Михаил Пришвин

Мысли неврастеника, 42

В сокровенных дневниках Михаила Пришвина, которые он вёл, подобно летописи собственной души, обнаруживаю поразительные слова:
«Отменить литературу невозможно.
Это как отменить секс».
С молчаливого одобрения писателя рискну развить эту плодотворную мысль.

Какой дерзкий, какой абсолютно биологичный и потому неопровержимый аргумент!
С Пришвиным — тончайшим знатоком природных тайн и человеческого сердца — не поспоришь; можно лишь вслушаться в суть этого парадокса.
Ибо в нём — не просто острота, но формула существования, ключ, отпирающий понимание того, почему слово переживёт любые потрясения.

Литература в пришвинском видении — не школьный предмет и не ряд томов на полке.
Это — метафизический инстинкт.
Секс, будучи силой физического продолжения рода, обретает высшую параллель в литературе — силе продолжения рода духовного.
Это древнейший способ клеточного обмена смыслом, артерия, по которой течёт распознанный и претворённый в слово опыт.
Запретить её — всё равно что приказать лесу не шелестеть листвой, а сердцу — забыть о пульсе.

Это — потребность в исповеди и откровении, столь же императивная, как потребность в близости.
Человек, не воплотивший свой страх, восторг или тоску в историю, в метафору, в диалог, остаётся духовно неразделённым, одиноким в толпе.
Литература здесь — способ бытийной проекции, попытка обжить хаос внутренней вселенной, нанеся её на карту сюжетов и характеров.
Она — интимнейший из процессов, где читатель и автор встречаются в вневременном пространстве текста, обнажая друг перед другом душу.

И потому литература неуничтожима.
Её можно пытаться загнать в подполье, объявить вне закона, подменить суррогатом — но она, подобно живой воде, найдёт малейшую трещину.
Из официального канона перетечёт в самиздат, из печатного слова — в цифровое послание, из романа — в песню или даже в шёпот рассказчика у костра. Ибо это — голос самого вида Homo sapiens, существа, мыслящего и чувствующего нарративами.
Мы живём, чтобы рассказывать истории; мы рассказываем истории, чтобы быть.

Таким образом, Пришвин — вечный певец «незамерзающих ключей» бытия — указывает нам на источник, который не иссякнет.
Литература — не культурная опция, а условие человечности.
Отменить её — значит не просто запретить искусство.
Это значит пожелать человеку перестать быть человеком: любящим, страдающим, рефлексирующим, ищущим встречи с Другим.
А это, как гениально и просто заметил Михаил Михайлович, столь же тщетно, как попытка отменить саму жизнь в её самом мощном и творческом порыве.