Эхо Николаевской ночи

Москва, январь 1929 года. Снег, густой, как вата, залеплял окна, приглушал звуки города, словно пытаясь скрыть что-то невыносимо громкое, что рвалось изнутри. В одной из комнат при школе, где когда-то, говорят, учились дети, теперь царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным шепотом следователей. Тишина эта была тяжелой, пропитанной запахом пороха и чего-то еще, более едкого – страха.

Генерал Яков Александрович Слащёв, человек, чье имя гремело в гражданской войне, теперь лежал бездыханный. Его жизнь оборвал Лазарь Коленберг, человек, чье имя до этого момента было известно лишь узкому кругу тех, кто знал о его горе. Месть. Простое, звериное слово, которое, однако, порождало целые эпохи страданий. Месть за брата, повешенного по приказу Слащёва.

Следствие началось с ОГПУ. Не могли же они, чекисты, упустить такую возможность – политическая подоплека, враг народа, контрреволюция. Но чем глубже копали, тем больше запутывались. Дело перешло в Московскую губернскую прокуратуру, где, после долгих прений и, вероятно, не менее долгих размышлений, пришли к выводу: убийца невменяем. И вернули дело обратно, в родные стены ОГПУ.

А там, в недрах ведомства, где истина часто была лишь удобной ширмой, провели "дополнительную проверку". И вот оно, заключение, выведенное казенным почерком, словно приговор не только Коленбергу, но и всей той эпохе: идея об убийстве возникла как реакция на жестокие репрессии и бесчинства по отношению к еврейскому населению и всем, заподозренным в сочувствии революционному движению в городе Николаеве.

Николаев. Город у моря, где когда-то пахло солью и рыбой, а теперь, видимо, пахло кровью и страхом. Там, в той николаевской ночи, брат Коленберга стал одной из бесчисленных жертв. Жертв, чьи имена, возможно, никогда не попадут в официальные сводки, чьи жизни были перечеркнуты одним росчерком пера, одним приказом.

Психиатрическая экспертиза, словно спасительный круг, вытащила Лазаря Коленберга из бездны. Невменяем. Дело прекращено. И он, убийца генерала, человек, чья рука была движима болью, вышел на свободу. Свободу, которая, наверное, была лишь иллюзией, ведь эхо той николаевской ночи навсегда поселилось в его душе.

Историк А. Кавтарадзе, человек, который, возможно, тоже пытался разобраться в этом клубке лжи и правды, не исключает, что Слащёв мог стать одной из первых жертв репрессий против военспецов. Бывших генералов, офицеров старой русской армии. Тех, кто когда-то служил России, а теперь стал неудобен новой власти. Тех, кого ломали, перемалывали, а потом, когда они становились ненужными, просто списывали в расход.

И вот, глядя на эту историю, на этот январь 1929 года, невольно думаешь: а сколько таких Лазарей Коленбергов было? Сколько людей, чьи жизни были сломаны, чьи близкие были уничтожены, и чья месть, пусть и безумная, была единственным способом выкрикнуть свою боль в оглушающей тишине новой эпохи? Эпохи, которая строилась на костях, на страхе, на лжи, и где даже правосудие было лишь инструментом в руках тех, кто держал власть. И снег, все тот же густой, московский снег, продолжал падать, словно пытаясь похоронить под собой не только тела, но и память о тех, кто стал жертвой этого безжалостного, коммунистического террора...