Розовые струны и ржавые пятна

Полине казалось, что она построила идеальную крепость. Её стены были из ярости, шпили — из искажённых гитарных риффов, а вместо флага над зубцами реял клочок рыжих волос, выгоревших от неудачной покраски. Внутри этой крепости жила Полина-Панк, с розовыми прядями и черепами на рюкзаке. А глубоко в подземелье, заваленная обломками, томилась Полечка с персиковыми хвостиками и доверчивыми глазами, которая однажды поверила, что золотая обёртка от «Ферреро Роше» — это пропуск во взрослый мир. Но пропуском во взрослый мир оказался подвал, который был спустя несколько часов после шоколадных конфет, шампанского и катания на автомобиле по городу с четырьмя парнями.

Крепость была неприступна. До того дня, пока её боль не стала звучать из каждой второй пары наушников в школе.

Это сделала Света. Не со зла. Света, их барабанщица, человек действия, просто выложила в сеть черновой клип на песню «Карта из плесени». Песню, которую Полина писала, вспоминая узор трещин на бетонной стене того самого подвала. Вспоминая, как её сознание, спасаясь, улетело к пыльной лампочке под потолком и оттуда холодно наблюдало за тем, что происходило внизу.

«Мои границы — трещины в штукатурке,
По ним, как кровь, сочится боль моя .
А в боли той — ржавое затишье
Моя душа, на части разодрана…»

Через три дня у видео было двести тысяч просмотров. Через неделю — каверы от девочек с идеальными бровями и фирменной косметикой, которые пели про «ржавое затишье», томно закатывая глаза. Появились мемы. Хештег #картаизплесени. Её крик, её личный, невыносимый ад превратили в эстетический тренд для сытых, благополучных детей, ищущих острых ощущений.

Полина сидела в своей комнате, той самой крепости, и читала комментарий: «Вау, какая глубина! Девушка, вы гений страдания!» Она почувствовала тошноту. Её главное оружие — творчество, её способ выживания — обратилось против неё, став пародией. Не депрессия накатила следом. Накатила ярость. Белая, чистая, сжигающая ярость.

Она ворвалась на репетицию «Розовых струн» — своего возрожденного проекта, названного в память о наивных мечтах тринадцатилетней Полечки. Вика, её басистка и вечная соперница, уже сидела, настраивая инструмент. Её тёмные волосы были туго стянуты, лицо — каменная маска.
— Ты видела? — выдохнула Полина, не здороваясь.
— Видела, — отозвалась Вика, не глядя. — Поздравляю. Ты стала голосом поколения. Что будем делать, звезда?

Полина была взорваться на эту убийственную иронию.  Но в углу, за ударной установкой, возилась Света. Невысокая, крепкая, в спортивных штанах. Она лишь подняла на Полину спокойный, оценивающий взгляд.
— Играть будем или скандалить? — спросила она ровным голосом. — У меня через два часа тренировка.

Этот её ровный тон, лишённый суеты, всегда действовал на Полину отрезвляюще. Как стакан холодной воды, и  не внутрь, а в лицо. Она схватила гитару.
— Будем играть. Новое. Про то, как боль становится модным аксессуаром.

Она заиграла. Жёстко, рвуще, с хриплым вокалом, в который вкладывала всю свою ярость. Вика подхватила, вплетая в мелодию свой низкий, угрожающий бас, будто подземный толчок. А Света вбивала ритм — неистовый, но чёткий, как пульс в состоянии аффекта. Это была лучшая их песня. И самая страшная.

После репетиции Полина вернулась домой, в свою квартиру, где жила с вечно уставшей матерью и семилетним братом Стёпкой.
Мать молча указала на  бутылку парного молока. Опять от тёти Лиды, соседки снизу. И записка: «Выпей, дочка. На ногах не держишься».

Невыносимая доброта.

Её броня из цинизма и ярости была бессильна против этого. Нельзя было швырнуть стакан об стену — тётя Лида была невинна. Нельзя было выпить с благодарностью — её вырвало бы. Это молоко, это простое, деревенское участие, было страшнее любого злого умысла. Оно напоминало, что где-то ещё существует мир, где девочек жалеют, а не используют. Мир, в который она больше не верила.

Из своей комнаты выскочил Стёпка. Семилетний ураган в пижаме с динозаврами.
— Поля! Поля! Ты пришла! — Он вцепился ей в ногу, не обращая внимания на рваные колготки и чёрный лак на ногтях. — Почитаешь про драконов?
Он смотрел на неё так, будто она не проблемный подросток со скандальной славой, а всемогущее божество. Он её боготворил. И это было вторым ударом молота по стенам её крепости. Его любовь нельзя было оттолкнуть логикой травмы. Она была данностью, как восход солнца.

Ночью её настиг флэшбэк. Не образы, а ощущения. Холодный, шершавый бетон под ладонями. Запах плесени и дешёвого одеколона. Из четверо, а она - одна. Острая, разрывающая боль. Липкая кровь меж бедер. И голос в голове, плоский и окончательный: «Ну и хули? Я теперь взрослая».

А потом — другой флэшбэк. Не прощение, не забвение. Война. Принцип "клин клином вышибается". Она сама нашла одного из четырех, того, с пустыми глазами. И переспала с ним.  Она теперь была  инициатором. Отдалась холодно, расчётливо, опять  наблюдая за собой со стороны. Это не было удовольствием. Это был акт насилия над собственной травмой, попытка вырвать у прошлого власть, переписать сценарий. Она вышла оттуда пустой. Но живой. И поняла, что обладает чудовищной, недюжинной внутренней силой. Силой, которой хватило, чтобы не сломаться, а ожесточиться.

Утром она увидела в соцсети  новость: какой-то модный блогер сделал коллаж — её фото с концерта и кадры из старого, любительского клипа Nirvana. Заголовок: «Новая Кобейн в юбке? Девушка-скандал возрождает дух гранжа!»

Её стошнило прямо в раковину. Курт Кобейн. Её кумир. Тот, кто тоже нёс в себе недетскую боль, стал мегазвездой и не выдержал разрыва между внутренним адом и внешним глянцем. Она видела свою судьбу в этом заголовке, как в кривом зеркале. И это зрелище было невыносимо.

Ярость требовала выхода. Она написала новую песню. «Стакан молока как граната». Про доброту, которая взрывается тишиной. Про брата, чьи объятия жгут, как огонь. Про то, как её «ржавые пятна» продают в магазинах как стильные наклейки.

На следующей репетиции она выложила текст перед Викой и Светой.
— Вот. Будем играть.
Вика прочла, её бледное лицо ничего не выразило. Она лишь кивнула.
— Жёстко. Но честно.
— Ты уверена? — спросила Света, перетягивая пластик на малом барабане. — Это уже не про эстетику. Это прямо в лоб.
— Именно что в лоб, — прошипела Полина. — Хватит уже кормить их моей болью, как попкорном.

Играли они эту песню так, будто хотели разнести репетиционую базу  в щепки. Полина то шептала, то выла и вопила  в микрофон, Вика выбивала из баса тяжёлые, гнетущие ноты, а Света работала за установкой, как метроном апокалипсиса, её лицо было сосредоточено и спокойно.

После, когда Света уже ушла на тренировку, а в комнате повисла звонкая, усталая тишина, Вика не стала собирать в чехол бас и кабель.
— Ты сожжёшь себя этой злостью, — сказала она тихо, глядя в пол.
— Лучше сгореть, чем сгнить, как они хотят, — отрезала Полина.
— Я не про них.

Вика подняла на неё взгляд. Серо-голубые, тяжёлые глаза. В них не было ни жалости, ни вызова. Была усталость. И что-то ещё.
— Ты строишь новую крепость. Из песен. Но в осаде ты всё равно одна.
— А у тебя есть предложение? — Полина не смогла скрыть дрожь в голосе.

Вика молча подошла. Не для объятий. Не для поцелуя. Она просто взяла Полину за руку, надёжно, сильно, как держит гриф своей гитары с толстыми струнами. Её пальцы были холодными, но хватка — железной.
— Фундамент, — сказала Вика, и её голос прозвучал неожиданно тихо. — Гитара рисует стены, бас — решает, где они будут стоять. Ты можешь рушиться. Я тебя выдержу.

Это было не признание в любви. Это было заявление о намерениях. О союзе. О том, что против враждебного мира можно выставить не только ярость, но и верность.

Полина не ответила. Она не могла. В горле стоял ком. Она лишь разжала пальцы, которыми сжимала медиатор до боли, и позволила Вике держать свою руку. Впервые за долгое время чьё-то прикосновение не вызывало в ней паники, а ощущалось не как угроза, а как… опора.

Они стояли так посреди разбросанных проводов и инструментов, пока за окном не стемнело. Крепость не пала. Но в ней появились ворота. И кто-то, кто решил в них войти, не спрашивая разрешения.

А на улице, под окном, Света, вернувшись с тренировки и увидев свет в окне, не стала стучать. Она лишь усмехнулась в темноте, поправила рюкзак и пошла домой, чётко отбивая шаг по асфальту. Ритм, как всегда, был безупречен. Снова  будет репетиция. И они сыграют. Потому что когда есть ритм, всё остальное — вопросы времени и правильных нот.