67 Москвее некуда. Поперёк Трубецкой

         МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

Вдруг представилось: сидит себе цензор из старых, вылавливает намёки.
В любом тексте найдёт блоху, подкусывающую хозяев жизни.
А нет клопов и колорадских жуков, так  часто по неведомым, нераспознаваемым
вовсе причинам, запишет самую что ни на есть работящую пчелу во вредные насекомые.   Здесь такое провоцирующее словечко просто в глаза бросается.
Лужок. Не скрою, писал – понимал, что тычу своей «фигой» в мэра.
Но, поверьте, и тогда, и сейчас считал главным словом в короткой строчке   
«Очередной лужок» первое (1).
По-прежнему разрешения на разрушения в порядке исключения  почти всего
без исключения возникают регулярно.
И своевременные пожары становятся  всё более своевременными.
А что делать, проводку-то тянули ещё для «лампочки Ильича».
И если, всё-таки, соглашаются на согласования (опять-таки по каким-то внутренним, тайным причинам), то в качестве компромисса предлагаются сублимации и муляжи.   

            67 Москвее некуда.   Поперёк Трубецкой.

Тогда, летом и осенью две тысячи второго года (2002) года, как я уже отмечал, строители были чрезвычайно шустры.  И я, проходя мимо, практически, ежедневно
мог наблюдать за развитием событий. Легко угадывалась и общая идея.
Так сказать, концепт.   И я, конечно, что-то записывал, отмечал для себя.
Сегодня пересмотрел свои записи, некоторые готовые уже строчки, и у меня вдруг возникло желание дописать их спустя двенадцать с половиной (12,5) лет.
Ведь мне сразу пришла в голову мысль, что
         здесь не хватает чучел князей Трубецких.

Вот дом – фантом. Вызывает фантомные боли.
Что-то родное должно здесь расти, и росло.               
Но прозвучал приговор трибунала: «На слом!».
Мемориальные доски в распыле, в расколе.

Мерзость прикрыта рисунком усопшего дома.  _
Монстр растёт, возвышаясь над воспоминаньем.
И разрушает сознанье реальность иная.    
Облик такой же  – сигналы  душе не знакомы.

Тот, кто даёт разрешение на разрушенье,
Знай, рукотворное, бренное можно снести.
То, что внутри никогда уже не обрести.
Так возрастает и множится опустошенье.

Душу бессмертную не укрепить арматуре.
Не возвратится туда, где в неё наплевали
Что-то зовущее «в завтра» возникнет едва ли.
Пусть бухгалтерия, пусть все заборы в ажуре.

Здравствуй, муляж, сотворённый с особым цинизмом.
Надо смириться, не вечно же выть от тоска.
Что ж, не журавль – золотая ручная синица.
Жаль, не хватает здесь чучел князей Трубецких.
                2002.  18.2.2014.

 А вы знаете, это первые (1) стихи написанные специально сюда.
Значит ли это, что даже не совсем осознанно для меня, рукопись (компьютеропись) становится всё более значимой.  Конечно, да.  Тенденции к самоуправляемости, набирающего объём и мощь, текстового материала давно и очень многими замечены. Есть и совсем простое, банальное объяснение. Чем толще пачка, тем тяжелее её нести, и тем обиднее её потерять.  Понятный вопрос.
Тяжелее с тем, что пока отсутствует, что только собираешься использовать.
Проще всего писать о будущем. Оно совсем не сопротивляется. Создаётся впечатление, что любая твоя выдумка не только будет принята читателем,
но и вообще сбудется, состоится, станет реальностью.
Из этого я сделал вывод, что его, действительно, не существует.
Нет, ровным счётом, ничего перед наконечником нашей «стрелы времени». 
Господь или природа, как кому угодно, оставляет за нами безусловное право выбора. Отсутствие будущего легко истолковывается с позиции любого мировоззрения.
Вот, к примеру, пресловутое «бытие определяет сознание». 
Есть ли бы, сколько-нибудь присутствовало, то сколько-нибудь
(с понятно вычисляемым коэффициентом)   и давало о себе знать.   
А как же предчувствия, сбывающиеся предсказания, предупреждения Господни.
Тоже вписываются в концепцию.   Настоящее ведь не мгновение.  (Интервал.)
Оно имеет некоторую продолжительность.   И часть этого интервала та область повышенного давления, то уплотнение, которое неизбежно возникает перед любым движущимся объектом в любой среде.  Наш интервал – наши знания (гипотезы, прогнозы, предсказания, предвосхищения).  А «за» нашего времени нет.
Время, вообще, внутренняя характеристика объекта. 
Настоящее оказывает просто яростное сопротивление.
Есть, конечно, объективный фактор.  Я уже упоминал, где-то в самом  начале
об умном дядьке Гёделе,  как раз в связи с проблемами адекватного описания.
И я, находясь внутри настоящего, являясь очень маленькой (ни за что не напишу «ничтожной») его частичкой не в состоянии ни составить полный список его параметров, ни, тем более, оценить качественно и количественно.
Но я не пытаюсь претендовать на полноту.  Огромное число окружающих   
меня подсистем, корпускул настоящего  позволяет без всяких усилий находить объекты, достойные внимания и описания.  Но настоящее тем непрерывно и занимается, что непрерывно переставляет их с места место, перекрашивает их,
и, вообще, делает с ними всё, что угодно. Уследить даже за вполне ограниченным количеством предметом его жонглирования – «архисложная задача».
Наверное, поэтому писатели и читатели предпочитают фантастику, детективы, женские романы… список легко длится, всё то, что поддаётся схематизации, реалистическому описанию. Нет более ирреального направления, чем реализм.
Как любили повторять мои друзья Одинаковые, которые непременно ещё появятся (и далеко, не они одни (1):
«Жизнь – самое интересное кино».
Но есть ведь и многое, что позволяет справляться с возникающими проблемами.
Мы с настоящим современники и хорошо понимаем друг друга.
Оно, вообще своё в доску, с ним часто легко сговориться.
И главное, оно ведь меняется на пользу тексту, даже чаще, чем во вред.
Вот вам насущный приятный пример.
Помните, меня волновала судьба скверика недалеко от моего института.
В который раз (1) повторюсь – не просто так я около него остановился.
Во второй (2) половине (1/2) жизни редко случалось бывать в тех краях,
и всегда находил время, подгадывал маршрут, замедлял темп, осматривался,
а у морозовской лесенки, не просто останавливался, поднимался и отправлялся
в правый верхний уголок сада.  Вот почему я так задёргался, узнав о замке на калитке и так обрадовался народным борцам с заборами и запорами.
Несколько страниц тому назад, я уже надеялся, что местные уже справились.
Но успокоение не приходило.  И я позвонил.  Я знаю многие институтские телефоны.
И вот тот самый случай, когда настоящее радует своей динамичностью.
Мне сообщили – я отстал от жизни, народ уже давно победил, изгнал из сада захватчиков. Ну, гараж, конечно, не зарыли. (А я, в принципе, не против подземных гаражей. В моей жизни случилось так, что три (3) из них мне даже нравились.)
Но почему же всё-таки мне всегда нравилось заходить в садик на спуске. 
Должен вам признаться, что причина тут эгоистичная, личная, не совсем приличная.
Ну, вот опять заявляется та, которая недавно нашлась в Интернете,
та, которая  в  шести тысячах ста пятидесяти двух  (6152) милях отсюда,
та, которая почти забыла уже русский язык,
та, которой я опять повторяю: «Не здесь я тебя намечал».
Но разве ей запретишь. Разве я могу ей запрещать.
Она когда-то любила меня, и умела любить.
Говорят, тянет на место преступления.  Но не ждите чистосердечного признания.
Нет, само признание, и вполне чистосердечное я вам выдам.  Да только не в преступлении. Не было и намёка на преступления, не было даже факта нарушения общественной морали.  И для нас-то двоих (2)  тот эпизод в облаках сирени 
был, я бы сказал, «нормальным», сценкой из «ролевой игры».
Но просто, то, что для нас было «нормой»,  вовсе пропущено в жизни у достаточно большой части населения.
А зря, меньше было бы маньяков, насилия, разводов и несчастных семей.
Больше бы любви и детей. 
Весь  рассказ  о  наших отношениях уже через полчаса после знакомства
и все два (2) года – это ведь в основном «кино для взрослых».    
Уж очень задорная и горячая была.
И я всю жизнь такой – мне показывать не надо, мне дай потрогать.
А кино смотреть – то же самое, что в щёлку подглядывать.
Вот мы и не смотрели, а делали.
Я и сейчас так думаю: что естественно, да ещё с  взаимным согласием
и удовольствием, то и не стыдно. 
А у неё, матроны, с двумя (2) уже замужними дочками, кажется, возникли колебания, сомнения.  С одной (1) стороны – невероятно важные воспоминания,
ведь это со мной она училась быть счастливой и дарить счастье.
С другой – даже самые близкие люди (и часто они в первую (1) очередь) могут 
неправильно понять.
Вот и приходиться мне успокаивать её в переписке:
«Про книги не волнуйся.  Нигде нет имён.  И книги всё равно сочиняются.
В них даже правда считается выдумкой».
И ходил я туда, не часто, вовсе не для того, чтобы представить и возбудиться,
а совсем даже наоборот – вспомнить и успокоится. Понятно, наверное, почему.
Жаль только, что сирень не подделаешь. Какая натура пропала.
Вдруг какому-нибудь режиссёру придёт в голову «делать кино».
Они от таких сцен не отказываются.  Закажет в сценарии – не вопрос.
Да только местечко такое убедительное не просто будет отыскать.
Постарели мы с той эмигранткой, но книга-то о ней только усилилась,
обрела второй (2) временной пласт.
А теперь, цыц, спрячься, появишься всё-таки там, где я наметил.       
Самое сложное – писать о прошлом.
Наитруднейшая задача.
Та видимая лёгкость, с которой политики, историки, писатели трактуют его
в угоду своим сегодняшним интересам, весьма обманчива. 
В этом несложно убедиться, если расширить диапазон рассмотрения до момента завершения цепочки результатов любой конкретной  социально-опасной лжи.
«Социально-опасная ложь» - мне хочется, чтобы мой простой и понятный термин проник повсюду, вплоть до статей уголовного кодекса.
Прошлое, несомненно, никуда не исчезает и в полном объёме, от той самой точки отправления нашей стрелы времени, присутствует в сегодня.
Оно очень обидчиво, мстительно и коварно.  Его методы и приёмы не понятны,
и даже не известны,  нам. Оно ещё может простить (кстати, тоже не во всех случаях) беллетристическую щекотку, но, рано или поздно всегда карает любую попытку корыстной вивисекции. А способности его к регенерации просто безграничны.
Мне совсем не хочется ссориться с прошлым. Даже с тем крохотным его кусочком, который называется моей памятью.  Не раз (1) уже в своём повествовании упоминал, что память почти то же, что и личность. Зачем же мне  себя коверкать.
Я стараюсь быть точным. Наверное, и поэтому  внимательно проставляю даты. 
Итак, я исчерпывающе объяснился по поводу показавшей поначалу мне абсолютно немотивированной «остановки текста».  Сейчас я думаю совершенно по-другому.
Длительная пауза была просто необходима  и предопределена.
Надеюсь, вы согласитесь – я правильно сумел, её использовать.
А сюжетная остановка ненадолго возвращает меня в тысяча девятьсот семьдесят первый (1971) год.   Тогда вновь открывшаяся двойная (2) станция «Площадь Ногина» (ныне «Китай – город») разделила наших студентов, преподавателей и сотрудников института на две (2) примерно равные группы, и некоторым образом разгрузила трамваи на Бульварном кольце.   Я и сам частенько пользовался крутым спуском к Солянке.  Ведь отсюда легко прокладывались маршруты и на Профсоюзную с Ленинским,  где к тому времени  сконцентрировались главные мои друзья, и к бабушке с дедушкой через «Пролетарскую», и даже домой, на Фрунзенскую набережную с приятной прогулкой по Нескучному саду и Андреевскому мосту.
Но важное для моего рассказа, конечно, не то, какую роль играл ничтожный по сравнению с миллионными (1000000) пассажирскими ордами   контингент нашего самого маленького в Москве высшего учебного заведения, а то что новые станции сделали Восточный бар гостиницы «Россия» легкодоступным, наполнил его людьми, и, в связи с этим, мы с Серёжкой Левисом перестали его посещать.
Я опять смотрю на отложенное полгода (1/2) назад фото.
Если бы оно было сделано, лет на пять (5) раньше, в семидесятом (70), например,
то вполне могло запечатлеть и нас. Мы бывали здесь часто.
А что, вот этот парень, в кримплене, за вторым (2) от фотографа столом, очень на меня похож.    И костюм аналогичный у меня был, как раз тогда,
в семьдесят пятом (75).  А «парень в фас» - ну, чем не Серж.
И антураж.  К примеру, на переднем плане пачка сигарет «Ту-134». 
Мне на всю жизнь запомнилась  дата - шестое сентября  тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года (06.09.1967.)
Первый (1) полёт одноимённого самолёта и моё первое (1) посещение пивного бара. Замечательная, знаю,
Павелецкая пивная.    
Я тогда не курил, но вокруг курили все и в сигаретах я разбирался.
Болгарские были в моде.
Похожая пачка ещё у «Стюардессы» (по-нашему – стерва).
Но мне не надо увеличивать фотографию, и рассматривать вблизи.
Белый низ. Это точно «Ту» (смерть на взлёте). 
И те самые тумблера на столах, за которые я зацепился.
И наличие посетителей – вот что выглядит для меня необычно.

Продолжение следует.   68МН….

4 страницы.   226 строчек.