Страницы

Бранштейн никогда не мечтал о славе. Он был человеком теней, его жизнь протекала в полумраке библиотек, среди шелеста старых фолиантов и едва слышного стука клавиатуры. Его страстью была музыка, но не как исполнителя, а как хранителя, как почтительного слуги великого искусства. Он работал в архиве филармонии, и в этом запыленном, но священном месте его и нашел Великий Маэстро — Алесандро Кирхер, легендарный пианист, чьи пальцы могли заставить рояль говорить на всех языках мира.

Маэстро  был известен не только своим гением, но и эксцентричностью. Он отказывался играть по памяти на концертах, предпочитая старинные, испещрённые его пометками, ноты. И ему нужен был тот, кто будет переворачивать страницы с такой же безупречной точностью, с какой сам Маэстро нажимал на клавиши.
Его выбор пал на Бранштейна. "У тебя руки архивариуса,— прогрохотал Маэстро своим низким, как бас-кларнет, голосом. — Ты умеешь обращаться с бумагой. А главное — ты незаметен."

Работа Бранштейна началась задолго до первого концерта. Маэстро заставлял его репетировать переворот. Каждый поворот страницы должен был совпадать с последней нотой предыдущей страницы, которую пианист мог взять левой рукой, или в момент длинной, непрерывной фразы, когда его правая рука оставалась на клавиатуре.
"Слишком рано! Ты ломаешь фразу!"
"Слишком поздно! Я ждал, как попрошайка!"

Это был танец между двумя людьми, но только один из них двигался в свете. Бранштейн изучил не только ноты, но и дыхание Маэстро, его едва заметные кивки, напряжение его плеч. Он научился читать музыку не глазами, а кожей, предчувствуя нужный момент. Самое страшное — это когда требовалось перевернуть страницу во время тремоло в верхнем регистре, когда обе руки Маэстро были заняты и казалось, что он никогда не отпустит клавиш.

Однажды, во время репетиции Маэстро вдруг резко остановился. Тишина повисла в студии.
"Ты боишься!" — прошептал он.
"Да, Маэстро."
"Я боюсь, что моя ошибка разрушит Ваше искусство."

Маэстро рассмеялся, впервые за долгое время. "Твоя задача не разрушить, а поддержать. Представь, что ты — призрак. Невидимая сила, которая держит его за руку, пока он творит. А теперь, сначала."

Концерт.
Зал заполнен до отказа. Свет прожекторов падает на сверкающий рояль и белую гриву Маэстро. Бранштейн, одетый в идеально сидящий черный фрак, занял своё место — на крошечном стульчике по левую руку от пианиста. Он был так близко, что чувствовал жар, исходящий от инструмента, и мог различить каждую морщинку на лице Маэстро.

Первое отделение прошло как в тумане. Пальцы двигались с машинной точностью, но с душой человека. Он скользил взглядом по нотам, его мозг вычислял доли секунды, когда Маэстро смещал вес на левую руку, открывая для переворота пространство размером с игольное ушко.

Но настоящее испытание ждало во втором отделении.

С первых аккордов Бранштейн почувствовал, как музыка обволакивает его. Это была не просто мелодия, это был океан страсти и меланхолии.

Он замер, его рука зависла над страницей. Если он перевернёт сейчас — это будет слишком рано, и Маэстро будет вынужден прервать свою фразу. Если он будет ждать — он опоздает, и пианист будет играть с листа.
Он принял решение за долю секунды. Он не перевернул. Он ждал.

Маэстро, казалось, даже не заметил его бездействия, он играл, закрыв глаза. Но затем, когда левая рука, наконец, ушла от клавиш на долю секунды, чтобы взять низкий бас, Бранштейн совершил идеальный переворот. Нежный, бесшумный, как вздох. Страница легла ровно.
Маэстро открыл глаза, и в их глубине, всего на миг, промелькнула искра признания, не адресованная публике. Это было признание "призраку".

Концерт закончился громовыми аплодисментами. Маэстро встал, кланялся, принимая букеты. Бранштейн оставался сидеть, тенью в черном фраке. Только когда Маэстро повернулся к нему, весь зал увидел скромного человека рядом с гением.

Маэстро положил руку на плечо Бранштейна. Он не сказал ни слова, просто держал руку, пока аплодисменты не стихли. Это был не жест представления, а жест уважения.
Бранштейн покинул зал тем же путем, каким пришел — незаметно. Он вернулся в свой архив, к своим пыльным фолиантам. Он знал, что его история никогда не будет рассказана на первых полосах газет. Он не герой, не виртуоз. Он невидимая тень.

Но каждый раз, когда он слышал музыку Маэстро, он знал: его рука тоже была частью этой магии. Он был тем, кто помог гению говорить, оставаясь при этом в тишине. И это было его собственное, тихое, совершенное искусство.