Новогодний приказ Самарканда

Сырой, плотный холод ПВД – пункта временной дислокации – въедался в кости, вступая в настоящую дуэль с сухим жаром от раскалённой печки и тепла обогревателей. Воздух был густым коктейлем из запахов дизеля от генераторов, прелых досок и… оружия, которое было аккуратно сложено в углу.

Здесь, в подземном чреве батальона «Заря», и состоялось это необычное, почти немыслимое построение – не перед выходом на боевые задачи, а накануне Нового года.

Рядовой «Дик» (в обычной, мирной жизни – Александр) стоял, вжавшись в строй, словно пытаясь подавить внутреннюю дрожь. Она была глубже, чем озноб от промозглой влаги. В нагрудном кармане его куртки, у самого сердца, жёг, будто раскалённый уголёк, телефон. На заставке экрана которого был снимок мальчика. Его старшего сына.

Давид. Семь лет. Глаза, слишком взрослые и глубокие для этого маленького, бледного лица, смотрели прямо в душу. Диагноз звучал как приговор, а цена операции казалась числом из другой, недоступной жизни. Эти мысли стали фоновым шумом, громче рёва реактивных систем и разрывов. Его тыл – его крепость, его семья – дала трещину. И эта трещина с каждым днем раскалывала его самого изнутри.

Тем временем к личному составу вышел замполит батальона с позывным «Юрист». Рядом с ним – неуклюжая, но от этого ещё более трогательная фигура в отсыревшем снизу красно-белом костюме. Дед Мороз с вещмешком. Но лицо из-под накладной бороды было знакомым, уставшим – старший сержант из хозвзвода, на чьих руках (и плечах) этот ПВД и держался.

– Вольно! – голос «Юриста» гудел под сводами этого длинного подвала, но в нём была непривычная мягкость. – Товарищи бойцы! Год подходит к концу. Даже здесь, под землёй, должно найтись место для чуда. Тем более, что наша бригада уже отпраздновала своё. Все знают: две недели назад наш комбриг, легендарный «Самарканд», получил в Кремле, из рук Президента, Золотую Звезду Героя. Высшая награда. Она – как сказал наш командир – и наша общая. Наша совесть и честь. И она ко многому обязывает. Не только крепче бить врага, но и крепче держаться друг за друга. Не по уставу – уставного тут нет. А по закону, который важнее любого устава. По закону братства.

Потом он помолчал немного и уже с легкой улыбкой сказал:

– Слово предоставляется товарищу Деду Морозу.

Дед Мороз откашлялся, смахнул со лба капли конденсата и заговорил без тени игры. Голос его был хриплым и простым, как шершавая солдатская рука:

– Наш командир, наш Герой, с той высоты вернулся и сказал нам, земляным кротам: «Слава – не повод для гордыни. Это лишний довод быть людьми. Теперь мы за каждого из нас в ответе вдвойне». А я добавлю от себя… Новый год – он ведь про то, чтобы желания сбывались. Не те, что под ёлкой. А те, что сидят здесь, – он ткнул себя в грудь. – Чтобы у брата твоего душа не болела. Чтобы за его спиной был мир и покой.

Дед Мороз сделал паузу, и речь его продолжил замполит:

– Так вот, товарищи, – Взгляд «Юриста», тёплый и тяжёлый, как одеяло, нашёл в полумраке Александра. – У нашего боевого товарища горе в семье. Очень тяжело болен сын. А мы с вами, окопные философы, прекрасно знаем простую истину: солдат с неспокойным сердцем – ненадёжный щит для товарища. Если тыл в огне, то и на передовой будет сквозняк. Поэтому по личной инициативе нашего комбрига «Самарканда» был организован сбор. Не приказ. Просьба. И её услышали. Каждый. От только что награждённого Героя России до парнишки, который только вчера получил своё первое письмо из дома. Товарищ Дед Мороз, разрешаю приступить к церемонии!

«Дик» почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он потупился, вжав подбородок в грудь. Он ни у кого не просил, только командиру роты сквозь зубы выдохнул о беде, когда тот спрашивал про отпуск.

Дед Мороз скинул с плеча вещмешок. Он упал на деревянный пол не просто с глухим стуком, а с тем самым, полновесным звуком настоящей, осязаемой надежды.

– Вот, – старший сержант выпрямился во весь свой небогатырский рост, и в его глазах вспыхнула искра. – Принимай, солдат. Это – армейский страховой полис. От всех нас. Чтобы ты здесь, на этой промёрзлой земле, знал: твой фланг прикрыт. И чтобы там, в больничной палате, тоже знали – у папы есть такая крепкая стена за спиной, что никакой болезни её не пробить.

– Рядовой «Дик», выйти из строя, – скомандовал «Юрист». И добавил, сделав голос теплее тона на три. – За новогодним подарком!

Александр сделал шаг вперед. Ноги были ватными. Он взял тяжёлый, бесформенный мешок, и его руки затряслись не от тяжести, а от того, что переполняло грудь. Он открыл рот, но «спасибо» застряло где-то в горле, превратившись в немой, горячий ком. Вместо слов из глаз, против его воли, выкатились две предательские капли. Он не стал их смахивать. Пусть видят.

«Юрист» кивнул, закрывая формальность, но голос его вдруг охрип:

– «Дик»… Александр, от имени командира бригады и от всех нас… Желаем в наступающем году одного: здоровья твоему сыну. Чтобы мальчик поправился. Чтобы вы все дома были счастливы.

В ПВД воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Только лёгкое потрескивание в печке и отдалённый, приглушённый вой войны где-то там, наверху. И эта тишина была красноречивее любых слов. В ней было общее понимание, общая боль и общая, внезапно вспыхнувшая решимость. Каждый в эту секунду увидел в Александре себя. Свои страхи за своих.

А потом вдруг тишина вокруг словно взорвалась: бойцы собрались полукругом и начали хлопать своему товарищу. И, когда строй разошёлся, к нему подходили. Молча. Командир взвода просто положил руку на его затылок. Снайпер, молчаливый, как тень, встретился с ним взглядом и кивнул один раз, коротко и ясно. Кто-то смущённо потрепал его по рукаву. Никаких речей. Только язык прикосновений, взглядов и этого густого, братского молчания, в котором было больше поддержки, чем в тысяче громких слов.

Последним подошёл старший сержант в костюме Деда Мороза и крепко, по-братски, обнял Александра за плечи:

– Всё наладится, брат. Держись. У «Самарканда» и слово геройское, и сердце – на всю бригаду.

Александр долго потом сидел на своей койке, сжимая вещмешок, будто это был спасательный круг. В нём лежала не просто сумма, покрывающая всё – операцию, лучших врачей, реабилитацию. В нём лежала та самая, нерушимая «братва» – незнакомое и самое родное чувство на свете, которое рождается не в казармах на учениях, а здесь, в промозглой тьме, где жизнь каждого зависит от другого.

… Ему оформили отпуск на несколько дней. Автобус, поезд, машина брата, который его встречал – всё слилось в одно смутное путешествие из одного мира в другой. Из мира гула и стали – в стерильную, тихую вселенную больничных коридоров с их запахом антисептика и страха.

Он стоял теперь у койки, глядя на сына. Давид казался таким хрупким среди белых простыней, будто маленькая птичка со сломанным крылом.

– В общем, вот, Давид, Давид, Солнце мое, – голос Александра сорвался на самой первой ноте. Он сел на край кровати, осторожно погладил сына по тонким, как солома, волосам. – Помнишь, я говорил, что нужно нам денежку… Немножко подремонтировать тебя, починить, чтобы ты снова быстро бегал? Так вот… Дяди мои, военные… Все дяди с моей работы… Они собрали нам эту денежку. Всю. Теперь мы точно сможем тебя починить. Хорошо?

Мальчик медленно моргнул своими огромными, прозрачными глазами. В них, сквозь пелену слабости и боли, пробился крошечный лучик любопытства:

– Все дяди? – прошептал он.

– Все-все, – кивнул Александр, и его горло снова свело. – И главный дядя… Товарищ «Самарканд». Он… он просто человек. С очень большим сердцем. Таким большим, что его на всю нашу бригаду хватает.

Сашина жена, Мария, стояла у окна – и белый свет зимнего дня выхватывал глубокие тени под её глазами. В руках она бессознательно сжимала и разжимала папку с бумагами – справками, направлениями, сметами, этим бюрократическим кошмаром болезни.

– Честно… – её голос был едва слышен и прерывист. – Пока не верится. Вот. Умом понимаю, что… что это случилось. Что цифры в графах теперь не страшные. Но сердцем… Сердцем осознать, что это конец кошмару… Это, наверное, придёт завтра. Или когда он начнёт поправляться.

Александр встал, подошёл к ней, взял её холодные, узловатые от усталости пальцы:

– Это уже случилось, Маш, – сказал он тихо, но так твёрдо, как будто давал присягу. – Это и есть самое главное чудо. Не то, что в сказках. А настоящее. Это не по уставу. Это – по зову сердца. Это и есть то самое братство, о котором говорят. Где за твоей спиной – не просто сослуживцы в одинаковой форме. А настоящая семья. Которая разбросана по десяткам километров фронта, в окопах и блиндажах, но она – всегда рядом. Всегда.

Он обернулся к сыну. Давид уже не спал. Он смотрел на отца, и в его взгляде, помимо усталости, появилось что-то новое. Внимание. Интерес. Маленькая, едва теплящаяся искорка будущего.

Александр знал, что скоро вернётся. Обратно в холод, под грохот, в сырую тесноту своего блиндажа, где пахнет железом и землёй. Но теперь он поедет другим человеком. Его тыл больше не был просто точкой на карте, которую нужно защищать. Он стал живым нервом того самого фронтового братства, его самой ценной и охраняемой частью.

И значит, его долг – стать для них самой крепкой, самой несокрушимой стеной. Ради сына, в чьих глазах, победивших боль, снова зажёгся озорной огонёк. Ради жены, чьи ладони наконец-то разжались, выпустив комок спрессованного страха. Ради всех тех «дядь» в камуфляже, которые, сами того не ведая, подарили не просто деньги, а само время – для его семьи и его сына: годы жизни, смех во дворе, первую двойку в дневнике – целое, украденное у болезни, будущее.

Они сотворили это – своё, суровое и настоящее, новогоднее чудо.

И сделали они это не по приказу командира, которого боготворили. А потому, что он попросил – за своего. За такого же простого солдата, чья беда могла стать бедой любого из них. И этот тихий, не уставной приказ сердца стал главным законом их братства. А значит, завтра, если огонь придёт в чей-то дом, вся бригада, от комбрига до водителя, не дрогнув, отдаст последнее.

Потому что так было заведено у бойцов «Самарканда». Потому что их сила была не только в мужестве и отваге, но и в этой простой, неистребимой человечности, которую ничем не возьмёшь – ни огнём, ни сталью.