Колыбельная для великана

Этот лес был моим единственным и самым верным возлюбленным. В ту зиму я не искала встреч с людьми — мне хватало колючего, бодрящего воздуха, пропитанного запахом сосновой коры и влажной хвои, застывшей под ледяной коркой. Щеки быстро начинало щипать, а шарф все время сбивался, набирая в себя холод. В этом зимнем дыхании чувствовалась особая сила — суровая и честная.

Мой лес не просто затих — он погрузился в глубокий, медленный сон. Казалось, он затаил дыхание до самой весны, решив проснуться только тогда, когда первые подснежники пробьют лед и воздух наполнится гулом лесных пчел.

Сейчас же правили тишина и холод. Это была не пустота, а густая, осязаемая тишина долгой северной зимы — такая плотная, что временами начинало звенеть в ушах.

Но иногда лес шевелился во сне. Порыв ветра встряхивал ветки, ссыпал снег с толстых лап, и тогда происходило маленькое, почти неловкое чудо.

Ветер вдруг затягивал свою монотонную песню — не торжественную, а упрямую.
Ледяные ветки сталкивались, рождая тихий, немного хрупкий звон.
Снежная пыль поднималась вверх и на мгновение прятала стволы в белесой дымке, словно лес сам не хотел, чтобы его разглядывали слишком пристально.

Это была его короткая бодрость перед тем, как снова погрузиться в сон. Я стояла среди этого великолепия, переминалась с ноги на ногу, чтобы согреться, вдыхала мороз и ощущала, что мы с лесом делим одну тайну.

Зима — не время умирания. Скорее время глубокого, настоящего сна.

Я знала, что тепло вернется. Но в тот момент не хотелось спешить. Мне было достаточно холодного покоя и тихой, немного упрямой музыки засыпающего мира.