Пустельга

Раздался пиликающий, прерывающийся звук домофона. Нина Васильевна никого не ждала и пила на кухне чай с пряниками. Она резво подхватила костыли, – так ходить было быстрее, суставы из-за артрита не держали как раньше, – прошла в коридор и сняла пожелтевшую от времени белую когда-то трубку. “Слушаю вас”, сказала и кашлянула она. На том конце раздался женский бодрый голос “Это ЖЭС, проверка труб”. Нина Васильевна нажала кнопку замка, дверь подъезда открылась. Поправив свои длинные седые волосы, она взяла из белого столика в коридоре бордовую помаду, наспех провела по губам перед зеркальцем, и в дверь позвонили. Она повернула замок, отставляя один костыль. Улыбнулась. Перед ней стояла молодая светловолосая женщина лет тридцати, в сером на искусственном меху полушубке, с неестественно пухлыми красными губами, большими ресницами и в чёрных ботинках на платформе. Она представилась Ольгой.
- Какие же трубы изволите проверять? – прищурившись, спросила старушка.
- Газовые, – ответила гостья и опустила глаза.
- Так что же, снимайте ботинки, раздевайтесь, проходите на кухню, – она нюхом почуяла, а нюх на людей образовался у неё после сорока лет работы в торговле, что красавица эта врёт и пришла она не для проверки труб, и к ЖЭСу (Жилищно-Эксплутационная Служба) никакого отношения не имеет.

Отказать в гостеприимстве она не могла и не хотела, пропустила её на кухню, предложив чаю с бергамотом. Гостья с удовольствием села за большой круглый стол, накрытый белой скатертью. С мороза у неё немного потекло из носа. Она взяла салфетку, приложила аккуратно, чтобы не сморкаться к ровному, прямому носику, который недавно хирурги подрезали, – он был курнос и, как ей казалось,  некрасив. “Как же хорошо, уютно у этой старушки, – думала Ольга, осматривая большую выбеленную кухню, большую потемневшую икону над дверью, чайные чашки с цветочками, льняную скатерть с узорами. – Квартира большая, светлая, как мне и говорили… она следит за собой и квартирой, а какие высокие потолки, окна в пол, вот бы здесь жить, и в самом центре, на площади Победы…”
- Чай-то какой любишь, крепкий или полегче, Оля? Ничего что я так, на ты?
- Конечно, конечно, покрепче люблю.
- Так смотри на трубы-то пока, вон они, – старушка показала на угол за холодильником. – И ещё в шкафчике, сама откроешь, разберешься.
- С трубами у вас всё хорошо, – ответила гостья и посмотрела в хитрые, но добрые зелёные глаза Нины Васильевны. Они, эти живые, весёлые глаза в отличии от морщинистого в бороздках лица, костылей, всей её старости и дряхлости, выдавали в ней фонтанирующую молодость и живость. В глазах отражалась её душа, её молодое сердце и вся её жизнь, почти прошедшая, но незаконченная, и вот эта незаконченность, незавершённость жизни, придавала ей силы, неизвестно откуда бравшиеся.
- Я-то знаю милая моя, – засмеялась Нина Васильевна, – что с трубами всё в порядке, сразу поняла что пришла ты с другой целью, да сразу сказать-то мне постеснялась. – “Ну да ладно, что же теперь, не пускать мне с мороза людей согреться, да чаю выпить?”, спрашивала она сама себя. – Ты попей чайку-то, не торопись, посидим, почаёвничаем. Может тебе бутерброд предложить, не голодная случаем, а то вон пряники с курагой свежие к чаю.
- Нет, нет, спасибо Нина Васильевна, я не голодная, просто чай попью, может один пряник съем. Вы простите меня, сразу не сказала с чем и почему к вам пришла, боялась что не пустите…
- Так куда же не пущать-то с мороза! Это вот соседи мои по подъезду сидят как мышки в норке, тихо, смирно, трясутся всё от общего непонятного страха. Чего они боятся, сами не знают, а только не открывают никому, в глаза не смотрят, здороваются будто с неохотой какой, только думают что бы к себе в норку затащить и где бы сырку бесплатного добыть. Ну, вот уже заварился наверно, налью чаю-то тебе. – Старушка поставила чашку на блюдце и из красивого, изогнутого фарфорового чайника сервиза Мадонна с узорчатыми гербами, перламутровым переливом, стала наливать уже вполне крепкий, пахнущий бергамотом, чай.  Подвинула хрустальную вазочку с пряниками.
- Спасибо большое, – Ольга улыбнулась. – Давно не сидела на кухне вот так за чаем с пряниками, очень душевно у вас, уютно.
- А как же, жаль только самовара-то нет, – Нина Васильевна засмеялась. – Так бы целыми днями напролёт и сидела тут за столом. Да ты пей чай, остынет ведь, он быстро в этих чашках остывает. А когда выпьешь одну чашку, тогда и расскажешь с чем пожаловала ко мне. С доброй ли вестью или с плохой. – старушка подмигнула.
- Да что вы, – опустив глаза в тёмно-коричневый чай, гостья отпила немного, – ничего плохого у меня для вас нет.
- Это хорошо, а то люди вокруг злые такие ходят, насупленные, жалуются постоянно, несут в себе много тяжести внутри. Вот я сама жалуюсь тебе! – она словно сама обрадовалась что поймала себя на слове. – А мне и сам Бог велел плакаться на жизнь, да только грех это великий, унывать и быть недовольной. У меня болячек куча, мужа уже десять лет как нет, дети, внуки, все разъехались кто куда, только подруги остались, да и те стареют, как и я. Боженька испытания эти посылает проверить меня, как же она, старая дура-то себя поведёт, а я молюсь, смотрю на образец, и мне внутри так тепло, так легко становится, что не находится места для грусти и уныния. – Глаза её стали влажными, слёзы накатились, но она их сдержала. – Ты Оленька пей, пей, съешь пряничек, он вкусный, здесь делают, ничего не подмешивают, по старому рецепту.

Ухоженные, белые руки гостьи, выделявшиеся алыми, аккуратными длинными ногтями потянулись к чашке и к прянику. Внутренний мир её, в отличии от мягких внешних черт, холёных нежных рук, магически привлекательных глаз, был наполнен кипевшей обидой и злобой от того, что у неё не было семьи и детей. Мужчины, хоть и вились вокруг неё постоянно, никто замуж не звал, предложения не делал, да и не любила она никого из них, уставала от бесконечных свиданий, от того, что вертела ими как хотела, унижала и грубила всем подряд. В жизни её не хватало настоящего, простого, истинного счастья, подобному этому чаепитию, откровенного разговора, душевности, теплоты. Сидя за чашкой чая она чувствовала себя ледышкой, которая тает в лучах Нины Васильевны,  гостеприимства, обстановки, тает и растекается по всему миру тёплой водой, и не могла с этим ничего поделать. С каждым глотком чая она теряла накопленную злобу, грубость, и чувствовала облегчение, и не хотела вспоминать зачем она сюда пришла, что послали её разведать не нужна ли Нине Васильевне помощь по хозяйству, или деньги на лечение, или что-нибудь сделать в обмен на квартиру. Но самым главным заданием, полученным от главы агентства недвижимости “Мы”, было выяснить состояние здоровья хозяйки, в здравом ли уме находится, чем живёт, куда она ходит, наблюдаются ли у неё странности разного рода… Взгляд Ольги упал на стоявших на столе керамическую курочку солонку и петушка перечницу, гребешки у них были красненькие, крылья голубые, а петушок задорно выставил зелёный хвостик. Она долго смотрела на петушка, вдруг глаз его будто ожил, высунулся и подмигнул ей, гребешок пошевелился и он закукарекал, да так громко, что ушам её стало больно. Она бросила испуганный взгляд на старушку. Та сидела, как ни в чём не бывало, улыбалась, медленно отпивала из чашки чай.
- Вввы, ввы ннничего не слышали? – спросила она, взявшись трясущейся рукой за ручку фарфоровой чашки, не в силах её поднять.
- Что с тобой, доченька, успокойся… – она протянула свою грубую, в бороздках руку к мраморно гладкой ладони и осторожно дотронулась. – Ничего не слышала, ведь слух уже не тот что раньше. Ты можешь малейший шорох услыхать, а мне тишина везде чудится…
- Услышала как петушок ваш на столе закукарекал! – воскликнула Ольга.
- Да неужто закукарекал, проказник эдакий, – Нина Васильевна взяла со стола петушка, поднялась, открыла белую дверцу шкафчика слева от плиты и поставила его туда. – Будешь мне тут гостей пугать!
- Так он у вас волшебный?
- Какой там, волшебный… – она махнула рукой. – Это подарок моего покойного мужа, Мишеньки, десять лет его нет, а душа никак не успокоится, шалит всё. Вот и чудится гостям моим что попало, до только волшебства здесь нет никакого, сам человек воображает себе что-то, сидит где-то страх внутри, а дух его этим пользуется, подтрунивает. У меня недавно крёстная гостила, так ей привиделось что с натюрморта этого, – она указала на стену кухни, к которой Ольга сидела спиной, – чеснок упал. Да ты не волнуйся, не трясись ты так, а расскажи-ка мне милая лучше с чем пришла. Чаю-то налить ещё?
- Да, пожалуйста. – Ольгу поразило спокойствие старушки, обыденность и обыкновенность всего что она говорила, хотя на её взгляд в доме происходили прямо таки паранормальные действия. Привидение тут точно живёт и квартира заворожённая, так что дельце обстряпать, как выражался начальник агентства, тут будет сложно. “Нет нерешаемых задач!” у неё в голове промелькнула где-то услышанная фраза, и она решила попробовать.
– Нина Васильевна, вы меня простите, что сразу не сказала, можно сказать обманула вас по поводу труб…
- Простила-то тебя давно доченька, – хихикнула старушка.
- Спасибо, вы такая добрая…  – гостья не лукавила, она действительно была в этом уверена. – Говорю вам откровенно, как могу, Нина Васильевна, пришла я с целью узнать не могли бы вы свою квартиру продать, – старушка глазом не моргнула, – мы всё устроим, и о здоровье вашем побеспокоимся, вам ведь тяжело одной в такой большой квартире, мы подберём вам хороший вариант, почти как в санатории… в квартире вашей, как вы сказали, душа вашего бывшего мужа живёт, вас беспокоит и гостей пугает.
- Продать… – хозяйка вздохнула, посмотрела на Ольгу печальными, но хитрыми глазами. – Приглянулась ты мне доченька, внутри тебя, глубоко глубоко, большое озеро есть, озеро любви, потому-то к тебе так и расположена. А так-то давно бы прогнала, костылём бы ещё под зад надавала. Знаешь сколько здесь всяких ходит, ошивается… оохх, сил на них нет, так и норовят, так и норовят, обмануть меня, завладеть квартирой. Что же я, дура набитая, не понимаю, трёхкомнатная квартира в центре, с видом на площадь Победы, обелиск и вечный огонь видны, даже слово “Бессмертен”. Дом-то какой, с колоннами, стены толстенные, пленные немцы строили, не то что сейчас тяп ляп… Продать-то легко, а где я жить буду по вашему, если здесь мои самые счастливые годы прошли, детей здесь рожала и вырастила, муж мой вон там в спальне, напротив кухни, скончался тихо. Как же могу я избавиться от того, что люблю, что стало частью меня, без чего не представляю себе ни жизнь ни смерть свою?
- Избавляться не надо, Нина Васильевна, – тихо сказала гостья, которая поняла что ни давить на старушку, ни повлиять, ни запугать, ни умолять не нужно, это лишь её разозлит. – Вам я только свой телефон оставлю, вдруг какая помощь понадобится, вы живите как жили, не беспокойтесь. А дети ваши далеко?
- Они-то у меня разлетелись по всему миру, как гуси, кто в Австралии, кто в Испании. Внуки у меня тоже есть. Да только не навещают меня, а к ним я ехать уже не хочу, да и тяжело мне на костылях ездить с артритом на автобусах-то этих, на границах стоять, а потом ещё на самолёте лететь. Дай Бог им всем здоровья и счастья, только из своего города и квартиры никуда я не поеду, здесь и помру, а если хотят приехать навестить, милости просим, – старушка улыбнулась, повеселела и взглянула на гостью. – Ну, милая, пойдём квартиру-то тебе покажу, так для экскурсии.
- Я уже собиралась идти, – Ольга допила чай, и положила кожаную дорогую сумочку на колени. – Но посмотреть интересно.

Нина Васильевна повела её мимо отдельного туалета и ванной комнаты, по коридору налево, там, через широкий дверной проём, они шагнули по узорчатому бордовому ковру в светлую гостиную, оклеенную золотистыми обоями с розами и ромашками, с белым высоким книжным шкафом, заполненным книгами, которые давно никто не читал, да и редко вообще кто-то читал, потому что собраны они были для того, чтобы заставить шкаф, и чтобы показать какие читающие люди живут, а главное – следовать тому, что было тогда принято в обществе, где все собирали и выставляли на полках книги. Даже если их не читали. На белого цвета комоде стоял большой чёрный экран телевизора, в угле – желтоватое кресло, напротив телевизора находился тёмно оливковый диван, украшала гостиную массивная люстра, переливавшаяся искрами хрусталя в солнечных лучах – большое окно в пол выходило на балкон во двор, в юго-восточном направлении, и солнце круглый год навещало гостиную, радуя хозяйку и гостей. На стенах висели безликие картины-пейзажи, изображавшие весну и лето. Ольга молчала, хоть ей и нравилась обстановка, было уютно, тепло в комнате, хотелось даже сесть на диван, но главным её необъяснимым и сильным желанием было побыстрее уйти из квартиры. Она начала чувствовать какой-то странный птичий запах. На красного цвета перилах на балконе, на выпавшей, ослепительной полоске снега, сидел чёрный ворон и глаз его был направлен прямо внутрь Ольги, а другой прикрыт от яркого солнца. Гостья сразу оцепенела, но старушка подхватила её под руку и повела в спальню, окнами выходившую на проспект Независимости и площадь. Внутри окутывал полумрак, из шести ламп на люстре горела только одна, окна занавешены плотными зелёными простынями, а не шторами, форточка залеплена клеёнкой, вместо кровати стояла раскладушка, обои клочьями свисали со стен, а в нос ударил резкий, неприятный запах птичьего помёта. Ей стало дурно, она обернулась, чтобы выйти, но старушка быстро ретировалась, выключила свет, вышла, закрыв за собой дверь на ключ. Ольга сжала сумочку, потянулась к ручке двери, но вместо правой руки своей она увидела страшную, сморщенную куриную лапку. Схватить ручку она не смогла, сумка выпала из левой, в глазах её поблекло, она теряла сознание, доковыляла до раскладушки, попыталась сесть, но что-то больно впилось ей в тазобедренную кость, а потом проткнуло её до самого горла. В сильном обмороке она упала на дырявое покрывало накинутое на проваливающийся почти до пола старый брезент.

Нина Васильевна от двери побежала в свою спальню. Отбросив костыли возле массивной кровати с золотистыми вензелями, она упала на колени, съежившись и громко всхлипывая. Там, рядом с деревянной, старой иконке с образцом Святого Николая, на дубовой массивной тумбочке, стояла чёрно-белая фотография средних лет мужчины в военной чёрной форме. “Господи, – воскликнула она, – отведи от неё все напасти, спаси и сохрани, не дай бесам овладеть ею, не дай им превратить её в курицу, пусть останется красивой девушкой, свободной птицей… Мишенька, что же ты наделал, зачем тебе здесь оставаться, губить невинные души…” Над левым ухом её, там где шепчут бесы человеку, раздался холодный шамкающий голос “Карга старая, никак не поняла чего… здесь я чтобы защитить тебя от этих продажных тварей… ради монетки готовы не то что родную мать продать, а всё счастье земное и любовь вселенскую… Они же лезут к тебе только с одной целью – загубить тебя, квартиру себе захапать, это же сплошные мошенники и мошенницы… Для них превращение в курицу счастье, избавление от дальнейших грехов и адских мучений. Да и тебе прибавка к пенсии, отнесёшь на рынок, там с радостью молоденькую рябу купят... Глядишь, яйца большие, первого сорта нести будет. А по-хорошему бы себе оставила, дура, чем носить туда, да видно ручки свои замарать боишься, возни с этой курицей много…”
“Боженька, упокой ты душу его грешную, отведи от грехов, отведи от мучений человеческих, спаси неповинное дитя, сохрани её душеньку, не дай сгинуть” – старушка шептала, отмахиваясь правой ладонью от неприятного голоса, который, как ей давно уже казалось овладел ею и руководил её действиями, и направил её на путь колдовской, да так направил что не понимала и не помнила она как и когда всё это началось и сколько душ девичьих в комнатке той загублено, превращено в куриные грудки, бёдрышки и сколько яиц ими снесено. Ничего её уже не утешало, даже любовь к Мишеньке превратилась в страх и слепое повиновение, только когда молилась она понимала что живёт с бесом, и что от мужа давно ничего не осталось, и душа его не может такие страшные дела делать на окаянной земле. Не отвечала она голосу, отмахивалась и продолжала молиться, пока не услышала страшный крик, похожий на роковую смесь крика коршуна и роженицы.

Ольга пролежала в забытьи, а когда очнулась, её, Ольги, уже не было. Не было ни мыслей, ни сознания, а только густое, неясное как туман воспоминание о прежней человеческой жизни. Кричала она от того, что мир её стал другим, она почувствовала как родилась заново, сердце её быстро колотилось, инстинкт освобождения из этой темницы двигал ею, требовал движения, а зрение её стало настолько остро, что видела каждую трещинку, каждую полоску обоев и даже следы мочи в спальне, оставленную мышами, часто навещавшими зимой квартиру. Она прислушалась, не скребётся ли кто, и распознала едва уловимое движение мышки, которая ползла откуда-то снизу, подбиралась неуверенно, боязливо, всё ближе к едва заметному отверстию между трубой отопления и плинтусом. Она слышала учащённое дыхание мышки, как она перебирала лапками, как она сжалась перед тем, чтобы пролезть в дырочку, и как она вздохнула от радости когда вылезла в комнату, увидела пару крошек, рассыпанных для прежней курицы, и быстро побежала к ним. Это было последнее что видела мышка. Ольга-пустельга среагировала мгновенно и через секунду она стояла на мускулистых тёмно-жёлтых ногах и запускала клюв в плоть зажатую чёрными, цепкими когтями.

Дверь отворилась, вошла Нина Васильевна, огляделась. Сверху на шкафу сидела небольшая, пятнистая пустельга с поперечной перевязью на спине и смотрела большими чёрными глазами. Возле батареи виднелось кровавое пятно с белыми вкраплениями. Она обрадовалась что перед ней не курица, “услышал меня всё таки!” пронеслось у неё в голове. Она подошла к окну, открыла клеёнку на форточке, запустив в комнату и свет, и морозный воздух. Птица тотчас же вылетела на свободу, присела на ветку клёна напротив, почувствовала как по дереву проходили жизненные соки, как оно жило, хотя в зимнем, спящем режиме, оно молча общалось с ней. Пустельга огляделась, замечая на земле узор каждой снежинки в сугробах, и воспарила в чистое, морозное небо, временами трепеща крыльями, зависая в полёте, словно в невесомости космоса. Нина Васильевна скончалась тихо в ту же ночь, и душа её отошла в иной мир, квартира, давно переписанная десткому дому, перешла по завещанию слепой девочке сироте Дашеньке, которой исполнилось восемнадцать лет и которая писала светлые, добрые картины и когда она вошла в квартиру, бесовской дух испарился, и всё в доме преобразилось и наполнилось любовью. Ольга-пустельга полетела, как ей казалось, на край земле, но, долетев до восточной окраины города, встретила самца, и найдя подходящую сосну в лесополосе возле многоэтажек, свила там гнёздышко, родила четырёх птенцов, была по птичьему счастлива, так ни разу и не вспомнив про свою человеческую жизнь.