думаю, что никто не против.
 И далее экзамен потёк своим чередом.
Протоиерей Игорь Бобриков.
10 января 2026 года.