Слепая зона

(как бы синопсис несостоявшегося сценария)


Идея (её автор – Максим Шорошов, мой однокашник) вкратце такова: семейная пара отправляется забрать детей из летнего лагеря (не знаю, как сейчас, а четверть века назад подобные учреждения назывались – детский оздоровительный городок) и… пропадает в тумане. Вернее, теряется… Точнее, не теряется, но…

Прежде всего, кто они по профессии? Допустим, муж – сценарист, а жена работает в налоговой… нет, в БТИ (если эта славная организация ещё существует под тем же названием) – на этой почве, кстати, между супругами долгое время были регулярные трения (дескать, ты ведь, дорогой, не Юрий Арабов и даже не Алексей Слаповский, толку финансового с тебя никакого, взяток тебе при твоей работе брать не с кого, и – почему я одна за двоих должна ишачить, а?!) – что в итоге и привело к разрыву…
Да-да, они в разводе. Но – есть двое погодков, девочка и мальчик, поэтому, чтобы тех не травмировать, бывшие супруги вынуждены пересекаться! В частности, сейчас: подошёл конец третьей смены в лагере, к тому же на носу начало учебного года, требуется многое для школы купить, и – пора, короче, срочно забирать детей, ага.
А там такая ситуация: лагерь находится в труднодоступном месте, куда детвору, предварительно свозимую в автобусах на главную площадь близлежащего райцентра, отвозят на, скажем, вездеходах. Или по узкоколейке… Суть в том, что через болота, через топи непролазные… зато там, посередь, есть насыпной песчаный островок, на котором и выстроены корпуса, а также всё прочее…
То есть, когда подходит время забирать детей, родителей информируют по телефону и те подъезжают, своим уже ходом, на ту же самую райцентровскую площадь. Где терпеливо ждут.
Собственно, Коля и Алина уже не первый год (и даже не первый месяц конкретно в текущем году) пользуются услугами данного лагеря: там хорошо, там тинейджеров учат сливаться с природой, выживать и т. п. … Вот и теперь – третьего дня позвонила вожатая, сообщила дату, время, когда нужно будет подъехать, попросила не опаздывать и – прежде чем Николай успел спросить, можно ли забрать ребят хотя бы днём раньше (а то не успеем, мол, форму гимназическую по росту подогнать, если что), – разъединилась.
На этой почве у Коли, как раз в тот момент зашедшего к Алине за выстиранным бельём (стиралку оставил ей, а собственным агрегатом пока не обзавёлся) и без спросу цапнувшего Алинину трубу, когда пошёл вызов (Алина была в дУше), вышел с ней очередной скандал, она его обозвала мямлей и рохлей, а он её – как-то совсем уже неприлично, за что неожиданно получил от Алины в рог (раньше за ней такого не водилось), тут же она похвасталась, что записалась в секцию женской самообороны, после чего извинилась за разбитую губу, потом у них вышел мимолётный секс (расстаться-то расстались, тем не менее почему бы и не…), а потом Коля взял пакет с бельём и поспешил к себе, в снимаемую комнату: чтобы лечь пораньше, поскольку завтра рано вставать, как бы не проспать…
Однако – всё-таки проспал.

Вероятно, из-за погоды: она неожиданно испортилась, за ночь температура за окном скакнула вниз сразу на десяток градусов. Утро выглядело сырым, промозглым, и… по двору струился туман. Не то чтоб густой, нет, просто дымка.

Коля, зевая, оперативно провернул все рутинные утренние действия, включая поглощение нехитрого завтрака, похватал ключи и деньги, запер своё жилище, кивнул в прихожей хозяйке-пенсионерке, оделся, обулся, вышел за дверь, ну, и т. д., что там всегда бывает… спустился по лестнице. А у подъезда ждало убитое зубило (допустим, «Таврия»): его он жене не оставил, нет… ибо периодически подбамбливал нелегальным извозом.
Направился на машине к своему старому дому, по пути вызвонил Алину, наказал выходить минут через пять, да она, коза, как обычно, собиралась с четверть часа, пока соизволила показаться. Буркнув «салют», упала на сиденье рядом, и они рванули вперёд…
До райцентра (располагавшегося в соседней области) было не так уж и далеко, да – вот незадача! – примерно за тридцать километров до цели их остановили бойцы ППС, попросили документы, то-сё, и тут выяснилось, что Коля оставил дома паспорт. Ну, с кем не бывает! – просто забыл из другой куртки переложить… а эти напряглись, стали пугать задержанием, и пришлось им в итоге оставить почти всю Колину наличность, только в нагрудном кармане пятихатка заначенная осталась. А главное – время, время… Ведь полчаса потеряли лишних, вот непруха-то!
Потом ещё в небольшой пробке, уже в черте города, три квартала ползли… Короче, опоздали. Где-то часа на полтора. Приехали на площадь, а на площади никого нет.

Алина сразу позвонила вожатой, та не отвечает. Позвонила директору (или заведующему? Как эта должность называется, вообще? надо бы выяснить) – у того всё время занято. Попытались было связаться с родителями кого-то из Лениных и Костиных друзей (Лена и Костя – так детей зовут), у тех тоже либо занято, либо не отвечает, а потом вдруг взяла и пропала связь. Вот только что было LTE, все пять палок, – а вот уже лишь одна палка E помигивает, да и та исчезла. Должно быть, ветром (который вдруг усилился до почти ураганного, приобретя, до кучи, отчётливо шквальный характер) оборвало какой-то провод – или просто повалило к xpeнам вышку ретранслятора.
Так или иначе, пора было что-то решать. Продолжать куковать на площади, судя по всему, не имело смысла: очевидно, детей привезли – а потом, не дождавшись их папы с мамой, либо увезли обратно в лагерь (чертыхаясь и грозя неизвестно кому оргмерами), либо… просто оставили на площади: мол, дальше – как знаете. А дети на то и дети, чтоб быть непредсказуемыми (тем более, уже подростки, тринадцать и четырнадцать лет). Может, своим ходом домой поехали: на местном пазике до платформы, а там – на электричке почти до самого дома (бывшего и Колиного тоже, а теперь только Алининого и детей). Может, и сейчас ошиваются где-то неподалёку, лишь на пять минут отлучившись купить в супермаркете чипсов каких-нибудь.
Коля с Алиной зашли в супермаркет, наскоро прошвырнулись по рядам – нигде никого во всём зале, лишь на кассе продавщица от скуки мается, вышли, глядь – а туман-то сгущается. Точнее, уже сгустился, и сильно.

Всё это время бывшие супруги больше молчали либо обменивались дежурными фразами, но тут Алину пробило на воспитательную беседу.
– Ну что, Пулитцеровскую премию не получил ещё? – ехидно осведомилась она.
– Пулитцера за сценарии не дают, – буркнул Николай, испытав острое желание всё немедленно бросить, сесть в машину и уехать, оставив бывшую здесь.
– Да ну-у?.. А ты, выходит, и справки наводил уже? – не унималась бывшая.
Он промолчал, надеясь, что этим и кончится, но не тут-то было.
– Сигарету дай, – коротко приказала Алина. – И поехали.
– Куда? – вытаращился он.
– А я знаю! – она пожала плечами. – Решай: ты ж у нас глава семьи! – и хмыкнула.
– Блин… – он почувствовал, что закипает. – Ну, вот зачем это, а?
¬– Что «это»?
– Вот это вот!
– Не понимаю, о чём ты.
Они помолчали (уже сидя внутри автомобиля и дымя, как два маленьких, сердитых паровозика). Потом Коля повернул ключ, двигатель, чихнув, ровно завибрировал.
– Ты куда это, а? – Алина приподняла бровь.
– Ну… в лагерь, я думаю.
– Туда ж не проехать!
– Можно по просёлку – пока можно будет, а там спросим кого-то из местных, как на остров можно наведаться: кто-то ведь им возит продукты, почту, остальное всё…
– Что остальное?
– Блин, не знаю! Пиво и водку.
– Шутки у тебя… – она вздохнула, – как были, так и остались. Казарменные. Скажи ещё, презервативы и порнокомиксы.
Насчёт последнего Коля, между прочим, вполне мог бы сказать – учитывая, что однажды, заметив в детской краешек чего-то пёстрого, выглядывающего из-под нижнего яруса двухэтажной их кровати, извлёк оттуда довольно увесистый томик чего-то хентайного… Мог бы, но не стал: ну его… Зачем!

Ехали, ехали – и доехали до неожиданной развилки. Сунулись свериться с навигатором, а тот не фурычит, также как и телефоны. Куда поворачивать?!
– Давай так, – говорит Алина: – я вылезу и пойду в одну сторону, а ты поезжай в другую. Тот, кто увидит что-нибудь этакое, опознавательное, тут же вернётся сюда, догонит другого и сообщит, ага?
– Ок, давай попробуем.
Попробовали… Коля поехал туда, где синел указательный знак, сообщающий, что до Риги всего ничего, каких-нибудь пятьсот пятьдесят кэмэ. Но не преодолел и двухсот метров, как разбитая бетонка снова разветвилась. Точнее, поворачивала направо – а прямо и влево отходили гравийные аппендиксы.
Он съехал с бетона и продолжил ехать, как ехал, то есть прямо, но вскоре дорога сузилась, а потом и вовсе пропала. Пошли подозрительные кочки, под колёсами пару раз нехорошо чавкнуло, а потом… машина вильнула и внезапно, соскользнув куда-то вбок, завозилась, как раздавленный жук, в откуда ни возьмись нарисовавшейся луже.
Чертыхаясь, Коля открыл дверцу, ну так и есть, засела. На коробке защиты картера, само собой.
Заглушил мотор, запер и бегом назад… Добежал до развилки… Куда там пошла Алина, направо? Следовательно, он, двигаясь теперь в обратном направлении, должен ломануться налево. Так и поступил.
Только вот на бетонке
(после небольшого виляния она сделалась ровной как стрела и хорошо просматривалась до самого горизонта, ну, если и не до горизонта, до, по крайней мере, до… этого совсем уже густого тумана – начинавшегося совсем близко, во-он там, прямо по курсу) –
в смысле, на этом её отрезке, от Коли до лежащего впереди облака, никого не было.
Никакой Алины, никаких детей, никаких местных, вообще никого.
Зато была тишина: глухая, такая бывает, только когда обступает туман…
И тут Коля вспомнил, что это НЕ ТА развилка: вторая, а не первая! Что это, по сути, не развилка, а целый, типа, перекрёсток.
Вернувшись к оному, Николай снова повернул направо и… вскоре выбрел к машине. А, чёрт! – налево надо было…
Опять к перекрёстку: по гравию, потом – на этот раз не налево, а прямо, но тоже по бетонке – идти по которой хоть и удобно, а всё равно как-то муторно… будто с каждым шагом тебе подошвы целенаправленно отбивают. Чтобы не смел тут ходить. Тут не ходят, тут, собственно, ездят, ферштейн? Ну, и вот… Вот-вот…
Вот и развилка, подлинная, а не перекрёсток этот, и… куда теперь? А вон туда… Вот и следы её, Алинины.
Следы привели к довольно широкому ручью, через который был переброшен мосток, так, не мосток, пара дощечек, а сразу за ручьём почти отвесно взмывал вверх склон овражка, и там, наверху, на пятиметровой высоте, на самом краю – стояла Алина, стояла и застёгивала штаны.

Хмыкнув, Коля перебежал по дощечкам на ту сторону и в нерешительности остановился, запрокинув голову.
– Ну, что? – крикнула Алина.
– В смысле?
– Нашёл ориентиры?
– Нет. А ты чего там?
– Чего, чего… Сам не понимаешь, что ли?
– А-а…
– Вот тебе и «а». Как будто молодая, современная и, заметь, свободная теперь женщина не может на природе по-маленькому сходить, честное слово…
Она ловко сбежала вниз по тропинке, косо тянущейся, оказывается, чуть поодаль. Подойдя, зачем-то посмотрела назад и вверх, но наверху не было ничего примечательного. Прикурила, затянулась. С ощутимым ехидством осведомилась:
– И что делать бум?
– Что? Ну-у… Во-первых, сейчас бум машину выталкивать…
– У-у… Не, дорогой, это уж ты сам…
– Слушай, ты, королева недоделанная! Я ведь сейчас всё брошу и домой уеду!
– Да-а?? А на чём, интересно? Машина-то, как я понимаю, застряла!
– Не важно… Своим ходом до электрички доберусь…
– Красавец, нечего сказать. А дети?
– А что дети! Найдутся, не маленькие…
Тут глаза Алины потемнели, она побледнела, и на восковой бледности этой выступили маленькие, едва заметные веснушки. Раз веснушки, значит, она в бешенстве, – это Коля знал отлично: неоднократно имел возможность испытывать последствия на себе. Невольно отступил на пару шагов и на всякий случай повернулся к экс-жене левым боком. Между тем, она всё молчала, лишь ноздри вздувались и опадали… Наконец раздельно произнесла:
– Знаешь… А я ведь передам им это твоё мнение, когда найдутся. ЕСЛИ найдутся!
Тут она порывисто отвернулась.
– Типун тебе… – пробормотал Николай. – Что, шуток не понимаешь? Просто ты тоже… «сам», «сам»… Сам я не справлюсь: кто-то должен за рулём сидеть…

Затемнение.

После него мы оказываемся совсем в другом месте. Это что-то типа бункера или бомбоубежища. Сбоку падает дневной свет, но мы не видим откуда именно: из дверного проёма или от окна. Помещение пребывает в запустении, камера показывает бетонный пол, всюду битые стёкла, мусор, напоминающий строительный, сложенные штабелями батареи, валяющиеся в беспорядке куски двутавровых балок и швеллеров… Короче, бардак полный.
У стены, привалившись к ней, сидят на корточках двое подростков, девочка и мальчик. Рядом стоят их рюкзачки. Они о чём-то оживлённо беседуют, бурно жестикулируют, время от времени всхахатывают. Видно, что им очень весело и совершенно не страшно.
За окном (или за дверью) кто-то проходит, мы понимаем это по тени, движущейся поверх косо падающих лучей. Замолчав, тинЫ удивлённо смотрят в ту сторону, откуда падает свет…

Смена сцены: опять Алина и Коля. Они пытаются вытолкать машину, точнее, Николай толкает, а его бывшая жена вполоборота сидит при открытой дверце за рулём, которым управляет одной рукой, и сосредоточенно смотрит на усилия бывшего мужа – пока, к сожалению, тщетные.
– Слушай! – восклицает она. – Доски!
Он вскидывает глаза, разгибается и, морщась, начинает разминать поясницу.
– Что мне в тебе всегда нравилось, это манера выражаться. Коротко, а главное – исчерпывающе…
– Хорош выделываться, ты послушай! Помнишь, через ручей доски были перекинуты?
– Ну!
– Антилопа-гну. Сбегай, принеси их, под колёса подложим!
– Отлично, нечего сказать… Люди мост сделали, а мы…
– Да мы их потом обратно вернём!
Коля хмыкает: в принципе, идея нормальная. Но, видимо, ему просто не хочется признавать, что женщина может оказаться сообразительнее его, мужика, поэтому он ещё с полминуты нерешительно топчется на месте, подыскивая подходящее возражение. Однако в голову ничего не приходит, и приходится подчиниться голосу разума. Торопливым шагом удаляется в направлении перекрёстка.
Оставшись одна, Алина закуривает, но практически сразу же нервно ломает сигарету и отбрасывает в траву… Крупный план: вяло тлеющая сига, зарывшаяся в пук сухой тимофеевки или чего-то в этом роде.

Коля. Добежал до ручья. Нагибается, берёт одну доску, с видимым усилием вытягивает её на берег, нагибается ко второй… и слышит негромкое:
– Эй. Ты что творишь, а?
Распрямляется. На том берегу парень, ну как, то есть, парень, молодой человек не первой молодости, на вид ровесник, разве что, может быть, чуть-чуть, моложе, а так – даже той же комплекции. Он одет, как охотник, или егерь, или представитель любой другой условно героической профессии типа геолога. Стоит и в упор смотрит, глаза в глаза.
– Ну… сам видишь. Машина застряла, хочу под колёса сунуть, потом верну…
– А ну, положи на место.
– Да я же…
– Глухой?
Коля, обычно флегматичный, начинает закипать. В самом деле, что это! Раскомандовался, понимаешь…
– Слышь, друг, ты это, поспокойнее… А то…
– А то что?
Не отвечая, Николай вдруг решительно наклоняется, одним движением дёргает вторую доску к себе и – таким образом, между ним и незнакомцем появляется водная преграда. А на незнакомце, при всей брутальности его наряда (штормовка, комбинезон камуфлированный, все дела), не сапоги болотные, как можно было бы ожидать, а обыкновенные кроссовки. А ручей-то приличной ширины, метра два, а то и поболее; если перепрыгивать, то только с разбегу, а разбежаться парню с того берега – негде…
Парень не дурак, тоже мгновенно просчитал всё это и расплылся в улыбке.
– Ладно, друг… Только уж верни потом на место, хорошо?
– Само собой.
Парень, посмеиваясь, собирается отправиться своей дорогой. Но вдруг говорит:
– Э, уважаемый! А ты здесь бабца не встречал? Тоже городская, как ты… Не попадалась?
Коля без выражения смотрит на парня, на Колином лице отражается движение мысли…
Затемнение.

Смена кадра. Алина мечется возле машины, отчаянно пытаясь затоптать стремительно увеличивающееся пламя, ползущее по земле, вернее, по траве. Чередование планов, крупных и общего, мелькание огня, луговых цветов, отражений неба и облаков в мелких лужицах, ног Алины…
Вдалеке появляется Коля, видно, что он сначала просто идёт, но потом, увидев, ЧТО происходит, со всех ног бежит, быстро приближается…
Слышен негромкий хлопок взрыва, именно негромкий: это же не мина, не бомба какая-нибудь…
Камера переводится на пылающую машину. Алина больше не суетится, а стоит неподалёку, очумело глядя в этот импровизированный костёр. Никаких повреждений она не получила, лишь к одежде и лицу кое-где пристали хлопья сажи.
Николай подбегает и встаёт как вкопанный, уперев кулаки в бока.
– Ну, замечательно… Поздравляю. Теперь и доски не нужны.
Видно, кстати, что он мокр – не в смысле, взмок, а именно в промокшей одежде, и даже волосы мокрые, да ещё и грязь местами пристала к одежде. Это замечает и Алина.
– Что случилось?
– Да-а… Не важно. Так ты, говоришь, по-маленькому сходила, да?
Она сразу всё понимает.
– Давай-ка договоримся: ты мне больше не муж. Понял? Дошло наконец?! И в жизнь мою лезть не имеешь никакого… Ой, у тебя кровь! Это он тебя?
У Коли, мы видим, и вправду показалась кровь из носу, впрочем, ничего особо страшного… Просто немного испачкался воротник рубашки.
– Нет, это после вчерашнего. Тебе, подруга, спасибо. – Он пытается вытереться тыльной стороной ладони, но лишь всё размазывает. – Салфетки хоть есть?
– Только влажные, гигиенические эти… Ой! – она вдруг прижимает пальцы к губам. – Всё там… В машине. Всё… Сумка, все документы…
Мрачно сплюнув, Коля наклоняется к той лужице, что почище прочих, зачёрпывает пригоршню, плескает на лицо и вытирает под носом рукавом. Теперь лицо практически чисто. Он спрашивает:
– А сотовый?
Она молча вытягивает сотовый из нагрудного кармана джинсовой куртки.
– Вот.
– Ну, хоть что-то. – Он снова сплёвывает. – Машина-то застрахована… Бензопровод потёк, наверно.
Алина глядит себе под ноги. Коля спрашивает:
– А этот… он кто? Откуда вообще?!
Алина виновато смотрит исподлобья.
– Ниоткуда. Просто шёл, спросил, который час. Разговорились… Он раньше в лагере работал, кстати…
– О! Ну, так и что? Сказал он тебе, как туда попасть?
– Блин… – Алина принимает ещё более виноватый вид. – А я как-то не сообразила… Он сказал, что я как две капли похожа на его жену, у него жена погибла недавно…
– Понятно. И ты его пожалела, значит…
– Да, представь себе! – Алина не упускает удачного момента переломить ход разговора. – Он, во всяком случае, действительно женщину во мне оценил! А не как ты…
– А что я-то?
– То! Сколько раз мы с тобой за последний год трахались? Перед тем как развестись, ну! Сколько?!
– То есть это я виноват во всём?
– Я! Я во всём виновата, отстань… Доски-то где эти?
– Там же, где и были.

Затемнение.

Дети (впрочем, не такие уж и дети: всё-таки тринадцать и четырнадцать лет; старшая – видимо, Лена (мы можем об этом лишь догадываться: она чуть выше Кости, сантиметра на полтора)… так вот, дети сидят возле разведённого из подручных средств (дранки, обломков бруса и т. п.) костерка.
Сидят не одни: третьим с ними давешний герой в штормовке. У него рассечена бровь – плюс ссадина на виске. Он тяжело дышит, то и дело отхлёбывая из фляжки. Ребята наблюдают за ним с сочувствием, время от времени многозначительно переглядываясь. Наконец Лена говорит:
– Вам, Илья Юрьевич, к врачу надо, наверно… Где это вас угораздило так?
Илья Юрьевич (если это его настоящее имя) откликается:
– Ладно, можно просто «Илья», к чему формальности… Поскользнулся, навернулся со всей дури – да прямо на поваленный тополёк. Почва глинистая. Хорошо ещё, глаз себе не выбил, там веток полно…
Достаёт из костра головёшку, прикуривает от неё сижку… Не-а, пусть лучше он курит вейп. Или вообще не курит. Лена говорит:
– Вас не тошнит? Это может быть признаком сотрясения мозга.
Илья Юрьевич усмехается.
– Тошнит, о да… Меня вообще от многого тошнит, Лена. Кого ни возьми, все стараются хапнуть… Что завхоз, что сам. За то и из «Мечты» попёрли, заставили по собственному написать…
– Что по собственному?
– Желанию, Лена, желанию. Типа, желание у меня такое возникло: всё бросить, всю кружковскую работу, что несколько лет налаживал, и уйти. Чтобы кто-нибудь пришёл на готовенькое…
– Ага, там после вас взяли какую-то дуру необразованную, Моне с Мане путает!
– Вот-вот… А как вообще дела?
– Ну, вожатые в этом году все новые… Флаг вот тоже новый пошили, старый почти добела выцвел. А ещё беседку в дальнем конце снесли!
– Ну, ясно, «жизнь продолжается»… А вы сами как, в порядке?
– Да ничего… Привыкаем понемногу, хотя…
Тут Костя, до настоящего момента молчавший, решил вставить свои пять копеек:
– Отец и так теперь только по выходным приезжает на полдня, так ещё и пропускать начал: над новым сценарием работает…
И. Ю. оживляется.
– Так он сценарист у вас?! А что за сценарий, о чём?
– Да по «Мастеру и Маргарите»: опять новую экранизацию затеяли, хотят, видимо, старые переплюнуть…
– А вы, стало быть, их смотрели, старые-то?
– Бортковскую только. Кринжовая, если честно.
– Каровская тоже не айс… И он, папа ваш, значит, переделывает «Мастера…» в сценарий?
– Ну да. Говорил, что хочет там кое-что поменять, улучшить.
И. Ю. начинает хохотать – и тут же стискивает голову, из его рта доносится невнятное междометие.
– Ч-чёрт… Здорово приложился всё-таки. Значит, улучшить?
– Ага. – Костя воодушевляется. – Позитива хочет добавить. Чтобы таргет-группе соответствовать более массовой! А то мрачно совсем…
Илья Юрьич снова смеётся, но уже осторожнее. Тем временем становится заметно, что в помещение через открытые окна (или дверь?) начинает заползать некая смутная дымка. Ещё не полноценный туман, но…
Лена лезет в свой рюкзак и достаёт припасы: шоколадку, банан и яйцо варёное. Протягивает Илье:
– Хотите?
Тот с благодарностью принимает яйцо, принимается его чистить, потом откусывает… Снова морщится.
– И зуб сломал, кажется, вот же гадство… Жаль, соли нет… Это вы где раздобыли-то?
– Так на последнем завтраке выдали: как бы на дорожку.
– А-а… А я думал, там, на кругу. Вроде там супермаркет имеется?
– Да у нас денег нет, в лагерном буфете проели.
И. Ю. сразу же заметно скучнеет.
– Я-асно.
Мрачно уплетает яйцо. Прикончив его, вытирает пальцы о низ штанины, а потом снова обхватывает руками голову, упирая их в колени и скрестив пальцы на лбу, голова, соответственно, опущена. Посидев так несколько секунд, поднимает лицо и спрашивает:
– Говоришь, массового зрителя хочет привлечь?
Лена рассеянно пожимает плечами. Видно, между тем, как комнату заполняет туман.
Затемнение.

Та же комната, но ракурс меняется: мы видим всё как бы глазами Ильи Юрьича.
Теперь ясно видно, что туман наползает из дверного проёма. Или, скорее, из просто дырЫ в бетонной стене.
В воздухе проступает некий лик, близкий к иконописному (тонкие черты лица, маленькие усы с бородкой… ну, ясно), – и вдруг он неуловимо, но явственно изменяется на наших глазах… то есть меняется только выражение, но именно оно делает лицо неузнаваемым: было наполнено внутренним светом, стало – усталым и разочарованным, потухший взгляд, раздражённая складка у губ… ну, и теперь оно гладко выбрито. Плюс тот, кому оно принадлежит, за несколько секунд стал старше лет на десять.
Потом лицо растворяется в воздухе, как голова Чеширского кота в интерпретации Тима Бёртона: р-раз – и нету, только облачко завилось…
Затемнение.

В сгустившемся тумане Алина и Коля приходят на берег того самого ручья, к месту бывшей «переправы», но теперь перейти на ту сторону затруднительно: доски – вместо того чтобы быть аккуратно перекинутыми через, в беспорядке валяются непосредственно в.
Кроме того, они сломаны примерно посередине (видимо, в результате падения какого-то тяжёлого предмета), посему полощутся в воде.
Чертыхаясь, Алина оборачивается к Николаю.
– Это ТАК ты их обратно, на то же место положил?!
Не отвечая, Николай устремляется куда-то вбок и пропадает из виду. Она – ему вслед:
– Ты куда?
Из тумана слышен приглушённый, удаляющийся голос:
¬– Куда-куда… Другие поискать: переправиться-то надо!
Всё стихает. Алина растерянно озирается. Из-за заполнившего лощину тумана всё приобретает несколько инфернальный колорит. Журчание ручья постепенно усиливается и напоминает теперь неразборчивое бормотание…

Следующий кадр: Коля выбредает к месту, где ручей уходит под мост. Николай взбирается по откосу. Метрах в десяти от моста – «каблук» давешних пэпээсников (уточнить, как ППС сейчас называется: так же или как-то по-новому). Один из них манит Колю пальцем. Коля радостно бросается к полицейским. Оба последних сдёргивают с плеч укороченные, как и положено, калаши.
– А ну, без резких!
Коля останавливается, миролюбиво приподнимая руки.
– Э, ребята, спокойно… Это ж я!
– А, старый знакомый… Что это у тебя? – один подходит и берёт Колю за воротник, Коля рефлекторно дёргается, полицейский выпучивает глаза.
– Ты что это, а? Под статью хочешь?
Коля замирает. Пэпээсник держит его за воротник.
– ЧТО это?
Крупным планом – тёмные пятна на воротнике.
– Да ерунда, кровь из носу пошла…
– У кого?
– У меня, ясен пень!
– Ясен пень, говоришь?.. А это что?
Внезапно заламывает Коле руку – и так, держа за неё, подводит поближе к уазику. Возле оного на вытертой, жухлой траве обочины вытянулась фигура. Пэпээсник силой заставляет Колю нагнуться, склоняется к телу сам, заглядывает Коле в лицо, ехидно:
– Что это?
Крупный план лица, это Илья Юрьевич. Ну, или некто, как две капли похожий на Илью Юрьевича. И да, у него рассечена бровь; ссадина на виске тоже на месте.
Обескураженный Коля не отвечает. Тогда полицейский при помощи своего напарника запихивает Николая в машину, после чего последняя уезжает в неизвестном направлении, тАя в тумане.
Мы слышим, как «бормотание» ручья становится всё отчётливее и складывается в членораздельные звуки, слова… а именно – строки (только, ясное дело, разборчивые не с самого начала):

Из эха глубины, как наяву,
я глухо, отрешённо воззову,
смешав судьбой раскинутые карты,
чтоб робко ждать: не канет ли в ответ
на дно с небес сияющий конверт
и… Выбор, из чего проистекал ты?

…Что в зеркале, что в небе – ни лица…
Душа твоя – ни заяц, ни лиса…
И, полон сил, хотя бы каплю крови
стряхнуть ты жаждешь в облачный сугроб,
упала чтобы ягодой во гроб,
в отверстое нутро… Ни жеста кроме.

Всё тот же бетонный бункер (цех? пакгауз?) – однако дети снова вдвоём, их взрослого «гостя» не видно. Лена Косте:
– Не помнишь, он сказал, на полчаса или на полтора часа?
– На ПОЛ. А затем, сказал, сразу обратно…
¬– Хм. А сколько прошло уже?
– Два.
– А та аптека, она где?
– Сказал, в том же здании, что и супермаркет, только вход с другой стороны.
– А он…
– Слушай, помолчи, а! Я думаю…
Костя смотрит в огонь. Потом, поискав взглядом, находит и подкладывает в пламя какую-то щепочку. Лена – после некоторой паузы – нерешительно:
– О чём?
– Почему они не приехали.
– Хм… Связи по-прежнему нет?
Костя молчит. Не дождавшись ответа, Лена уныло опускает лицо.

Некое условное отделение полиции или нечто в этом роде. Типичный «обезьянник», в нём находятся Николай и ещё один тип какой-то…

Смена кадра: закуток оперативного дежурного, сидит старший лейтенант, печатает на компе, как говорится, одним пальцем – причём высунув от старания кончик языка. Снова зарешёченная ниша – на этот раз уже с четырьмя (включая Колю) задержанными. Коля громко спрашивает:
– Слушайте, и долго мне тут сидеть?
Старлей, невозмутимо:
– Ну-у, это не я решаю. Вот придёт завтра майор Истомин, он…
Коля перебивает:
– Завтра?!
– Ну не сегодня же! Рабочий день через полчаса заканчивается, так что…
Дверь распахивается, входит майор. Не глядя на старлея, но явно ему:
– В боулинг идёшь?
– Ага, только этих вот оформлю…
– Кто такие?
– Вон те (поочерёдно указывает на соседей Николая) на участок проникли и дачу вскрыли, правда, забрать ничего успели: сосед бдительный попался, позвонил… А этот (кивает на Колю) – по мокрому.
Коля вскидывается:
– Ничего подобного!
Майор заинтересованно:
– А что тогда?
Коля:
– Кровь у меня из носа шла, я им сразу сказал…
– Кому?
– Сержантам.
Майор вопросительно смотрит на старлея, тот поясняет:
– Недалеко от места, где приняли этого, обнаружен труп неизвестного мужчины со следами телесных повреждений, предположительно побоев…
Коля встревает:
– Да вы сами посудите: если б это моя работа была – разве ж я там тёрся бы!
Майор оценивающе смотрит на него. Спрашивает у старлея:
– Орудие преступления найдено? Которым били.
– Вроде нет.
– Вроде?
– Ну, пацаны ничего не оставили…
Майор снова смотрит на Николая. Подходит к решётке.
– Сюда иди.
Коля встаёт, приближается.
– Покажи руки.
Коля просовывает руки сквозь прутья.
– Тыльной стороной вверх.
Тот подчиняется. Крупным планом – руки Коли. Руки как руки, ничего подозрительного, разве что грязные.
Держа паузу, майор продолжает в упор смотреть на Николая. В глазах у майора пляшут весёлые искорки. Потом поворачивается к старшему лейтенанту, достаёт из карманов форменного бушлата пару бутылок коньяка и сообщает:
– Прикинь, у меня с полчаса назад сын родился!
Старлей, оживлённо:
– От Раисы?
– Не-а… Ты её не знаешь.
Старлей:
– Опа!
Майор:
– Америка-Европа.
Через плечо, Николаю:
– Вообще-то, обычно мы так не делаем… Ну, уж ладно. Ради праздничка…
Вполголоса ¬– старлею:
– Ну его нафиг… Пусть идёт.
Старлей озабоченно:
– Но ведь тело-то…
– Что тело! Тело как тело. Неопознанное? Ну, и xep с ним. Отпускай этого.
– А с теми тремя?
– Завтра, всё завтра. Отмечать пора…

Смена кадра: Коля спускается с крыльца опорного пункта, останавливается и очумело смотрит вокруг. Камера панорамирует. Оказывается, это другой конец той же площади, напротив – через площадь – супермаркет, сбоку виднеются автобусы, водители которых отдыхают между рейсами. Водителей, впрочем, не видно… кроме одного, совсем невзрачного.
Николай сломя голову бежит к нему, тот, видя подбегающего, аж отшатывается и расплёскивает кофе из крышки термоса, неразборчиво ругается. Коля:
– Слушай, братишка…
Невзрачный приосанивается:
– Евгений Юрьевич меня зовут.
– Евгений Юрьич, помоги, очень нужно…
– Куда ехать?
– Мостик знаешь? Недалеко отсюда, с перильцами такими…
– Понял. Знаю. Денег сколько?
– А сколько надо?
– А сколько есть?
Коля роется в карманах – ничего. Наконец находит те самые (в самом начале утаённые от пэпээсников) пятьсот рублей и протягивает их водиле. Тот морщится, говорит:
– Да ты издеваешься… Ну, так и быть. Садись, пока я добрый.
Шарит в кабине, в результате чего дверь с пассажирской стороны открывается.

Смена кадра. Коля машет отъезжающему автобусу и торопливо спускается с мостика к ручью, буквально ныряя в неподвижно стоящий там молочно-белый, непроницаемый туман.
Крупный план: ноги, бегущие вдоль берега. Вот Коля оступается, падает, поднимается, продолжает бежать, прихрамывая… Кричит:
– Алина!.. Аль!
Безмазово.
Алина как сквозь землю провалилась.

Затемнение.

Действие переносится к детям. Они сидят там же, однако – из рюкзаков уже вытащены тёплые вещи, и из них сооружено подобие некоего ложа, достаточно широкого, чтобы дать место двоим; рюкзаки положены в, судя по всему, изголовье: ясно, это импровизированные подушки. Лена глухо кашляет. Костя, который сидит уже не опираясь на стену, а чисто по-пацански, на корточках, далеко выставив вперёд руки, лежащие поверх колен, недовольно ворчит:
– Ага, ну вот, начинается…
– Что начинается? – отвечает Лена.
– Говорил, стена холодная… Вот, заболела.
– Ну, это мы ещё посмотрим… – Впрочем, девочка явно и сама понимает, что Костя прав.
Костя хмуро роется в одном из рюкзаков, выуживает оттуда какую-то красно-сине-жёлтую пачку.
– На вот, съешь сразу пару.
¬– А запить?
– А запить нечем… и что дальше?.. А ну, ешь!
Она подчиняется. Морщась, жуёт… Лицо проясняется. Комментирует с получившейся кашей во рту.
– Вообще-то, ничего… Нормально… С лимончиком…
Костя не отвечает. Он встаёт и подходит к двери. Задумчиво смотрит наружу. Это явно бессмысленно: мало того, что снаружи уже сумерки, так ещё и всё заполонил туман. Костя возвращается на своё место. Задумчиво произносит:
– Почему же он не вернулся…
Лена:
– Так, если подумать, а зачем! Что ему тут делать? С нами куковать? Если он и вправду живописные места для пленэра ищет, зачем ему в этой коробке задерживаться!
– Что-то я не особо верю в эту историю, про пленэр. Где его этюдник? ДОма? То есть, выходит, он где-то неподалёку живёт? Но ведь мы сто раз в лагере слышали в прошлом году, как он хвастался, какая прекрасная жизнь у них в Хабаловке… В Хабаловке, ясно? А от неё до Островского девяносто километров, я сам знак видел. И что, он СЮДА приехал места искать, чтоб потом за этюдником вернуться – и снова сюда?
– Тогда что он здесь делает?
– Хм… Ты руки его видела?
– А что?
– А то, что они у него трясутся. Всё время. Прямо ходуном ходят, не заметила?
– Не-ет…
– А я заметил.
– Ну, бывает… Головой человек ударился…
– А ты помнишь, когда он ещё у нас кружок вёл в прошлом году, дал однажды задание Иешуа нарисовать?
– Или Воланда, на выбор… Помню, и что?
– А помнишь, как он сегодня отреагировал, когда я про отцовский сценарий упомянул?
– Как?
– Странно, вот как. Будто что-то знает, чего не знаем мы.
– Ну… в принципе, так и есть, наверно: что-то он наверняка знает, чего мы не знаем и ещё не скоро узнаем…
– Я не про то, не придуривайся.
Лена обиженно умолкает. Костя пристально смотрит в огонь.

Смена кадра. Илья Юрьевич (да-да, именно!) входит в тот самый полицейский участок, откуда ещё недавно вышел Коля.
Из участка доносятся возгласы, потом непонятная возня, грохот падающей мебели, ещё несколько воплей, а затем всё стихает.
Показывается И. Ю.; он сгибается под тяжестью тела, перекинутого через плечо.
С этим самым телом он с трудом ковыляет через площадь в направлении единственного автобуса, в котором горит свет…
(Вообще, нужно отметить, эстетика фильмеца выдержана в стиле Луцика/Саморядова с небольшой долей Юрия Быкова и пряной ноткой «Детей чугунных богов»… но это не точно. :-P)
Затемнение алсо.

Смена кадра. Алина. Сквозь туман она бредёт, сама не зная куда. Оскальзывается, с трудом удерживается на ногах, всхлипывает… но продолжает идти. Между тем, в тумане брезжит еле заметный свет – с каждой секундой становящийся всё ярче и отчётливее. Ещё минута, и Алина выходит на некий пятачок, расположенный среди бескрайнего мха, покрытого клюквенными зарослями. На пятачке виднеется бесформенная бетонная громада, сбоку дверной проём (без двери), из которого льётся колеблющийся свет и доносятся голоса. Алина прислушивается и вдруг, забыв про усталость, стремглав бросается к входу в сооружение.
Следующий кадр: она на пороге, видит детей, бросается их обнимать, потом орёт:
– Вы где были, а?!
Костя, смутившись, не находится с ответом, а Лена робко мямлит:
– Так вы ж сами…
– Что «сами»?! – кричит Алина.
– Не приехали! А мы ждали, ждали… А на площади скучно, делать вообще нечего! Вот и пошли в лес, ягод поискать, грибов… всего на полчасика… Потом углубились немножко. Ну, и вот. Заблудились. Стали звонить – не ловит. А тут эта шняга, – она сделала рукой движение вокруг себя, показывая.
Алина, постепенно успокаиваясь, огляделась.
– Холодно-то как… И жутко.
Лена оживлённо возразила:
– Да нет, ничего. Даже уютно. Если в огонь смотреть…

Смена кадра. Бегущий в тумане Коля. Та же фигня, что с Алиной: скользит, падает, чертыхаясь встаёт, бредёт, скользит, падает… Полежав пару сек, поднимается… В общем, «а посуда вперёд и вперёд по полям, по болотам идёт» (с). Ну, не суть важно.
В пространстве прямо по курсу немного проясняется – и сквозь туман показывается световое пятно, которое оказывается луной, полускрытой тучами. Откуда-то доносятся лай, вкрадчивый шёпот камышовых зарослей… а затем и довольно близкое рычание.
И – внезапно – трель соловья.
На глазах у Коли луна преобразуется в некое лицо (не как в фильме Жоржа Мельеса, а в благообразное, с бородкой и усиками, иконописное… ну, как у актёра Бурляева (в молодости)… или скорее как у молодого же Бориса Плотникова)…
Впрочем, Коля, полностью поглощённый процессом перемещения в пространстве, не замечает ничего вокруг – и немного погодя луна возвращается в своё привычное состояние, теперь это вновь всего лишь луна, и только.

Смена кадра: Алина сидит в бетонной «шняге» у костерка вместе с детьми и расспрашивает их о лагерной жизни. Лена – продолжая начатую фразу:
– …А Егор говорит: здесь, мол, летучие мыши никогда не водились, поэтому никаким перепончатым крыльям, тем более гигантским, взяться неоткуда. Это, говорит, ночная бабочка на лампу налетела, тень от неё мелькнула, вам и показалось… Ну, а Гульнара…
Снаружи слышатся шаги, треск веток – и ещё один странный звук: будто по траве ползёт исполинская змея, этакий Великий полоз.
В дверном проёме показываются Илья Юрьич и Евгений Юрьич, которые тащат третьего. Алина с детьми вскакивают с места и в ужасе молчат.
Илья подбородком указывает Евгению на Алину, Лену и Костю, Евгений кивает и идёт к ним, на ходу доставая из кармана широкий скотч.

В это время Николай продолжает бежать по болоту. Он то и дело проваливается по щиколотку, а где и по колено, но не обращает внимания… пока наконец не уходит в трясину уже по пояс.
Коля пытается выбраться, но у него предсказуемо ничего не получается.
Луна светит с неба равнодушно и зло.

Связанные скотчем по рукам и ногам, с залепленными ртами, Алина и дети сидят спинами к центру внутри коряво нацарапанного головнёй по бетону неровного круга. По всей длине окружности нарисованы также различные знаки: то ли каббалистические символы, то ли знаки зодиака, то ли ещё какая-нибудь мистическая хрень. На импровизированном помосте, небрежно собранном из строительного мусора, лежит, судя по всему, Иван Юрьич номер два, он, по всему видать, мёртв. Остальные двое Юрьичей сидят на том самом ложе, что дети соорудили из своей тёплой одежды и точат большущие ножи, типа мачете. И. Ю., обращаясь к Е. Ю., назидательно инструктирует:
– Ты, главное, ни капли не пролей. Уж лучше разрез делай поменьше, но только б не брызнуло… Тогда всё напрасно сразу станет, можно будет даже и не продолжать.
Евгений с серьёзным видом кивает. Вдруг бросает нож и всплёскивает руками:
– Ах ты ж… Слушай, сорян… Короче, кажется, двигатель заглушить забыл. Как мы Серёжу из салона вытащили, так я в кабину-то и не возвращался…
Илья грязно ругается. Крайне раздражённо резюмирует:
– Так что ж ты сидишь! Вперёд, одна нога здесь, другая там…
Евгений торопливо выбегает вон.
Слышен удивлённый возглас и… тишина.

Смена кадра: Николай барахтается – уйдя уже по грудь. Судя по искажённой физиономии, он в ужасе и совершенно обезумел.
Неожиданно из тумана стремительно вырывается некая фигура и, упав на колени, а потом на живот, осторожно подползает к Николаю, одновременно пропихивая вперёд себя белеющую в сумерках доску.
Коля судорожно вцепляется в неё и, перехватывая руками, мало-помалу начинает выбираться.
Крупный план лица спасителя: это тот самый, почти иконописный, лик с чертами молодого Плотникова/Бурляева.

Снова в бетонном склепе: Алина и дети по-прежнему связаны, а Илья Юрьич стоит и прислушивается к происходящему по ту сторону дверного проёма. Наконец он высовывает голову наружу, а немного погодя полностью уходит в туман.
Тишина… Томительная тишина… И вдруг сдавленный крик, который резко обрывается.
Алина и дети переглядываются – насколько это возможно в их положении – и вдруг как по команде начинают вместе дёргаться, извиваться и т. п., проявляя чудеса изобретательности, лишь бы, растянув, расширить витки скотча и, соответственно, ослабить липкую хватку.
Разумеется, у них ничего не получится, и мы это знаем… и видно, что они тоже это знают, однако сейчас это, типа, не важно: главное – хотя бы попытаться (как Макмёрфи в «Над кукушкиным гнездом»).
Туман снаружи постепенно просачивается внутрь, видимость падает… впрочем, не настолько, чтобы не видеть лица матери и её кровиночек – и не иметь возможности дать крупные планы всех троих, одного за другим…

И тут в воздухе (вернее, в густеющей дымке внутри помещения) появляется лицо. Владелец лица, похоже, средних лет – и довольно приятной наружности… если б не брюзгливо-раздражённое выражение, застывшее на этом лице, да ещё невыразимо саркастический прищур усталых глаз. Ни усов, ни бородки, просто этакая гладко выбритая сволочь.
Размер этого лица? Ну-у… я не знаю. Не слишком большое, не слишком маленькое… Думаю, раза в полтора больше ординарной человеческой величины.
В полной тишине (туман скрадывает звуки) некий голос начинает декламировать некое стихотворение – и на этот раз прочитывает его с начала и до конца:

Как жалко… Эти пятна на луне –
как жарко, внятно, ярко на руне,
на завитках состарившейся шерсти
проплешины – что, местью обуян,
огонь мой расширяет по краям:
то знАмения казней и пришествий…

Из эха глубины, как наяву,
я глухо, отрешённо воззову,
смешав судьбой раскинутые карты,
чтоб робко ждать: не канет ли в ответ
на дно с небес сияющий конверт
и… Выбор, из чего проистекал ты?

…Что в зеркале, что в небе – ни лица…
Душа твоя – ни заяц, ни лиса…
И, полон сил, хотя бы каплю крови
стряхнуть ты жаждешь в облачный сугроб,
упала чтобы ягодой во гроб,
в отверстое нутро, ни жеста кроме.

Ну, что теперь? Низвергнут, вечно ниц…
а звёзды глубоко во тьме глазниц –
лишь искорки на тлеющих лучинах,
но всё же агнец! агнец – не урод.
Пускай один и тот же страшный рот
осклаблен на всех ангельских личинах.

Из каждой ямы – шест… и я могу
вскарабкаться и сесть на берегу
(по дну сперва сто вечностей побегав),
но стоит ли, найдя, что век жесток,
на удочку меняя свой шесток –
ловцом очнуться недочеловеков?

Я просто жертва давней той игры…
Ты скажешь, мол, не дальние миры,
но этот – наш… мол, будь как можно ближе ж!
...Мы все хотим как лучше на словах…
Но если я, из бездны той воззвав,
бессильно зарыдаю, ты – услышишь?

Голос стихает, мы слышим торопливые шаги и на пороге возникает Коля…

Титры.

Можно, конечно, и дальше продолжать фантазировать… да только зачем!
Всем ведь и так полегчало, вроде бы =D

14-17 августа 2020 г.


на фото - Макс (где-то под Наро-Фоминском):
читает то, что я написал, и заметно мрачнеет... :-P