Зов Топи

Мика приоткрыл дверь и высунул голову наружу. Тишина. Только поскрипывают старые сосны — хонки — переговариваются, кряхтят от мороза. А мороз и вправду разыгрался не на шутку. Снег покрылся настом, стеклянным, режущим.

Мика вспомнил, как в детстве они с ребятами играли с таким снегом. Проломишь снежную корку руками, а потом, словно выпиливая, делаешь фигуру: кто круг, кто квадрат. Мика выламывал сердце, вынимал его аккуратно двумя руками, а затем кидал — и оно разлеталось на десятки ледяных осколков. Дурак был.

Оттого, наверное, и сидит теперь тут, в пустом лесу. Один.

Мика снова прислушался. Ничего. Только этот вечный скрип. Он захлопнул дверь. Тяжёлая дверь щёлкнула щеколдой, отгородив его от ночной стужи и всего, что могло таиться в ней.

Внутри старой охотничьей избушки — низкого, смолистого сруба, который ему выдали как временное жильё, — пахло печным дымом и одиночеством.
Хотя как оно пахнет, одиночество, Мика до недавнего времени и не знал. Пока в один осенний день на телефон не позвонил следователь из Рийхимяки. В тот день Мика Хонканен стал одинок. Из-за пьяного водителя, выехавшего на встречку.
Была и ещё одна причина, о которой он не говорил в палискунте. Его дед, Аато Хонканен, егерь, пропал в этих лесах зимой 1942-го. Поиски ни к чему не привели. Нашли только его пустой рюкзак у Ржавого ручья, недалеко от Топи. Семья считала, что он ушёл к русским или провалился под лёд. Мика никогда не верил в эти истории. Но когда пришёл запрос именно из этого района, он понял — это не случайность. Это шанс. Поставить точку. Или найти ту же точку, что нашёл его дед.

Мика стоял, прислонившись лбом к прохладной древесине двери. Холод остался снаружи, но тоска — нет. Она вошла вместе с ним и разлилась по углам старого сруба. Он оттолкнулся от косяка и подошёл к столу.
На грубо сколоченной доске лежала разобранная винтовка. Рядом — договор с оленеводческим кооперативом, пачка хрустящих евро авансом и помятая карта местности. На карте — три алых креста. Места, где на прошлой неделе волки вырезали оленей. И один синий круг. Там, где три дня назад бесследно исчез лесник Ярмо.

Именно сюда, в этот глухой район у самой границы, прозванный стариками «Русской топью», Мика вызвался сам, едва услышав о заказе. Составить отчёт. Устранить угрозу. Занять голову делом — любым, лишь бы не думать.

Но сейчас, снимая с полки банку дешёвой тушёнки, он уже понимал: никакого чистого отчёта не получится. Потому что сегодня днём он видел следы.

Они тянулись от последнего места бойни и были совершенно чистыми, ясными, как из учебника. Следы большой волчьей стаи. Вот только расстояние между отпечатками лап было невозможным. Чтобы так прыгать, волку нужно было иметь тело размером с лошадь и весить центнеров под три. Но глубина продавленного снега говорила о нормальном для крупного самца весе. Физика не сходилась. Будто звери не бежали, а скользили над снегом, лишь касаясь его.

И ещё: следы вели в чащу и обрывались у старой, обгоревшей сосны. Дальше — чистая, нетронутая поляна. Ни одного отпечатка. Как будто вся стая растворилась в воздухе.

Мика взял нож и консервный ключ. Порядок действий прост: поесть, обдумать, действовать. А потом, возможно, перестать думать вовсе. И просто делать то, зачем он здесь.
Охотиться.

Рассвет только-только начал просачиваться сквозь заиндевевшие стекла, а Мика уже укладывал в рюкзак пачку сухпайка. Сегодня его путь лежал к Топи — месту, где стая отметилась в первый раз. Их жертвой стал медведь.

Годовалого медвежонка-пестуна нашли неделю назад в полукилометре от топи. Вернее, нашли то, что от него осталось. Зверь был не просто убит. Он был разобран. Будто его не резали, а разбирали на части, методично и вдумчиво. Словно это было послание. Жертву не тронули. Не пропало ни грамма мяса. Всё было разбросано по поляне: содранная шкура, вывернутые суставы, а само место бойни источало странный, сладковато-гнилостный запах, от которого даже воронье шарахалось.

Именно эта картина и заставила местных бить тревогу и искать специалиста по нестандартным ситуациям. Обычный волк, даже голодный, так не охотится. А тут — послание. Чёткое и ясное.
Мика ещё раз прокрутил в голове всё, что прочёл в рапорте, каждую мельчайшую деталь. Рассматривая и оценивая её под разными углами. И ни один из этих углов не давал логичного объяснения.

Он прикинул в голове маршрут. До Ржавого ручья — на лыжах. Дальше, к самой Топи, где земля предательски пружинила даже в лютый мороз, — пешком, с предельной осторожностью. Именно там следы и начинались, и обрывались.

Последним в рюкзак лёг компактный топор. На всякий случай.
Мика потуже затянул ремни, взял винтовку и открыл дверь. Утренний воздух, колкий и чистый, ударил в лицо. Он сделал первый шаг навстречу серому зимнему дню.

Лыжи с лёгким, сухим хрустом резали наст, оставляя за собой два параллельных следа. Мика двигался легко, почти бесшумно, несмотря на увесистый рюкзак и винтовку за плечами.

Лес стоял в кристальной, мёртвой тишине. Солнце, поднимаясь над гребнем, превращало иней на ветвях в миллионы ослепительных алмазов. Снег слепил так, что больно было смотреть. Казалось, мир замер в чистейшей, стерильной красоте. Именно эта красота и настораживала.

В таком лесу должен быть звук. Скрип стволов на морозе. Вспархивание рябчика. Далекий стук дятла. Здесь же была вакуумная тишина, будто кто-то выключил всякое проявление жизни. Даже воздух казался густым и неподвижным. Только собственное дыхание Мики, парящее белым облачком, да лёгкий хруст под полозьями нарушали этот гнетущий покой.

Он скользил мимо замёрзших ручьёв, похожих на чёрное стекло, мимо заснеженных валунов — белых курганов, мимо скрюченных коряг, превратившихся в ледяные скульптуры. Всё было прекрасно и в то же время было неправильно.

Он не чувствовал страха. Страх — это для тех, у кого есть что терять. Он чувствовал напряжённое внимание, остроту взгляда, впивающегося в каждую тень между деревьями. Его глаза выискивали хоть что-то, что могло указать на присутствие зверя, хоть что-то, что должно было нарушить эту идеальную картинку. Хоть что-то: сломанную ветку там, где ветру не было хода, пятно на снегу, слишком тёмное для просто тени.

Он приближался к Ржавому ручью. Границе, за которой начиналась Топь. И его собственное безразличие начало давать трещину, уступая место холодной, чистой тревоге, похожей на вкус металла на языке.
Мика узнал это место сразу. Сложно было не узнать. Туша медведя всё ещё лежала там, где её оставили. Мясо было разбросано, как детали сломанной игрушки.

Рядом виднелись свежие следы охотничьих сапог. Кто-то был здесь до него, наткнулся на бойню и, судя по путаным отпечаткам, в ужасе отступил.

Мика методично осмотрел каждый кусок. Достал телефон, сделал несколько снимков для отчёта, который всё больше казался ему бессмысленным. И тут его взгляд зацепился за деталь. Мясо. Оно лежало на лютом морозе неделю, но не имело стеклянной корки замёрзшей плоти. Оно выглядело... свежим. Точнее, не тронутым временем. Как будто с момента расправы прошли не дни, а часы.
Он наклонился и тронул пальцем лоскут шкуры с прилипшим мясом. Оно было ледяным и твёрдым, как камень, но цвет его сбивал с толку — ровный, тёмно-красный, без синевы и восковой белизны глубокой заморозки. Такого не бывает. Физика так не работает.

Мика молча записал наблюдение в ментальный список «необъяснимое». Пока что список состоял из одного пункта. Но этого пункта было достаточно, чтобы заставить пересмотреть своё отношение к этому делу.

Он сделал последний кадр и отошёл от страшной поляны. Теперь — главное. Найти след самого медведя. Тот путь, которым он пришёл сюда, пока не стал жертвой. Возможно, там он найдёт хоть какой-то ключ. Хоть что-то, что имело бы начало и конец, поддавалось бы логике.
Мика закурил. Затягивался жадно, глубже обычного, будто крепкий дым мог прочистить не только лёгкие, но и мысли. Сигарета трещала, быстро таяла, но её едкий вкус хоть как-то отвлекал от сладковатого запаха, что всё ещё висел в воздухе.

Докурив, он двинулся вперёд, пересекая поляну к дальним деревьям. И нашёл. За поваленной сосной, на стволе — длинные, глубокие царапины от когтей. Медведь прыгал отсюда, спасаясь. Прыгал прямо на поляну. Чуть дальше в снегу — один чёткий отпечаток лапы, уже повёрнутый боком, готовый к бою. Больше следов бегства не было.

Мика прошёл дальше, протиснулся сквозь молодую поросль. Ещё метров десять он различал в насте смутные вмятины — возможно, следы. Но они буквально таяли на глазах, растворяясь в однородной белизне по мере удаления от поляны. Конечно, следы могло занести снегом за неделю. Но это было похоже не на занос, а на угасание. Словно зверь, добежав до поляны, там развалился на части. Такое складывалось впечатление.

Он уже собирался повернуть назад, когда его взгляд упал на одно-единственное пятно у самого края поляны, там, где тень от елей ложилась гуще. Он подошёл ближе, присел на корточки, сдув с наста тонкую корочку снега.

И увидел.
Ещё один след. Он лежал поверх медвежьего, вдавливая отпечаток лапы в снег и лёд, будто штамп. Это был чёткий, мощный след волчьей лапы. Но его размер был чудовищным — вдвое больше следа самого крупного лесного волка. А глубина... Он продавил наст на добрых десять сантиметров. Так может продавить только лось или медведь. Но отпечаток был волчий. Чёткий, ясный, не оставляющий сомнений.
Мика знал, что глаза его не подводили. И опыта хватало, чтобы читать лесную книгу без ошибок. Волк такой массы просто не мог существовать. Но след был тут.

Вот она — точка первой стычки. Волк догнал медведя здесь, на краю, попытался схватить. Медведь рванул вперёд — отсюда царапины на дереве.

Рука Мики сама потянулась к телефону. Он сделал несколько снимков: общий план, крупно, с масштабом (положил рядом нож). Для детального изучения. Для отчёта, который уже не будет обычным отчётом. Он нашёл не ключ к разгадке. Он нашёл доказательство того, что разгадка лежит за гранью его понимания.

Мика покружил на месте ещё с полчаса, но ничего больше не нашёл. Сумерки сгущались, мороз начинал щипать щёки уже по-ночному. Пора было возвращаться. Завтра — новый день, новое направление поисков.

Он повернул обратно. И только пройдя полпути до ручья, осознал странность: он не чувствовал усталости. Ни физической, ни той, душевной, что грызла его изнутри все эти месяцы. Было лишь глухое, неумолимое равнодушие, хуже любого страха.

Стемнело, а Мика ещё не добрался до избушки. Он остановился, снова закурил, оперевшись на лыжные палки. Задрав голову, смотрел в небо, что проглядывало сквозь лохматые еловые макушки.

Оно было чёрно-синим, как чернила на бланке коронера. На том самом, где он ставил подпись. «Согласовано». Словно ему нужно было это разрешение — разрешить им быть мёртвыми. Словно его подпись была последним, что их касалось в этом мире.

Как много людей тогда пытались разделить с ним боль, которую он не хотел делить ни с кем. Их слова, их взгляды, их тихие пожатия плеча — всё это было попыткой залезть в ту единственную рану, которая ещё была по-настоящему его. И он ненавидел их за это. И ненавидел себя за эту ненависть.

Он швырнул окурок в снег, где тот с шипением угас. Тишина вокруг была настолько полной, что в ушах начал звучать белый шум — тот самый, что стоял в его голове с того дня. Он тронулся с места, заставляя ноги двигаться. Впереди, в кромешной темноте уже угадывался силуэт избушки. Не дом. Не убежище. Просто следующая точка на карте его одиночества.

И вдруг Мика почувствовал, что темнота вокруг стала гуще, осязаемее. Она стала самостоятельной, живой и дышащей. Из неё выступили тени. Незримым конвоем они двигались параллельно лыжне.

Они не бежали, не крались. Они шли, но их лапы не проваливались в снег. Они шли поверх наста, как призраки, оставляя за собой только лёгкую рябь, будто по снегу прошло невидимое тепло. Держали строй — полумесяц, рога которого были направлены вперёд, словно сгребали его к невидимой цели.

Стая. Мика почувствовал напряжение, наэлектризованность в морозном воздухе. И увидел огни. Десять-пятнадцать пар волчьих глаз. Холодных, ледяных точек, вспыхивающих и пропадающих.

Он замер. Огни тоже застыли. Бежать не было смысла. Убежать от волчьей стаи не способен никто. Время текло, совпадая с ударами взволнованного сердца, но ничего не происходило. Огни мерцали недалеко, но не удалялись и не приближались. Мика двинулся дальше, сопровождаемый призрачным эскортом.

Впереди замаячил силуэт избушки. Непроизвольно Мика ускорился. Напряжение сдавило грудь тисками, дыхание стало рваным, захлёбывающимся первобытным ужасом, нагнетавшимся с каждой секундой. Он прибавил ходу, заработал палками. Включился в игру.

Стая почувствовала сдвиг. Ожила. Полумесяц изменил форму, заострился и начал сжиматься, всё ещё оставляя добыче щель, тот самый крохотный, зловеще реальный шанс.

Мика рванул. Лыжи свистели по насту, палки вонзались в снег. Он не бежал — он убегал. А с флангов, молча и стремительно, уже неслась на него тёмная лавина из глаз и бесчувственных тел, подгоняя, загоняя, направляя прямиком к порогу.

Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Мика прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь от бега сменяется глубокой, рвущейся изнутри дрожью адреналинового спада. Он ждал. Ударов в дверь, скрежета когтей по стене, воя.

Была только тишина. Совершенная, густая, давящая. Она звенела в ушах.

Он сделал шаг вперёд, к заиндевевшему оконцу. Подошёл, растёр стекло рукавицей. Снаружи — чистое лунное сияние на нетронутом снегу. Ни ям, ни борозд. Ни одного отпечатка от лап, которые только что гнали его до самого порога. Как будто стая состояла не из тел, а из одних теней и глаз.

И это было страшнее всего. Но он чувствовал — они не ушли. Они отступили. Оставили его в этой деревянной коробке, зная, что ему некуда бежать.

Он сбросил рюкзак, снял куртку. Руки сами выполняли привычные действия: растопить печь, вскипятить воду в котелке. Ритуал выживания. Но теперь каждый звук — треск полена, шипение воды — отдавался внутри него дрожью.

Он сел за стол, где лежали контракт и пачка денег. Всё это превратилось в бутафорию, в реквизит из другой, уже несуществующей жизни. Он был здесь не по контракту. Его загнали. И теперь держали в клетке.

Он поднял голову. Темнота в углах избы казалась ему плотнее, чем снаружи. В ней что-то шевельнулось. Он резко повернулся. Ничего. Только скрип старых балок.

Это нервы, — сказал себе Мика. Это усталость.

Но в глубине души, там, где жила холодная пустота, прорезалась новая, отчётливая мысль: ему не выйти.

Он попытался записать всё в блокнот, который вёз для отчёта. Вывел: «Мясо не замерзает. Следы — только визуальные. Они не оставляют отпечатков.» Буквы начали расплываться, чернила впитались в бумагу, оставив чистую страницу. Он отложил ручку. Через минуту он взглянул снова. На бумаге, ровным почерком, которого у него не было, было написано: «Второе. Ты здесь, потому что должен быть здесь. Как и он.» Мика смял лист и швырнул в печь. Бумага не загорелась. Она лежала на углях нетронутой, и слова на ней светились тусклым синим светом, пока он не отвернулся.

На следующий день случилась метель. Снег повалил так густо, что мир за окном растворился. Белая муть сожрала силуэты деревьев, небо. Осталось только белое шипение за стеклом и стены, которые вдруг стали тесными, как склеп.

Мика попробовал приоткрыть дверь. Пришлось упереться плечом — снежная куча снаружи сопротивлялась, как живая. Он протиснулся в щель, лицом в ледяную колючую пелену. Видимость — ноль. Отправиться куда-либо было не просто глупо — невозможно.

Мика захлопнул дверь, отряхиваясь. Вернулся к столу. Машинально потянулся к телефону. Нет сети. Радиоприёмник — только шипение, как эхо метели. Интернет, связь, голоса других людей — всё это было отрезано.
Оставался только стук маятника старых настенных часов да вой ветра в трубе.
Ветра ли? На секунду ему показалось, что к бездушному завыванию примешивается многоголосый вой. Не просто шум стихии, а стройный, призывный напев, прорезающий звук метели. Он замер, вслушиваясь. И вой стих. Осталось только шипение снега по крыше. Или ему почудилось?

Метель делала своё дело. Она запечатывала его здесь не на день — на столько, на сколько захочет. А снаружи, в этой белой мгле, ждали они. Мика не видел, но чувствовал их присутствие кожей. Они были здесь. Рядом.

Он сел, глядя на пламя в печи. Осада сменилась карантином. Лес, стая, угроза — всё это было там. А здесь, внутри, остался только он. И его мысли, которые теперь, в полной тишине и изоляции, начинали звучать слишком громко и слишком чётко. В них проскальзывали обрывки того, о чём он не смел думать. То, что он с такой тщательностью запечатывал глубоко, но что продолжало бурлить, не находя выхода.

И Мике скоро стало казаться, что метель воет не снаружи. Она воет у него в голове. И рано или поздно она заметёт последние ориентиры внутри него. А то, что бурлит, найдёт слабое место.
И рванёт.

К вечеру метель не утихала, а, казалось, набрала новую, яростную силу. Мика достал из рюкзака сухпаёк, разогрел на печке. Поужинал механически, почти не ощущая вкуса. Он жевал, глядя перед собой.
Он не планировал задерживаться здесь дольше пары дней. Расследование, отчёт. Всё должно было быть чётко и быстро. Как всегда. Теперь эти планы казались наивными, детскими, как если бы он, готовясь к шторму, взял с собой только зонтик.

Он отложил пустую тарелку. Тиканье часов, вой ветра, его собственное дыхание — всё это сплелось в один назойливый, монотонный гул. Время в избушке текло иначе. Оно не двигалось вперёд. Оно зависло, как снежинка в потоке холодного воздуха, бесконечно кружась на одном месте.
Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Холод обжёг разгорячённую мыслями кожу. А потом пролез глубже. Под кожу, к самым костям, заставив сердце сжаться от внезапной, точечной боли.

Мика медленно отстранился. И поднял взгляд.
Прямо напротив, в самом эпицентре белой ярости метели, стоял огромный чёрный волк. Он стоял в полном вакууме. Ни одна шерстинка не шелохнулась под рвущим ветром. Ни одна снежинка не оседала на его шкуру — она была чёрной дырой, втягиаающей и прикрытой невидимым куполом.

Но главное были глаза. Не светящиеся точки, а глубокие колодцы, в которые Мика проваливался. И в них он увидел не волка. Он увидел себя.

Маленького. Испуганного. Держащего в руках снежное сердце, которое ломалось и разлеталось на десятки осколков. А за спиной у того мальчика — свет фар. Слепящий. Неумолимый. Убивающий.

Это было не воспоминание. Это было признание, вырванное из него и выставленное на всеобщее обозрение этой тварью. Волк не рычал. Он просто показывал. Смотри. Вот кто ты. Вот с чем ты пришёл.
Мика отпрянул от окна и кинулся к двери. Схватил винтовку,  распахнул дверь и выскочил наружу.

Метель ударила в лицо. Снег забивал глаза.
— Где ты, тварь?! — закричал он, но ветер тут же унёс слова.

Он услышал вой. Чёткий, протяжный, зовущий. Вскинул винтовку. Крутился на месте, целился в белую пелену. Никого.

Волк исчез. Словно его и не было. Словно это был только образ, посланный метелью.

Мика постоял ещё минуту, пока холод не сковал пальцы. Потом развернулся и зашёл обратно. Захлопнул дверь. Поставил винтовку к стене.

Его ярость кончилась ничем. Он вышел сразиться, а сражаться было не с кем. Только с белым шумом в голове и за окном.

Он посмотрел на винтовку у стены, на контракт. Всё это было для мира, который остался там, за метелью, за горем, за жизнью, которой не стало. Здесь были другие правила. Правила Топи. И он их, наконец, понял.

Он вернулся в избу. В её тепло, с углами, полными теней и шорохов. Он лёг на пол, возле печи, скрючившись, подтянув ноги к груди, как в детстве, ища в этой позе защиты и успокоения. Смотрел на огонь, пока глаза не слиплись под тяжестью сна.

Засыпая, он слышал вой. Или зов. Он уже не мог разобрать. В вой метели вплетался детский смех. Всё кружилось, мешалось, и из этой мешанины всплывал голос жены: «Мика, здесь так темно...» И снова вой, словно зов. Пора.

Мика проснулся от ощущения, что рука его маленькой дочери лежит в его ладони. Он сжал пальцы — там было пусто и холодно.

Он перевернулся на спину, раскинул руки. Свет пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Метель почти стихла. В голове была стеклянная, безжалостная ясность. Пора.

Мика поднялся, подошёл к столу. Взял пачку денег. Бумага была прохладной. Он приоткрыл дверцу печи, где тлели последние угли.
Швырнул пачку внутрь.
Огонь вздохнул, ожил, с жадным треском обнял купюры, на миг окрасив стены багровым отсветом.

Мика, не оглядываясь, вышел прочь. Воздух был ледяной и чистый. Снег слепил. На опушке, в тени от деревьев, стояли они. Не прятались. Ждали. Десять-пятнадцать теней с холодными точками глаз.
Мика медленно снял с шеи шерстяной шарф — тот самый, что связала ему жена в первую их зиму. Повесил его на скобу у двери. Последняя связь с тем миром. Залог, что он не вернётся.

Надел лыжи, взял палки и пошёл. К Топи. Туда, откуда всё началось. Он шёл ровно, не оглядываясь на избушку. Снег хрустел под лыжами.

Тени в лесу тронулись с места. Они шли не рядом, а точно впереди и сзади его собственных лыж, как будто всегда были их невидимой частью. Единое целое.

Последнее, что он видел, прежде чем чаща сомкнулась за его спиной — столб дыма из трубы его избушки, тонкий и прямой, как свеча. Его последний след в этом мире. Потом — только белый свет, чёрные стволы и тихий шелест многих лап по снегу, уводящий его вглубь, к месту, где законы людей, боли и времени больше не имели силы. Остался только закон Топи. И он стал его частью.