Первый

Пролог

Чёрное вороньё туч наползает со всех сторон, закрывает и без того серое, холодное небо. Вот-вот хлынет проливной ливень, уже моросило. Дует порывистый, боковой ветер. Выходящую из-за мыса лодку едва не переворачивает, раздутый, точно живот беременной, парус тянет к воде. Звучит брань, такая же отрывистая, короткая, как и ветер. Прибой высокий, крутит лодку как щепку, обдаёт брызгами. Кипит работа – крепкие руки, закалённые тяжёлым трудом, стягивают парус, налегают на вёсла. Берег под боком, извилистый, заросший. Сосны растут прямо на камнях, под стать берегу – такие же изуродованные штормами, кривые.
– Мы опять опоздали! – раздаётся голос из лодки. Зычный, крепкий от молодости. – Как же я теперь посмотрю в глаза Магде? Как объясню, где пропадал?
На груде валунов, привалившись спиной к камню, стоит человек, слушает. Его лицо серое от пыли и подсохшей крови, кажется каменным от крайней усталости. Шлем иссечён, чёрная шкура поверх кольчуги лоснится от грязи. На широком поясе подвешены пустые ножны. Меч касается земли остриём, весь в сколах, затуплен до состояния лома.
– На твой век ещё хватит битв, мальчик, – шепчет он и спускается с камней. Подножие усеивают тела – несколько десятков изрубленных тел. Весь его некогда многочисленный род. Последний из целого племени. Где-то промеж них лежит сын, так и не смог заставить себя подойти ближе, проститься. Лучше так, чтобы сохранить его в памяти целым. Не видеть изуродованное лицо, зияющие раны в груди…
Вокруг россыпи переломанного оружия, тряпьё – всё, чем побрезговали победители. Обломки щитов, наконечники стрел, потерянные копья, обрывки иссеченной кольчуги. Скоро про битву узнают местные мародёры, растащат по кусочкам, в хозяйстве каждая мелочь пригодится. Кузнец выкует из порченого железа плуг и меч, продаст на торгу. Однажды хранитель меча придёт к хозяину плуга и заберёт его жену, урожай и землю. Какая в этом мораль? На чужом несчастье счастья не построишь? Подобное притягивает подобное? Он слишком долго жил, чтобы понять, что никакой морали, высшего смысла нет. Закономерности разве. Меч выкован, чтобы убивать. Плуг – перелопачивать. Сложно ожидать от них чего-то другого.
Битва уже закончилась, но отдельные поединки ещё продолжались. Последние соратники, отчаявшиеся от ужаса разгрома, дорого продавали жизни. До него ещё доносился звон стали, но всё тише-тише. Зачем всё, к чему? Потому что не хотят меняться, жить в новом мире. Люди с такой готовностью расстаются с жизнью, лишь бы только не испытывать самые малые затруднения.
Лодка прошла мимо его камней, опять скрылась за очередным изгибом берега. Спешат воители, горят желанием помериться мечами. Сколько их там? Десять, двенадцать человек? Не слишком ли много для и без того разжиревшего воронья?
Шумит начавшийся дождь, переходя в проливной ливень. Небо оплакивает павших, то, что он сам должен был сделать для своего сына. Быстро холодает, хотя и без того зябко. Он сильнее укутывается в шкуру, прячется под перевитыми между собой сосновыми ветвями. Быстро темнеет, словно уже наступила ночь. Надо бы выбираться отсюда, пока не поздно. Пока не вернулись победители.
Он уходит прочь, углубляясь всё дальше в лес. Его жизнь совершенно закончена. Теперь разве что наброситься на меч, лишь бы… не испытывать затруднений? Только не так, идти до последнего, сражаться, пока ещё есть хоть одна капля крови. С кем?
К вечеру он совершенно продрог, идёт, еле поднимая ноги. Кругом вековой лес и камни. Сколько же тут камней? Словно могильные плиты соседних народов. Каждая – словно законченная жизнь. Останься и один из этих камней может стать его навеки. Замечает свет и, пожимая плечами, идёт на него. Лучше так, чем и впрямь остаться на этом кладбище.


Замечает свет и, пожимая плечами, идёт навстречу. Может, пируют победители, поднимают рога в честь своих вождей. Не убьют, так пленят. Пусть, всё лучше, чем и впрямь остаться на этом кладбище.
На поляне, прикрытой от посторонних глаз ветхим сухостоем, горит костёр. Он увидел старика, греющего руки на пне, палатку и сложенное оружие. Одноручный топор, круглый щит, шлем. В пределах досягаемости, чтобы дотянуться, в случае чего. Ещё трое рядом, ощутимо моложе, возятся с отсыревшим хворостом. Такие же грязные, уставшие и продрогшие, как и он. Вряд ли так выглядят победители.
Он, не таясь, выходит из леса. Идёт нарочито медленно, гулко ступает. Под ногами шелестит прошлогодняя листва, трещат мёртвые, давным-давно упавшие ветки.
Незнакомцы хватаются за оружие. Слишком быстро, слишком отчаянно. Их много – он один. Скольких успеет сразить, прежде чем и его зацепят? Игра до первой ошибки.
Рука старика замирает на полпути к топору.
– Рорик? – шепчет он.
Незнакомцы останавливаются, вглядываются в его лицо, точно пытаясь рассмотреть знакомые черты.
– Но тебя же убили. Я сам видел…
Вечер, длинные тени от деревьев, танцующее пламя и остолбеневшие, боящиеся верить воители. Он тоже замер. Всё, что угодно, лишь погреться у костра, утолить ворочающего в брюхе зверя, выспаться в тепле. Сначала битва, бегство, ливень и долгий переход. Слишком много сразу для одного человека.
Старик странный. Глаза у него настолько светло-серые, что кажутся бельмами, взгляд безумца, пробирающий. Он всё стоит и продолжает шептать. Одно и то же, по кругу.
– Тебя же убили.
Остальные жмутся обратно к костру, не скрывают страха.
– Иди, драуг, обратно куда шёл! – выкрикивает один. Голос труса, срывающийся на хрип.
Драуг – оживший мертвец, гроза живым. Так его ещё не называли. Отец, ухмыляясь, поносил разбойником, мачеха – бездельником, родня – чудаком. Друзья, оставшиеся на тех камнях за спиной, братом. Сын – прозвал камнем. За непоколебимость, холодность, крепость. Драуг. Пожалуй, это ему подходит куда больше.
Старик подходит ближе, берёт за руку.
– Тёплая, – говорит, с некоторой долей удивления. Тащит к костру.
Его товарищи, наконец, успокаиваются. Бранятся.
– Ярл, ты живой, живой! – радуется старик, трясёт его руку. Ярл? Так, кажется, говорила ведьма. Не зря, значит. Его назовут ярлом.
– Выплыл-таки. Я знал, верил, что выживешь.
Ещё раз обнимает, хлопает по спине. Его усаживают у костра, дают миску с рыбьей похлёбкой. Тепло, клонит в сон и жизнь налаживается. Теперь уже и морось не помеха.
– Как же ш ты выплыл? Да. Если бы не ветер, всё бы по-другому могло пойти. Разбились на скалах, постреляли на подходе. Наши-то стояли до последнего… сходились раз за разом. Но их было слишком много, а ты так не появился. Почему ты не появился?
Он молчал, отуманенный похлёбкой и теплом. Его разум уже блуждал в мире грёз, периодически выныривая в прожитый кошмар. Вот родичи закрываются щитами. Сколько же стрел! Всё небо почернело. Сходятся с врагами – соседями по земле. Вчера они гуляли на одной свадьбе, а сегодня уже грызутся как псы. И сын – молодой такой, немного наивный. «Отец, ты меня запомнишь!» – сказал, как напророчил. Да, запомнил. Запомнил, как он исчез под шевелящейся живой массой врагов.
– Сколько осталось… «наших»? – спрашивает он.
Старик растирает себе лоб. Руки у него крепкие, почти красные, с широкими ладонями. Руки хорошего гребца, морехода. А вот глаза странные – кажущиеся слепыми, а возможно такие и есть. Постоянно щурящиеся.
– Десяток, может два. Рассчитывать не на кого, Рорик.
Рассчитывать действительно не на кого.
– На море шторм, – говорит он. Все замирают, вслушиваются в каждое его слово. Они тоже устали, их надежды разбиты. Почему бы не подарить им немного веры? – Значит, команды ещё на берегу, пережидают. У нас два варианта. Прятаться в лесу дальше, пока не передохнем от голода или…
– Или?
– Собрать всех, кого сможем, и ночью отбить корабль.
– Ты сошёл с ума, безумец! Нет, призрак! Умер и нас за собой хочешь утащить. Их там множество. Несчётное количество. Нас тоже было, словно колосьев в поле и что? Мы разбиты!
Старик молниеносно выхватил топор и занёс над головой болтуна.
– Следи с кем говоришь, молокосос! Это тебе не твой пьяный папаша, зачатый по пьяни, а сам ярл! Понимаешь?
Ярл покачал головой.
– Не стоит. Когда мы уведём у спящих корабль, нам понадобятся гребцы.
– Ярл! – воскликнул старик, а затем, после паузы и остальные.
Им тоже хотелось верить.

Засыпает тут же, у костра, не сходя с места. В тяжёлом муторном сне, чёрном и беспросветном. Казалось, только прикрыл глаза и тут же просыпается, рывком, от прикосновения. Над головой высится старик.
– Мы готовы!
Даже такой сон приносит новые силы. Чувствует себя свежим, будто облился водой из колодца. В лагере перемены, ощутимо прибавилось людей. Совершенно чуждые ему, ставшие заодно только волей случая. Тянутся к нему, словно побитые собаки, надеются. Что же, он даст им надежду.
– Выходим прямо сейчас.
– С нами раненые, – замечает один, совсем ещё юноша, от усталости кажущейся старше своих лет. Поражения старят. – Кто-то должен остаться.
Множество раненых. В принципе, в лагере все раненые, даже он сам. Тяжело дышать и в груди болит. Кажется, сломано ребро. Лежат именно, что совсем немощные. Обмотанные тряпками головы, груди, обрубки рук. Кто-то ещё ходит, порывается идти вместе со всеми. Ночью, вслепую, через лес. Самый тяжкий похож на разделанную тушу, ни одного живого места. Тяжело дышит и часто касается ладонью лица. Между пальцев просачиваются кровавые пузыри. Нос скошен набекрень, рот – мешанина лоскутов кожи и кости. Целы только глаза – слезливые.
– Заберём их позже, когда получим корабль.
Большинство соглашается разумности предложения.
Идут почти в полной темноте, едва ли не на ощупь, отчаявшиеся безумцы в ночном лесу. Вокруг камни, провалы и сухостой кустарника. Он ведёт их за собой, как пастух отару, как матёрый волк пробивает через снег дорогу стае. Люди молчат, даже не бранятся, оступаясь.
Далеко за полночь, холод собачий, так что сотрясает тело, пар валит изо рта. Под ногами месиво из грязи и налипшей хвои. Лес шумит ветками, глушит шаги. За скалами ревёт море, ветер сотрясает прибрежные сосны.
На свободных от камней участках догорают костры. Сваленные в груды обломки кораблей, просмоленные брёвна, ухитрившиеся остаться сухими даже в ливень. Россыпь палаток и растянутый парус вместо навеса. Разбросанные по земле чаши и рога, вылаканный досуха бочонок. Победители спят. Дремлющий караульный жмётся к теплу. В стороне от лагеря, вытащенные на берег лодки, кнорры и драккар на приколе. Их силуэты темнеют на фоне моря.
Беззвучными тенями проскальзывают мимо. Небо тёмное, ни звёздочки, лишь вода чуть светится. Рёв прибоя глушил все звуки. В иное время, он, как и победители предпочёл бы отдых. Но сейчас в нём проснулась уверенность, увлекающая за собой. Всё получится.
Его люди занимают драккар. Рорик перерезает удерживающую верёвку. На корме кто-то спит, не расставаясь с кораблём даже ночью.
– Опять ты? – буркает сквозь сон моряк. – Сколько уже раз говорить, я не по этой части!
Он так и не успевает узнать, что это за часть. Моряку перерезают глотки, придерживая рот. Несмотря на осторожность, сильно шумят. Хлюпает кровь, спотыкаются на каждом шагу, через слово бранится старик. Непогода покрывает все просчёты.
Новая команда лезет в воду, отталкивая корабль как можно дальше от берега. В темноте драккар кажется огромным, вытянутый такой, узкий корабль с искажённой от ярости головой дракона. Вспоминает хозяина корабля – местного ярла. На палубе небрежно свалена часть добычи – оставшиеся целыми топоры, мечи, кольчуги, меха с пятнами крови, серебро. Россыпи мелких арабских монеток.
Поднимают вёсла, он тоже садится с боку, людей не хватает. И без того ноющие мышцы напрягаются от чрезмерной нагрузки. Взмах вёслами и корабль приходит в движение. Волны захватывают драккар, кружат. Море ревёт, прибой тащит обратно к берегу, едва не утыкает нос в отмель. От боли он не сдерживает крик. Руки онемели, ладони будто горят.
– Навались как в последний раз! Иначе потонем! – кричит, больше не скрываясь, старик.

 Глава I Прибытие

Корабли устилали поверхность моря – длинные, узкие, под четырёхугольными парусами, с поднятыми вёслами и подвешенными на борта щитами. Два самых больших украшали драконьи головы, красная и чёрная, обе скалящиеся, будто бы желающие поглотить весь мир. Эти корабли – драккары – шли по ветру, почти не прибегая к вёслам, чтобы не сильно отрываться от грузовых лодок. Поодаль, в хвосте, шли ладьи с южанами. Чужаки, с другого берега Восточного моря, и Хаккон, рулевой флагмана, их не жаловал. Искали в чужих водах поживы, а натолкнулись на датчан. Схватились, было, за оружие, но разобрались, успокоились, вроде как присягнули на верность. Хотя кто знает, что у чужаков на уме.
Море капризничало – хмурилось, закрывалось от солнца тучами, перебрасывалось валунами волн. Брызги воды обжигали холодом. Порывы ветра студили, а блеклое, полуприкрытое вуалью облаков, солнце почти не грело. Плыли давно, перебираясь от стоянки к стоянке. Половина команды всю дорогу пролежало мёртвым грузом. Балласт! Только и слышны стоны и бульканье. Слишком много слабаков – подростков, увечных, спившихся или просто старых. В прежние времена таких не допустили бы на корабль даже в шутку. Хорошие воины нарасхват, хороших воинов так просто не заманишь в сомнительный поход на край света. И ярлу – хозяину Хаккона – пришлось набирать всех желающих.
Вдалеке, на востоке, показался лёгкий просвет с дымкой. Острые глаза мальчишки, путающего у моряков под ногами, разглядели берег и даже макушки сосен.
– Земля! – закричал он и тут же ловко уклонился от подзатыльника рулевого.
– Не лезь под руку, малец! – рявкнул Хаккон и, не останавливаясь, прошёл к капитану. Но все уже услышали, гребцы радостно передавили вести. Доплыли, мол.
Капитан немолод, в бороде накопилось немало седых волос и пройдёт ещё немного времени, как она приобретёт старческий перцовый окрас. Волосы его – некогда длинные, русые – обтрепались и выцвели. Лицо узкое, красное и сухое, с глубокими морщинами, придававшими капитану вечно голодный вид. Всегда невозмутимый, каменный. Под стать и глаза – светло-голубые, холодные, повидавшие слишком много и больше такого, о чём не расскажешь в кругу семьи.
– Ярл! – как привык, по старинке, обратился рулевой. – Мальчишка разглядел берег. В этот раз его глаза не лгут. Видите вон ту кромку облаков? Земля! Наш путь почти закончен.
– Хорошо, Хаккон.
Рулевой уже уходил, когда ярл окликнул:
– Я не забыл наш уговор. Ты получишь свой драккар, если не передумаешь. Но, Хаккон, ты нужен мне снова и снова! Вместе мы способны на многое.
Хаккон покачал головой. Променять море на службу? Такого не стоит ни один очаг. В море все викинги равны, как братья из одного волчьего помёта. На берегу же капитан – конунг, грозный владыка, бич христианства. А кто Хаккон? Никто! В тоже время их многое роднило, столько прошли вместе, где только не побывали, чего не свершили. Устья рек Северной Германии, болота Фризии, многолюдные города Франконии… Но время шло, Рорик старел, обзавёлся семьёй, богатствами и многочисленными врагами в придачу. Он уже не мог, как встарь искать славы в море.
У Хаккона – ничего! Да, за время странствий, он приобрёл немало, но всё и промотал, проел, оставил на поминках павших. Так и не завёл семьи, жил от похода до похода. Со временем ко всему привыкаешь и боишься только перемен. Ярл снова стал конунгом! Хаккон сразу же попросил расчёта, он уже знал, что будет. Рорик умел завоёвывать, но не удерживать. Земли утекали от него, как песок сквозь пальцы. Так уже было: ярл почти десять лет правил болотами Фризии, но его всё равно вышибли. Местные ненавидели чужаков, а император всячески провоцировал подданных вассала. И вот опять, Рорик, не понимая своего места, снова зарится на землю.
Ветер крепчал, скрипел мачтой, хлопал прямоугольным, сшитым из полос, белым парусом. Хорошо, что попутный, грести меньше, да и берег близко, недолго осталось. Всё равно расслабляться рано – наскочишь на мель, проломишь днище об камни, закружит в водовороте. Берег чужой, злой, мало ли что затаилось в тех соснах? Дикари ли, жадные до человеческого мяса, ведьмы какие, чужие далёкие боги…
Хаккон ненавидел землю, чувствуя себя уязвимым без деревянной палубы под ногами. Команда, конечно, иного мнения. Уже затянула песню о тёплом приюте, чаше и женских ласках. Команда ищет развлечений, а ему нравилось просто ходить по морю и чувствовать свободу от всех.
Моряк вздохнул и вернулся к рулю. Ему всегда казалось, что он слишком много думает.

Ведьмы всегда лгут. Рорик понял это, когда узнал о смерти старшего сына. Франки – заманили его отряд в засаду и вырезали всех подчистую. Бранд всегда был необуздан. Отцовская сила так и переполняла юношу. Глядя на него, Рорик почти поверил предсказанию, будто его род покроет землю.
Это случилось давно, тогда ещё молодой, не старше Бранда, Рорик собирался в поход на саксов. Жертвы были принесены, боги напоены кровью и тут товарищ надоумил его обратиться к гадателям. Соратники нередко прибегали к помощи ведьм, чтобы попросить себе за удачу.
За чертой поселения в небольшой полуземлянке жила старая ведьма. Он спустился, распахнул незапертую дверь. Снизу пахнуло гарью и салом. У небольшого очага, сложенного из необтёсанных камней, сидела ведьма – немолодая женщина с чёрным от золы лицом и длинными нечёсаными лохмами.
– Ярл, – прошипела она. – Я знала, что ты придёшь.
Рорик поднял факел. Пламя слизнуло нависшую над головой паутину.
– Ты, верно, меня с кем-то спутала, – усмехнулся юноша.
Золотые браслеты поблёскивали на золотых руках ведьмы.
– Духи никогда не ошибаются.
Рот у гадалки полуоткрытый, щербатый, с жёлтыми, кривыми зубами. Она хищно улыбнулась и приблизилась. Волосы ведьмы зашевелились, и Рорик едва удержался, чтобы не отпрянуть. Между слипшихся колтунов мелькнул раздвоенный язычок. Змея! В волосах! Обвилась кольцами и лениво шевелила своей треугольной головой.
– Дай свою руку.
От ведьмы несло потом и мочой. Кожа грязная, морщинистая, свисает, а пальцы тонкие с чёрными окрашенными ногтями.
– Обычно духам требуется кровь. Но сейчас и так видно. Ярл! Нет, в ярлах тебе будет тесно. Духи видят – на камне не высекут твоего имени, но люди запомнят его навеки. Отец окажется младше тебя, зато дети покроют землю, словно трава расползутся от заката до рассвета.
Наконец, ведьма отпустила руку. Рюрик понял, что гадание закончилось. Он стащил с пальца кольцо и кинул ведьме под ноги. Невелика потеря, как пришло, так и ушло.
– А делать-то что надо?
Глупый вопрос и ведьма не ответила, будто внезапно потеряла слух, стояла не шелохнувшись. Рорик было потянулся, чтобы встряхнуть её за плечо, но тут поднялась змея, вытянула жало. Он отдёрнул руку и пошёл прочь. У двери его нагнал крик:
– Убивай носителей креста!
Оглянулся – и снова тишина, будто померещилось.
Теперь Рорик понимал – ведьмы всегда лгут. Что предсказания? Ложные надежды, иллюзии из всполохов пламени, отражение собственного разума. Любой каприз за ваши средства. Поход оказался неудачным, саксы убили ярла и их ватага распалась. Уцелевшие соратники разбрелись кто куда. Рорик нанялся телохранителем, поучаствовал в паре разбоев. Однажды горстка отчаявшихся изгоев выбрала его своим предводителем. Набег, другой... Кто-то спьяну обозвал его ярлом. Так и повелось – ярл Рорик. Он уже почти поверил в предсказание. Превзошёл отца – рядового, ничем непримечательного бонда-датчанина. В ярлах ему будет тесно. Точно сказано. Хотелось земли, чтобы осесть всерьёз и надолго, чтобы дети ползли как побеги. Но хорошей мало, вся занята чужими народами – сплошь христианами. Он не жалел их крови.
А вот с побегами вышла неувязка. Дети умирают часто. На одного взрослого по два-три умерших в младенчестве. Мало ли причин – голод, война, болезни. Бранд погиб, а с ним пресеклась и линия Рорика.
– Может, ещё не пришло время, – решил ярл.
Жизнь продолжалась: неспешные зимы на родине, летние походы в Германию и жаркие схватки. Он не любил попусту лить кровь соратников, люди это ценили. Империя же большая, всю границу не прикроешь. Ударил – отступил, снова ударил. Игра на нервах. Сам император, глава Запада, говорят, признал его силу и подарил Фризию, чтобы пришельцы служили щитом от собственных соплеменников. Он этого, правда, не помнил, но что люди говорят, то и правда.
Теперь его интересовала родная Дания. Зыбкие права, неустойчивое положение. Влез, в общем, как медведь на пасеку, дров наломал. С друзьями рассорился, зря только людишек подрастерял. Враги же набирали силу, и беда пришла, откуда не ждали. Фризы восстали и вышибли чужаков. Кто-то предал, переметнулся… Император прислал письмо, сочащееся неприкрытым злорадством. Мои, мол, соболезнования, но народ вернулся под власть креста и ваша служба, получается, окончена.
Рорик не забывал обид. С императором он тоже когда-нибудь расквитается. Но сначала семья, он ведь бездетный, не мальчик – сорок лет и без земли. Правду говорят, ведьмам верить нельзя.
И ярл с верными людьми стал скитаться от одного двора к другому, предлагая услуги. В пути он нашёл себе достойную пару и вдруг получил приглашение на службу в Альдейгьюборге. Дальняя такая земля, спорная, щедро политая кровью. Через купцов и колонистов до словен, нынешних держателей города, дошли слухи о его силе и подвешенном положении. Предложили место – чтобы судил, значит, и охранял торговлю. Колебался Рорик недолго. Не высекут в камне – значит, умрёт на чужбине. Всё лучше, чем питаться с чужого стола.
Ведьмам верить нельзя, но что делать, если так хочется. И сейчас, сидя на корме драккара, ярл Рорик надеялся, что наконец-то нашёл свою обещанную землю.

Хельги часто вспоминал свою семью. Жили они в длинном доме, вокруг был палисад из кольев в человеческий рост, рядом маленькая пристань с рыбацкими лодками. На берегу сушились сети, между каменистым берегом и горами чернели полоски пахоты. Хвойный лес переходил в дальние снежные шапки. Трулли работали на свежем воздухе, дети собирали принесённый морем плавняк. Отец всегда серьёзен, вдумчив, первый в работе. Братья – бойкие, шумные – то подерутся, то помирятся. Старший такой же, как отец, серьёзный, будущий хозяин, ему не до игр. Хельги самый младший, а это значит, что ему никогда не стать господином. Можно, конечно, остаться, заняться хозяйством, жениться и надеяться, что братья умрут раньше, не оставив наследника. Даже помочь в этом. Или уйти на службу к конунгу до самой смерти носить за ним горшок.
Нет, не для Хельги. Слишком много он слышал о морском народе – удальцах, разбойничающих в море. Отважные воительницы, подражающие валькириям Одина, младшие безземельные сыновья, изгои, опасные безумцы, в мирное время живущие в стороне от людей... Плавильный котёл. Отец их не жаловал, но и не препятствовал, чтобы не множить врагов. Как-то Хельги заявил, что примкнёт к викингам, едва вырастет. Это был первый раз, когда отец поднял на него руку. Огрел так, что искры из глаз посыпались, обругал безродной собакой. Знаменитые герои, о которых у очага баяли сказки, вызывали у него гнев. Отец улыбался викингам при встрече, торговал, заискивал, но при этом осуждал, может, ненавидел.
– Твои викинги это обычные убийцы, которые грабят таких же, как и мы людей на другой стороне моря.
И всё-таки Хельги не поменял своего решения. Тем более что мир шёл навстречу желанию. Однажды в их отдалённый дом пожаловали именитые гости. Сам прославленный ярл Рорик с друзьями и соратниками. Брат пошутил, что с такими людьми можно было бы завоевать половину Англии или одну норвежскую крепость.
Отец посмотрел на гостей и открыл ворота, положившись на честность ярла. Случись что, сопротивляться бессмысленно, силы не те. Но ярл пожаловал не для войны. На сходке бондов один из его соглядатаев приметил дочь хозяина, а Рорик как раз только закончил с трауром. Прежняя жена его будто бы утонула с детьми в Северном море. Отца убедили согласиться и свадьбу сыграли немедленно. Рорик души не чаял в новой жене.
– За каждого ребёнка я буду дарить тебе по городу, – поклялся пьяный жених и дал отмашку нести их на ложе.
Так Хельги породнился со знаменитым морским пиратом. Язвой христианства, как его прозывали на Западе. Сестра родила мальчика, теперь ему около пяти. Вместе с матерью он плывёт на соседнем драккаре. Его тошнит от качки, и он истошно орёт по ночам. Возможно, поэтому Рорик сейчас на другом корабле.
Хочешь чего добиться в обществе – будь за своего. Поэтому Хельги крутился в среде простых воителей. Всегда на подхвате, внимательный к деталям, сообразительный. Кто знает, может быть, когда он вырастет и расправит крылья, эти самые люди выберут его предводителем? Но о таких вещах лучше помалкивать, отец уже научил раньше времени не выдавать замыслов.

Среди команды флагмана сильнее всего выделяется подросток – совсем ещё мальчик с несколько смешным от своей серьёзности лицом. Он невысок даже по меркам своего возраста, чуть выше пояса моряка. Светловолосый, как и его земляки, с высоким лбом, который он забавно морщит, задумываясь.
– Хельги! Не путайся под ногами! – рявкает рулевой – суровый, чудаковатый старик. Остальная команда к мальчишке уже привыкла и не гонит, когда он вертится среди гребцов и прислушивается к чужим беседам.
Других детей на корабле нет. Не потому что запрещено, моряки частенько пристраивают своих потомков в рейд. Чтобы, значит, за ум взялись, настоящую жизнь увидели. Открытое море, сильный ветер с боковой качкой здорово из головы дурь выбивает. Но сейчас не до детей, идти далеко, опасно. Зачем зря рисковать? Да и команда подобралась из бездетных – молодёжи, бродяг, стариков, скрывающихся от общин преступников. Кто ещё решится пойти так далеко, в холодные дикие земли?
Хельги слушает море, смотрит на медленно перекатывающие волны, вспоминает, как оказался здесь.
Тот день ничем не выделялся из череды будней. Разве что осенью – ранней, золотой, приятно тёплой. Жили они в длинном доме, окружённом палисадом из кольев в человеческий рост, рядом расположилась маленькая пристань с рыбацкими лодками. На каменистом берегу сушились сети, до самых предгорий тянулась пузырящаяся буграми пашня. Трулли, работающие на свежем воздухе. Его сёстры, босоногие, несмотря на запрет матери, собирающие плавняк, выброшенный прибоем. Старшие братья – оба коренастые, в отца, крепкие с упрямым выражением лица. Потомственные бонды, породу не скроешь. Только очень упрямый и выносливый человек сможет возделать пашню на этих камнях. Но Хельги не такой. Он младший, а это значит, что ему никогда не стать бондом. Будет при родне вечным дядей столоваться, семейным братьям прислуживать. Единственная возможность вырваться – уйти к ярлу на службу, до самой смерти носить за ним горшок, а потом тоже самое приемнику. К ярлам и без него множество желающих, сложно пробиться. Детям воинов, конечно, легче. Их же с детства учат, как правильно меч держать. Отец на этот счёт особо не позаботился. Показал пару приёмов копьём, лук подарил, а дальше, мол, жизнь научит, да и зачем оно тебе? Останься при хозяйстве, лишние руки завсегда пригодятся. Удачно женись и надейся, что братья умрут раньше, не оставив наследников. Может, даже помочь им умереть.
– Обед! – с порога кричит мать.
Семья собирается за столом. Во главе стола отец, серьёзный, наполовину седой, краснолицый. Мать – круглолицая, с широкими скулами, говорят, родом откуда-то с юга Восточного моря. Братья со своими грубоватыми манерами, будто вырезанные из камня, такие они неловкие и тяжеловесные. И, наконец, сёстры – одна на выданье, а вторая пигалица ещё, тростинка. Будет матери в утешение, когда старшие разбредутся по миру. Трулли садятся в конце стола, семья по-отечески относилась к слугам. Пища самая простая – хлеб, рыба, овощи.
– Был, значит, вчера на сходе, хотел про землю узнать для наших пострелов, – начинает отец, имея в виду давнюю тяжбу по поводу наследства.
Семья уехала в город, а его, Хельги, оставили присматривать за хозяйством и матерью. В доме, мол, должен остаться хоть один мужчина. А сами развлекались, слушали сплетни, смотрели на городских девушек и, наверное, пили. Как-то он тоже был в городе, видел огромную гавань с множеством кораблей, целый лес мачт, а ещё нестерпимо пахло рыбой и смолой. Вокруг шумели толпы народа.
– Зря время потратил. Все разговоры только о конунге. Хрёрик какой-то там загостился у нашего ярла.
– Это тот, что кольца метает? – вмешивается Хельги. Он не упускал ни одной байки, которые гости рассказывали у очага. В одной из них датский конунг Хрёрик утопил связку золотых колец, пытаясь перекинуть её на соседний корабль.
– Может быть. Только враки это всё, нищий он, раз по чужим дворам столуется. Откуда у него бы взялось столько колец?
– Не знаю, не знаю, – замечает старший брат, почёсывая подрастающую бородку. – Корабль у него что надо и людей множество.
– Да вор он! Викинг! Позор!
Сердце Хельги замирало при слове «викинги». Ещё бы не замирать, это же братство бесстрашных воителей, мореходов и купцов в одном лице, ходящее за море в неведомые земли и возвращающееся в шелках и золоте. И все их боялись, а красивые женщины выстраивались в очередь, чтобы отдаться. Кое-кто из викингов задерживался у отца на ночлег, и Хельги отлично помнил, как заглядываясь на чужих мужчин, вздыхала мать.
– Когда-нибудь я тоже уйду в викинги! – выпаливает Хельги. И тут же получает подзатыльник от отца, так что голова мотнулась. Мать ойкает, но не вмешивается.
– Безродная собака! Ишь, чего удумал! В викинги он уйдёт. Да твои викинги это обычные убийцы, которые грабят таких же, как мы работяг, но только на другой стороне моря. Уезжают полуголые, нищие. Возвращаются – с золотыми от колец руками. Ходят потом, пьянствуют, задираются, наших женщин портят. Такого же для себя счастья хочешь?
А ведь при встречах заискивал, бил по рукам, обмениваясь. И всё время, оказывается, тихо их ненавидел.
Остаток обеда проходит в молчании и лишь мать особенно громко гремела чашками, переставляя посуду. А Хельги, морща лоб, всё думал, что викинги – это его единственный выход.
Под вечер на единственной дороге в город показывается облачко пыли. Семья выстраивается у дома, пытаясь разглядеть незваных гостей. Отец нарочито медленно достаёт ножны с мечом, доставшимся ему по наследству и ни разу не опробованным в деле. Хельги замечает лошадей – низкорослых животных с косматыми гривами и распушёнными хвостами. Два, три, четыре всадника. Следом, пешим строем идёт целая армия – десятки мужчин в серых от пыли накидках.
Ворота закрыты. Каждый семейный получает оружие и даже трулли. Даже раб не захочет умереть просто так, тем более, хозяева не самые худшие.
Гостей можно рассмотреть получше. Идут без знамён, сильно растянувшейся колонной, при оружии. Впереди бок о бок едут всадники. В ярких накидках, шлемах, при мечах. Лошади идут шагом, приноравливаясь к пешцам.
– Один всадник от ярла. Знаю его, всегда по левую руку сидит, – говорит отец, не отрывая руки от ножен
Наконец, незнакомцы останавливаются под стенами. Хельги пытается сосчитать гостей, но сбивается на сорока. Все всадники, кроме посланника ярла, старики. Два совсем древних, непонятно в чём жизнь держится, с морщинистой как древесная кора кожей. И третий – ужасно старый, лет сорока, не меньше, с сединой в волосах и бородке. Лицо у него узкое и оттого кажущееся вытянутым, светлая полоска старого шрама на щеке. Под накидкой звякает кольцами кольчуга с крепким на вид нагрудником.
– Ну, здравствуй, хозяин! – начинает старик. – Так и будешь нас держать на пороге? А как же ваше хвалёное северное гостеприимство?
Люди смеются. Отец сжимает зубы, узнавая гостя.
– Это сам Хрёрик! – шепчутся братья.
– Даю честное слово, что не причиню тебе вреда. Со мной человек ярла, он подтвердит.
Хельги видит побелевшие костяшки отца на рукояти меча, выступившие капли пота на висках.
– Мой дом – ваш дом, – неохотно произносит отец.
Трулли открывают ворота и орава гостей с шумом и гиканьем вваливается во двор.
– С такой армией можно завоевать половину Англии, – шутит брат. – Или одну норвежскую крепость.
Старики проходят в дом, рассаживаются у огня.
– Не буду ходить кругами, – заявляет Хрёрик. – Приглянулась мне твоя дочь. Как увидел, с первого взгляда.
Мариса краснеет как дура. Вся в румянце, потупилась, сама скромная добродетель. Хельги в сомнениях. С одной стороны, отдавать сестру за старика как-то неправильно, с другой – викинг в семье, да не из простых, поможет ему исполнить задуманное.
Отец долго раздумывает, прикрываясь необходимостью осушить рог. Хрёрик ждёт, не отрывая глаз от Марисы.
– Ну, а ты сама как считаешь? – наконец, произносит отец. – Пойдёшь за викинга?
Мариса улыбается.
Свадьбу играют тут же, без особой подготовки. Конунг великодушно прощает малое приданное невесты и дарит тестю меч в подарок. Хорошая франкская работа с переделанной на местный манер рукоятью.
– Сам я уже давно вдовец, – говорит жених. – Моя семья давно погибла. Говорят, утонула в Северном море.
Он обнимает Марису, держит цепко, словно коршун добычу. Его взгляд подозрителен и, пожалуй, жесток. Отец чаще помалкивает. Рассматривает подаренный зятем меч, щупает серебро.
– Чем дальше займётесь?
– Подамся на восток. Там, говорят, такое дело начинается…
За столом подвыпившие гости вспоминают байки про своего предводителя. Про то, как он угнал корабль из-под носа врагов. Что якшался с восточными ярлами, и они предложили стать их конунгом. И то, что христиане прозывают Хрёрика язвой. Жених не обращает внимания на восхваления. Смотрит, не отрываясь, на невесту.
– За каждого ребёнка я буду дарить тебе по городу, – клянётся насмерть пьяный жених и даёт отмашку нести их на ложе.
Теперь Хельги стоит на корабле, направляющимся в эту самую восточную землю. Сначала отец не смог уберечь дочери, теперь не удержал и младшего. Подаренный меч висит в ножнах на поясе. Сестра с малолетним ребёнком на другом корабле. Племянника тошнит от качки, и он истошно орёт по ночам. Возможно, поэтому Рорик сейчас на другом корабле. Хельги вглядывается в лица простых моряков, слушает их речь. Кто знает, может быть, когда он вырастет и расправит крылья, эти самые люди выберут его предводителем? Но о таких вещах лучше помалкивать, отец научил его раньше времени не выдавать замыслов.

– Плывут! – крикнули со двора.
Гостомысл тяжело поднялся с лавки, черпнул воды из кадки, отпил и аккуратно поставил обратно. Кряжистый, с длинной коричневой бородой и густыми бровями, медленный в движениях и речах, он выглядел старше своего возраста. Но на самом деле ему не было и сорока. Возраст требовался для большего авторитета среди старейшин.
– Хозяин, плывут! – поскреблись в дверь.
– Слышу-слышу. Ишь разорался! – беззлобно буркнул старейшина и вышел.
Солнце подбиралось к середине неба, было тепло и даже немного жарко, хотя в тени ещё холодило и редкий, но порывистый ветер ещё напоминал о прошедшей зиме. Мужики бездельничали, поджидая хозяина. Он с неудовольствием заметил заброшенную работу.
– Ну что замерли, ротозеи? Мне за вас одному, что ли отдуваться?
Без ропота мужики возвращались к работе. Хозяин строг, но справедлив и рабов почём зря не мучил, не то, что иные.
– Дары-то несите и этот, как его, хлеб с солью! Народ кликайте, весь что есть. И чтоб в лучшей одёжке, пусть знают наших, не к лапотникам приехали!
У причалов собиралась толпа – мужики, женщины, дети... Стояли, галдели почём зря, ворон считали. Воинов раз-два и обчёлся, не врагов же ждут – друзей, союзников. На Ладоге всего хватает, а порядка нет. Слишком уж много появилось владык, продохнуть негде. Там старейшина, тут, тот – вроде как важная шишка, а этот, получается, и вовсе князь. И у каждого свой порядок, обычай, задумки. В общем, раздор по любому поводу получается. То косари из разных сёл на меже встретятся и до смертоубийства дойдёт, то кто девицу умыкнёт без уговору и кровная месть потом тянется… Раб, опять же, перебежит на другую сторону и что теперь, по какому праву возвращать? И раньше ведь как-то справлялись, судили по старинке, а потом людей стало больше, да всё разных, с причудами. Одни чуть что – за оружие хватаются. У других – выкуп. Третьи признают только поединок. Да и дел невпроворот, таких, что одним родом не решить. Где дороги надо бы мостить, где разбойников извести, в общем, появилась нужда в таком старейшине, чтобы над всеми другими стоял. Да только кого выбрать, чтобы без обид обошлось, без возвеличивания одного рода над другими? И вот свои варяги донесли об одном князе с войском великим, что сможет, приди беда, оборонить, и закон общий вершить. В общем, собрались Набольшие и порешили – пригласить того князя, чтобы правил Ладогой и окрестной землёй.
Всю гавань усеяли корабли – белые, красные, жёлто-серые листочки парусов. От воды тянуло холодом, ветер легонько трепал паруса.
– А это кто? Вот те – дальние.
– Вроде как наши. Но с западной стороны моря.
– Ишь, сколько их привалило. Ртов-то голодных.
Ярл сошёл первым. Чувствовалось, что он сильно устал с дороги, но на его лице это не отражалось. Если что оно и выражало, так это холодную внимательность. Глаза по-хозяйски рассматривали город и его обитателей.
– Добро пожаловать, гости дорогие! – пробасил Гостомысл. Не настоящее имя – прозвище за связи с иноземцами. Всё его влияние было получено благодаря торговле с варягами. За пределами Ладоги и прибрежных торгов он почти не имел влияния.
Девицы протянули дары, преломили с варягами хлеб. Внешне пустой, но важный ритуал. На того с кем разделил еду уже не нападёшь.
– Ну, чего зря время терять, – поторопил Гостомысл и дал знак людям. – Пройдём со мной, а об остальном позаботятся мои люди.
– Я прибыл так быстро, как только смог, – заявил Рорик. – Хоть сборы и заняли немало времени.
Они шли рядом, и ни один из них не уступал другому в росте. Правда, Гостомысл был более рыхл и мягок. Ещё бы – в конце концов, он всю жизнь занимался торговлей, а не войной.
– Мы бесконечно рады за вашу помощь. Дела обстоят не так радужно, как прежде, до вторжения. Ну, может вы слышали про тот налёт. Ладогу сожгли, и наши дома ещё пахнут свежим деревом. Финны и кое-какие из наших родичей перестали уважать порядок. А что творится на южных путях и вовсе нечего говорить, чтобы не расстраиваться.
Рорик поморщился. Ну, как же – Земля и без подвоха.
– Посмотрим, что можно сделать, – сказал он. – По крайней мере, пока можно не ожидать впадений от моих родичей. Все наши слышали о походе.
Гостомысл кивнул и показал на дверь своего терема.
– Милости просим! Располагайтесь пока у меня, а там и вам чего-нибудь придумаем.
Пропустив гостя, он чуть усмехнулся в бороду. Уж теперь-то Гостомысл воспарит над остальными. Ярл у него в руках и будет делать только то, что нужно.

Хаккон в последний раз посмотрел на ярла и, не выдержав, ещё раз обнял приятеля. Выцветшие глаза старика блестели от слёз.
– Ярл! – только и хватило сил, он опять замолчал. Хаккон не представлял, насколько будет тяжело уходить после стольких лет службы.
– Я всё понимаю, – успокоил Рорик. На мгновение его холодное лицо чуть смягчилось. – Может быть когда-нибудь…
Хаккон вздохнул:
– Если вам когда-нибудь потребуется помощь, только дайте весточку. Я приду.
Он вернулся к драккару – теперь уже своему собственному, на котором можно сколотить состояние. А вместо этого корабль едва не остался гнить в далёком, никому не нужном краю. Команда – частью бывшая, частью из тех, кому новая земля сразу пришлась не по праву, заняла места.
– Не забывайте про Фризию! – крикнул Хаккон с палубы. Драккар медленно отходил от пристани. – Я обязательно приду!
Капитал прикусил губу и сел на лавку.
– За что вы его так любите? – спросил один из гребцов. Это был достаточно рослый и сильный мужчина, чтобы не бояться задавать неуместные вопросы. – Другие считают его слишком отчуждённым.
Хаккон улыбнулся.
– Видимо, ты слишком молод, чтобы знать. Рорик – не просто конунг и верный друг. Он – избранный! Боги даровали ему вторую жизнь.
– Это как?
– Да я лично видел, как Рорика убили на рейде. Наша ладья перевернулась и он скрылся под водой. Выплыл только я. И ярл, как оказалось. На стоянке он подошёл ко мне – сухой, целый и невредимый, будто бы и не было тех ран. Боги! Его же истыкали стрелами! Ярл? – спросил я. Он кивнул. Морской змей выплюнул его обратно!
– Сухой и невредимый? – нахмурился гребец. – И что было потом?
– Мы собрали людей, сколько могли и ушли в Норвегию. Фризия отпала, а в Дании оставались только враги. Кто-то помогал нам по старой памяти и доброй славе, а кто-то из страха.
– И много людей знает про… возвращение?
– Только я один, – сказал Хаккон и повторил. – Только я один.
Драккар стремительно набирал скорость, оставляя Альдейгьюборг позади.

Глава II Ладога

Большую часть времени Хельги шнырял среди взрослых, приглядываясь и запоминая необходимое. Как следует говорить, на кого обратить внимание, а кем можно пренебречь. Обычно таким вещам учит отец или старшие в семье, но из родни на чужбине у него осталась только сестра. Мариса редко покидала двор Гостомысла, местные её не интересовали. В отличие от сестры, Хельги стремился освоиться и выучить язык. В Альдейгьюборге хватало наречий – финских ли, славянских, порой звучала и родная, привычная речь.
Двор Гостомысла несколько преобразился. Ощутимо прибавилось мусора, который неизбежно возникает при подселении полусотни жильцов. Большей частью, новосёлы полулежали в тени и чесали языками. Как хорошо сейчас во фьордах, и кто больше любил, и даже почём нынче сельдь во Фризии. Скукота! Вот почему на тренировки, особенно, сильных бойцов обращали такое внимание. Даже местные отвлекались от своих нелёгких дел и сбегались поглазеть. В отдалении, верхом на ограде, наблюдали окрестные мальчишки.
Рулав – северный герой, массивный получеловек-полубык, с обнажённым торсом сходился против Злого. Злой ростом пониже, с узким заострённым лицом и прищуренными глазами. Юркий такой, в кожаной куртке. Обычно он целый день сидел в стороне от соратников, оживая к вечернему питию.
– Не, куда ему против Рулава, кишка тонка, – пробасил один из зевак.
Хельги в такие дела не лезет, его дело простое – запоминать. В прошлом бою Злой раскидал сразу двоих. Схватил за грудки и давай валять. Откуда столько силищи в тощем теле?
Работали с топором и щитом. Рулав потянулся, разведя огромные, крепкие руки. Злой нервно дёрнулся и нанёс первый быстрый удар. Ещё!
Рулав принял один на щит, от второго уклонился. Так же быстро, как и его юркий соперник, сделал ответный удар. Мимо! Злой скользнул в сторону. Сам сгорбленный, на согнутых ногах, отчего разница в росте казалась ещё сильнее.
Сильный боковой погас в щите Рулава. Великан покачнулся, под крики зевак. Хельги увидел, как перекосилось и без того свирепое лицо Рулава. Харкнул под ноги.
– Сука!
Злой молча кружил вокруг соперника. Казалось, будто его ноги парили, не касаясь земли, и сам он почти невесомый.
Ещё серия ударов. Великан принял на многострадальный щит и без того густо покрытый зарубинами, атаковал сам. Один из выпадов поймал Злого. Тот вынужден был отпрыгнуть, и вышел из круга.
Зрители разразились криками. Рулав ухмыльнулся, поднял топор в знак победы. Злой пожал плечами и вернулся на своё привычное место.
Упражнения Хельги интереса не вызывали от слова вообще. Обычные тренировки скорее походили на избиение. Взрослый детина, хмельной от безделья, выходил против подростка. Мощный удар – и младший уже на спине, барахтается как черепашка. Вот и сейчас, старшие лениво болтали и смотрели куда угодно, только не на утоптанное поле.
– А, за добавкой пришёл? Ничего, сейчас уползёшь.
Правую руку Хельги оттягивал щит. Круглый, прочный и безмерно тяжёлый. В другой – топор. Длинное топорище и маленький треугольник стали.
Асмуд, один из старших, улыбаясь, толкает своего побратима в круг. С ним не знаком, кажется, швед из новоприбывших.
– Секач, – скалится противник. Передних зубов не хватает.
Они начинают кружиться. «Бой – это тот же танец, главное, следить за ногами», – вспоминает Хельги.
Вот Хельги и следил. Но Секач не собирался танцевать. Он вдруг резко приблизился, отчего Хельги даже онемел и коротко ударил краем щита. Раз! Два! Подросток отшатнулся и опустил руки. Три! Щит плашмя ударил в голову.
Очнулся он уже на земле. Над головой, ухмыляясь, стоял Асмуд.
– А ты точно из наших? Спроси у конунга, может, ему требуется ключник?
Следующие бойцы выходят в круг. Каждый день одно и тоже. Хельги выходит и получает добавку, от которой легко остаться калекой. Из своего угла Злой равнодушно смотрит на избиение шурина конунга. У него нет друзей, его ничего не интересует. Он пьёт.

Чтобы не отставать, Хельги занимался с детьми лавочников только уже на деревянных мечах. Они носились по окраине, дрались и веселились, как могли. Но друзей рано или поздно созывали родители и у каждого находились дела. Тогда Хельги оставался один и возвращался на двор Гостомысла.
Сестра нянчилась с племянником, другие вопросы её не занимали. Иногда она с кислым лицом показывалась во дворе, щурясь от солнца.
– Ну и что мы здесь делаем? – один и тот же вопрос в пустоту.
Мариса ожидала иного – собственного длинного дома, очага, множества труллей и богатой утвари. Вместо этого семья Рорика оказалась в роли вечных гостей, на птичьих правах, получается. Конунга занимала стройка, а не семья. Он искал работных людей на рубку и обработку леса, возведение валов. Удивительно, но Альдейгьюборг до сих пор не имел собственных стен!
Хельги побывал на стройке, дела шли вяло, и делать там было нечего. Конунг только собирал знающих людей и больше размышлял. Местные бесплатно работать не хотели, а он и не настаивал, собираясь платить из собственного кармана. Гостомысл кормил обещаниями и сам просил о помощи. Того припугнуть, этого рассудить. Рорик провёл пару разбирательств – сидел с важных видом в окружении воинов, выслушивал речи спорщиков, будто бы понимал хоть слово. Гостомысл переводил и намекал в чью пользу надо решить дело. Такой суд устраивал далеко не всех.
Совсем один в чужом городе. Хорошо, хоть друзей себе нашёл, вернее, они его нашли. Прижали ко двору, не отступить, разве через забор перемахнуть. В спину, царапая частокол когтями, оглушительно лаяла собака.
Мальчишек было слишком много, десяток, не меньше, да ещё и двое постарше, выше на целую голову. Им бы уже, что ли, ровесников себе подобрать…
Что-то сказали, явно недоброе – лица местных хмурые, искажённые.
– Я не понимаю.
Так просто не отвяжешься, придётся драться. Жаль, что не захватил нож. Вот и закончилось, получается, путешествие.
Лица мальчишек прояснились. Старшие разошлись. Опять что-то повторили. Плохо не знать чужого языка, и на будущее Хельги поклялся выучить его как можно скорее. Ну, или в следующий раз брать с собой нож.
– Варяг? – только и понял он. Прозвище норманнов. Кивнул.
Хельги похлопали по спине, пожали руки. Мир. Рорика ещё боялись, ещё любили.
Его поманили за собой. Хельги пожал плечами, всё равно делать нечего. Общая игра оказалась простой – товарищи палкой отбивали туго связанный ком из тряпья. Не самое полезное времяпровождение.
«Когда-нибудь я научу вас нормальным играм», – подумал Хельги. Он не любил пустых забав, но лучшей возможности выучить язык просто не существовало.

– Сколько мы уже здесь? – спросил Рулав.
Асмуд лениво почесал голову. Он полулежал на завалинке, жмурясь от солнышка. Сегодня выдался один из последних тёплых денечков, и он собирался насладиться им сполна.
– Месяц. Или два. Или три. Какая разница?
Рулав дёрнул щекой:
– И никакого дела.
Рулав был лысый, красный, с блестящей от пота головой, весь в рубцах с почти матовыми краями. Плечи широкие, необъятные, зато шея короткая и толстая. Руки мускулистые, все в завитках защитных узоров и рун.
– Бездельничать мы смогли бы и дома. У тебя там, кстати, девка осталась. Как её звали?
– Магда, – равнодушно ответил Асмуд. – Напоследок поговорили, и я её отпустил. Что было, то прошло.
Внешне Асмуд походил на древних конунгов Дании. Широкий лоб, чистое лицо, длинные пегие волосы. Но в его чертах нет-нет, да и мелькала дикость такого рода, когда и сам не ожидаешь, что натворишь. Асмуд был любопытен и почти лишён хоть какой-нибудь захудалой морали. Весьма гремучая смесь, особенно, если она заключена в тело далеко не последнего норманна. Подростком он выпотрошил трулля, чтобы посмотреть, что внутри. Отец, конечно, сильно ругался и поколотил. Асмуд обещал, что приведёт взамен десять рабов и слово сдержал в первом же походе. Некоторое время он скитался по южному берегу моря, где в стычках с местными неплохо освоил славянское наречие. Это здорово облегчало поиски добра, потому что соратники знали только два предложения «где серебро?» и «где меха?». Богатств, правда, он так и не нажил, поэтому при первой же возможности примкнул к Рорику. Прославленный конунг, гроза морей, ныне нуждался в людях и набирал всех – изгоев, чужаков, освобождённых рабов, стариков. К сожалению, Рорик приплыл на восток непонятно зачем и богатство не предвиделось. Соратники просто ели и спали, ожидая материалы. Будущее не радовало, конунг задумал строительство крепости и намеревался привлечь своих воинов, раз уж рук и добровольцев не хватало.
Стоящего дела по-прежнему не было. Пару раз конунг брал небольшой отряд на разведку ближайших селищ, и они договаривались. Рорик, мол, придёт на помощь, а местные лапотники будут обязаны помогать зерном. С последним в Ладоге из-за приезда гостей наблюдалась проблема. Конунгу пришлось ограничить рацион.
– Парни недовольны, – продолжил Рулав. – Да и мне не по нутру. Столько добычи, а попробуй хоть кого тронь. Эх!
Асмуд ухмыльнулся:
– Добычи говоришь? Нищета сплошная. Всё, что можно до нас ограбили. Добыча осталась в верховьях.
Он подталкивал собеседника к напрашивающемуся выводу и Рулав вдруг решил, что его самого осенила идея:
– А что если мы… и пара десятков верных ребят сами поищем себе добычи?
Асмуд улыбнулся.
– Но только так, чтобы на нас никто не подумал. Ссорится с Рориком себе дороже.

Рорик с трудом скрывал раздражение. Дела в Альдейгьюборге обстояли, мягко скажем, неважно. Он пришёл сюда как владетель, а оказался мальчиком на побегушках. Ни крепости, ни двора, ни достойного содержания. Одни жалобы и новые трудности. Гостомысл плакался о разбойниках и сложностях пути, соратники маялись бездельем и требовали добычи, у горожан каждый день новая беда. Варяги там обидели, свои обжулили. А он, Рорик, смотрел и молчал. Пока молчал.
Строительство крепости Гостомысл одобрил, но с условием обнести стенами весь город, а не один только мыс – самую сильную точку. Вода с трёх сторон, не подобраться, плюс ещё вал. На такую крепость конунга местные богачи выделять средства не хотели. Мол, или всех защищать – или никого. Были и другие трудности.
– Что это? – Гостомысл указал на крест. Крест Рорик получил в качестве символы веры и носил как талисман. Когда-то он крестился ради подарков – новой одежды и шерстяного одеяла. Сами верования его не занимали, пророчеств хватало.
– Амулет, – буркнул конунг.
– Выбросьте, – мягко, но настойчиво попросил Гостомысл. Старейшина пустился в туманные объяснения, плохо понятые из-за слабых религиозных познаний конунга. Кажется, местные не терпели западного бога. Что же, ещё одна уступка.
Рорик стащил крест и кинул под ноги. Слуга хозяина подобрал и выбросил в печь. Теперь уже пришла очередь требовать Рорику. Он посмотрел в глаза старейшине.
– Мне нужны люди на рубку леса. Если крепость не будет построена, то первое же впадение… У вас уже есть опыт отстраивать заново. Времени у нас немного, может, уже и вовсе вышло.
Гостомысл задумался. Молчал он долго.
– Свободных рук нет.
– Пусть будут несвободные. Мне нужны все трулли Альдейгьюборга.
– Это можно.
На климат жаловаться пока не приходилось, но сквозняков и ветра хватало. От поймы реки тянуло сыростью, а сын ещё и простудился в дороге. Хворая, он орал на весь дом. Замученная жена уже не сдерживала слёзы в присутствии мужа. Бедная Мариса!
– Не жилец, – шепталась челядь.
Рорик всё слышал и сильнее стискивал зубы. Ведьма обещала побеги. Ведьма только не объяснила, от какой именно женщины. Что же – на всё воля богов. Возможно, что мойры приберегли для него подарок к старости. Пустые мысли.
Его всё равно поглощала печаль, от которой он стремился избавиться делами.

Вернулся конунг поздно вечером, дом будто вымер – ни звука, только всхлипы из тёмных углов.
– Он умер, – безразличным голосом сказала Мариса. Лицо её было вымученным, сухим, под глазами из-за недосыпа выступила синева.
Ребёнок лежал закутанным в белое полотенце. Вот и все побеги.
Рорик поцеловал жену.
– После моей смерти всё достанется твоему брату, – сказал он. У него плохо выходили утешения. – Ты не останешься одна.
Мариса дёрнулась. Рорику показалось, что она хотела выкрикнуть: останется «всё»? Что конкретно входит в это всё? У нас ничего нет, мы здесь чужаки. После твоей смерти нас просто вышибут.
Но сказала она совсем другое, потому что либо он её плохо знал, либо она просто сдержалась:
– Где мой брат? Я не видела его с утра.
– Я отправил Хельги наблюдать за строительством. Мне кажется, что он слишком много общается с местными детьми. Пора бы уже заняться делом.
Мариса кивнула. Бледная кожа, сухие ломкие волосы – словно солома. Горе старит.
– У нас ещё всё будет, – прошептал Рорик и погладил её руку.
Мариса ничего не ответила. В доме по-прежнему было тихо.

Хочешь жить – умей вертеться. Это нехитрое правило Гостомысл уяснил с малых лет. Он ведь не был наследником, так, третьим в линии сельского старейшины, кнеза, зато славился бойкостью. Знал, кого следовало, дружил с правильными людьми, имел к языкам талант. Придёт от чуди посланец, остальные родичи сидят, кое-как на пальцах объясняются. Красные от злости, ничего понять не могут. А Гостомысл тут как тут – и объяснит, и выгоду найдёт, и новых друзей обнаружит. С чудью-то что хорошо? Нет нужды ссориться. Славян интересовала земля, тех – охота. Вот и жили, получается, душа в душу, не пересекаясь. А Гостомысл окрестную чудь ещё и в нужное русло направил. Чего, спрашивается, у чуди столько шкурок зря пропадает? Не лучше ли их обменять на хлеб и перепродать за море? За железо, серебро? В общем, когда отец занемог, в наследники он определил именно младшего, и каждый в роду его поддержал.
Но что может одно село? Что если их всех объединить, как встарь? Выйдет больше зерна, шкур, железа. Там где железо, есть и оружие. Приплывут враги какие, так ничего им не достанется, сами за проход заплатят. Ладога – место хорошее, ключ от реки, без её разрешения никто не выйдет, не спустится.
Вот Гостомысл и старался, где уговором, лаской, а где и запугивал. Да только тяжела оказалась эта ноша, и сил у него не хватило, чтобы каждого кнеза вразумить. У тех же песня не меняется – наши предки жили порознь, никому не кланяясь, и нам велели.
А потом снова пришли варяги, но не чтобы ограбить, а навсегда, на поселение. Пожгли, округу взбаламутили. Сидели в Ладоге, пока запасы не кончились. Ни славяне, ни чудь им бы зимой снега не дали. А потому ушли, оставив после себя курганы… Да только Гостомысл в обиде всё равно не остался. Вызнал о другом, западном мире, ну, и приторговывал потихоньку, в обход от других. Тайное всегда становится явным. Посему его так и невзлюбили потом, главным кнезом не выбрали. Слишком уж хитрый, коварный. Гостомысл, конечно, от идеи править не отказался, а исподволь, внушая другим свои мысли, предложил найти общего правителя в других землях. Чужак, мол, всем выгоден, ни один род не останется в обиде, не усилится в ущерб остальным, беспристрастен будет. А умрёт, как состарится – другого найдут. Людей, как говорится, незаменимых нет. Но независимо от личности вождя, богатеть должен был Гостомысл и его наследники. А богатство и власть, как известно, всегда идут рука об руку.
С утра дел невпроворот. Следи, чтоб работники чего не учудили – украли как обычно или растратили. Народ – дело такое, по отдельности все хороши, а как вместе соберутся, так обязательно нажрутся и на подвиги.
Во дворе уже поджидала делегация от купцом Ладоги.
– Батюшка, – начал один из них. И сам не молод, а всё отцом, старшим над собой признал. Вырос Гостомысл, перешагнул через своих, всё ему нипочём! – Не откажи, прими в дар!
Шкатулку поднёс – искусную такую коробочку с монетами – арабским серебром. Чтобы, значит, не забыл про них, когда время придёт.
– Ну, давайте, раз уж принесли, – буркнул Гостомысл, сдерживая радость. Но жена всё испортила, вышла, всплеснула руками. Целое состояние же! Переплавить на украшения какие – в целом свете ни у кого таких не будет!
– Пройдёмте в дом, сядем, перекусим. Чего стоять, в ногах правды нет.
Купцы проходили в терем. Хитрые, умные, стоящие над предрассудками древности, пренебрегающие традициями. Не сидят, как родовитые главы по своих посёлкам, не тратят зря силы на вражду. Нет – ищут нового дела, заводят связи, торговли хотят и богатств.
– Где деньги, там и власть, – прошептал Гостомысл.

Вся детская ватага собралась на пустынном берегу Ладоги, сгрудилась вокруг предводителя. Найдёныш – сын воя с заставы – притащил отцовский лук. Изогнутый, с многослойной основой, крепкой кожаной тетивой.
– Это, брат, не ваши игрушечки, – ухмыльнулся Найдёныш. Типичный мальчишка, лоботряс. Светлые волосы, курносый нос, россыпь веснушек и серые глаза. В ватаге он слыл вроде как за главного заправилу.
Хельги повертел свой небольшой полудетский лук. Простая изогнутая палка орешника, стрелы без острия. Только кур стрелять.
Найдёныш поднял отцовский лук, с силой натянул тетиву. Долго целился и, наконец, выстрелил. Стрела пронеслась мимо мишени и скрылась в роще деревьев.
– Ушла, – обронил кто-то. – Такую и не поймаешь.
Дети любили похвалиться удалью. Стреляли из лука и собирали стрелы на излёте.
– Я-то поймаю, ты – никогда! – ухмыльнулся Найдёныш. – На что хош спорим. Струсили? Олг! А, на нож давай!
Хельги не любил, когда его называли трусом. Вызвался стрелять.
Ребята отошли на сотню шагов от Найдёныша.
– Давай! – крикнул спорщик и махнул рукой.
Новый лук поразил мощностью. Хельги пришлось приложить всю силу, чтобы натянуть его до самого плеча. Куда там простым северным лукам!
Тетива сорвалась, ободрав большой палец. Стрела метнулась в небо, а затем, достигнув предела, камнем спикировала к земле. Найдёныш вскинул руки… Вроде поймал и от силы удара завалился на спину. Хельги проиграл нож. Добротный клинок, с потемневшей от времени деревянной рукоятью, гладкой и тёплой. Память о суровом отце и шумных братьях, их маленькой усадьбе на морском берегу…
Мальчишки кинулись к победителю. Кричали на бегу, нахваливали. А он, торжествуя, лежал в траве.
Хельги, понурив голову, побрёл следом. Только пройдя половину расстояния, он заподозрил неладное. Больше не было криков. Тишина. Он заметил широко раскрытые глаза ребят. Все смотрели на него!
Найдёныш действительно поймал стрелу. Горлом.

Пока старшие договаривались с местным кнезом, простые воины разбрелись по селению. Немного позже к ним присоединился и Асмуд.
– Как там? – спросили его.
– А, – махнул он. – Болтовня сплошная.
И отошёл к частоколу, подмечая его устройство и общую ветхость. Надолго, впрочем, Асмуда не хватило, и он вернулся к своим людям. Кто спал, кто, хвалясь, переругивался с местными удальцами. Злой и здесь расположился отдельно от остальных.
– Эй, вы, железные головы! – раздался старушечий голос. – Купите девочку!
К ним подошла бабушка, с серьёзным, требовательным лицом, потемневшим от времени и загара. Сильнее всего бросались в глаза её медные цепи, позвякивающие при резких движениях. Вцепившись в плечо, бабушка волокла девочку лет десяти. Волосы девочки светлые, распущенные, но грязные, и в репейнике. Глаза пустые, покорные, словно старой, высосанной до последней капли молока, коровы. Платье серое, в прорехах.
– Ну, смотри-смотри, железная голова! – прошамкала старуха, растянув рот в хитрой улыбке. Зубы редкие такие, тёмные. – Хороша девчонка! Вот, сам проверь!
Она приподняла подол платьица ребёнка.
– Пощупай, если не веришь! Дева! Через пару лет завидной невестой будет.
Асмуд взял девчонку за подбородок, повертел.
– Чего молчишь? Немая что ли? Нет, ведьма, ты мне порченый товар не подсунешь, хочу других посмотреть.
Бабушка дёрнула девчонку за ухо, отчего та заверещала.
– Да говорит, она, говорит! Оробела просто. Ну, бери девчонку, дёшево отдам! Говорю же, завидной невестой, как мать станет. Мать-то её – первая лядь на… Бери, железная голова, не пожалеешь! Хош, можешь прямо здесь опробовать!
Асмуд скривился.
– Отсталая она. Других подавай!
– Ах, отсталая! – разозлилась бабушка и махнула пальцами почти у самого его носа. – Я бы тебе показала, отсталую! Пойдём, Побирушка! Отсталая, слышал бы твой отец… ох, и пролилась бы кровушка!
Бабушка ушла, а Побирушка осталась играть во дворе. Соседство с чужеземцами её нисколько не смущало. Увидела щенка, погналась за ним, пока не упала рядом со Злым.
– Говорю же, дурочка она, – объяснил Асмуд. – Самоубийца.
Послышались тяжёлые шаги в сенях общего дома, хлопнула дверь. Старшие возвращались с переговоров.
– Пойдём, порадуем конунга! – услышал Асмуд. – Наша земля! Всё теперь наше.
– Уходим! – распорядился.
Каково же было его удивление, когда Асмуд обнаружил, что Побирушка собралась с ними. Вместе со Злым! Он улыбаясь, гладил её грязные, неухоженные волосы.
– Эй! Выкуп давай! Люди, смотрите что делается! Родимое дитя средь бела дня уводят!
Она вцепилась в девочку, потянула к себе, разорвав рукав. Злой поднял, примериваясь, топор. Со всех сторон набегали местные. Кто-то не поленился вернуться за дротиками. Асмуд ухмылялся, подзуживая своих на драку. Мол, варягов больше, разметают. Но Рулав, бывший в походе за старшего, всё испортил.
– Не дури! – рявкнул он. – Отдай эту…
Злой потемнел от гнева, наклонил голову. Вот-вот впадёт бешенство. Тогда всё – убить можно, остановить нет. И вдруг, когда казалось, что кровь обязательно прольётся, оттолкнул старуху, загородив ребёнка.
– На! – буркнул он. Первые свои слова за полгода. Кинул топор ей под ноги. – Выкуп!
Рулав дал отмашку уходить. Пятясь, чтобы не получить копьё в спину, варяги возвращались на ладью. Недовольными остались обе стороны.
– Вор! – доносился истошный вопль старухи. – Будь ты проклят, железная голова!
Но и свои посмеивались:
– Эх ты, такого доброго топора лишился!

Бабы из дворни Гостомысла быстро привели Побирушку в порядок. Отмыли от грязи, расчесали, приодели в обновки. Оказалось, что она красивая, русоволосая девочка, пусть и немного сутулая, боязливая от частых побоев. Теперь уже никто бы не назвал её прежним именем.
– Бера, – прошептал Злой, погладил её головку. Пушистую, нежную, пахнущую цветами.
Вечером он как всегда ушёл пьянствовать. Конунг пригласил всех на праздник, отмечая ряды (договоры) с поселениями по Волхву. Очередная земля приращённая к Альдейгьюборгу.
– Уйду я, – обронил уже потяжелевший Злой. – Хватит с меня такой жизни. Плотничать стану, как отец…
Он надолго умолк, да его уже и не слушали. Пели песни, спорили про завтрашнюю погоду, затянувшуюся стройка, цену куля ржи по весне. А Злой, бесконечно одинокий даже в общей суете, бормотал сам себе:
– Пожгли их всех, один я ускользнул. Двери, гады подпёрли, маслом облили и подожгли…
– Злой! Беда! – кто-то толкнул его под руку. Злой поднял голову. Хельги, подросток из ближнего круга конунга, тряс его за плечо. – С девчонкой твоей беда!
Вместе выбежали во двор. Злой услышал крик Беры, доносившийся из толпы полупьяных зевак. Хмель вышибло из головы. Сжав кулаки, Злой ворвался в самую гущу.
Секач, собрат по оружию, колено придавил извивающуюся на земле девочку. Новенькое её платьице было разорвано. Обернулась – увидел её глаза, мокрые от слёз.
– Ой, да ладно. Один разочек только, на пол шишечки. Тебе жалко что ли? Своему жалко?
Злой замер.
– Ты не мешай, а я заплачу, не волнуйся, – продолжил Секач. – Потом обратно заберёшь, мне чужого не…
Злой выхватил нож, резко шагнул и ударил товарища в шею. Одного раза хватило. Секач, удалой рубака конунга, пал ничком и больше не встал.
Бера кинулась на руки, рыдая, шептала всякие глупости:
– Это я виновата, прогони меня! Правильно, бабка била. Одни от меня несчастья. Беды притягиваю. Батьку из-за меня медведь задрал, мать утопла. Обманули тебя, подкинули…
Он не слушал, пялясь на мертвеца. Прохудившийся мешок с костями. И это всё? Всё, что осталось от человека?
Судили тут же. Толпа поволокла убийцу к конунгу. Рорик поискал глазами Асмуда.
– У погибшего есть родня?
– Нет, конунг.
– Особые пожелания?
Асмуд покачал головой.
– Я приму любое ваше решение.
Рорик повернулся к Злому.
– Ты убил собрата из-за вещи. Единственное наказание…
Конунг замолчал, уставившись на невольную виновницу убийства. Сердце кольнуло, оно ещё помнило смерть сына. Может быть, поэтому он позволил себе слабость.
–…это смерть, но принимая во внимание отсутствие родственников и желающих мстить, остаток своей подлой жизни ты проведёшь в изгнании. До рассвета ты должен покинуть Альдейгьюборг, иначе сами боги не смогут поручиться за твою жизнь.

Лето прошло в хлопотах. По плану Рорика главная крепость должна была расположиться в Альдельгьюборге или Ладоге, если на местном наречии, но сторожевые заставы обустраивались и в других пунктах, например, в местечке, запирающем выходы в Ильмень. Строительство в Ладоге подходило к концу. Вопреки желаниям Гостомысла, весь город стенами не обнесли, только мыс. И дело было даже не в дороговизне. Время! Рорик понимал, что никто не даст ему времени укрепиться перед возможными вторжениями. Его северная родина давно пришла в движение. От хаотичных, пробных набегов норманны перешли к целенаправленным завоеваниям. И земли славян были ничуть не хуже других.
Конунг лично следил за строительством, отдавая указания в случае необходимости. Временами появлялся сам Гостомысл или другие племенные вожди. Один из них, ещё незнакомый конунгу, пристально разглядывал Рорика. Высокий, крепкий мужчина с серьёзным и, пожалуй, угрюмым выражением лица. Некоторое время они мерились взглядами.
– Кто этот... человек? – помолчав, спросил Рорик. Ему больше хотелось сказать – надутый сукин сын.
– Как же, это наш воевода, Вадимир.
Вадимир с явной неприязнью смотрел на работающих труллей и норманнов. Наконец, он подошёл к конунгу. Взгляд его не сулил ничего хорошего.
– Надо было вас раньше познакомить, – добавил Гостомысл. – Но у воеводы были какие-то семейные дела на востоке.
– Что вы о нём знаете? – спросил Рорик.
– Храбрый, сильный человек. Достаточно популярный, чтобы вести за собой воев и слишком бедный для большего. Когда к нам пришли свеи, Вадимир сделал немало полезного. Многие и сейчас считают его героем. Но среди ладожан, скажем, он не слишком популярен.
Вадимир возвышался над конунгом, далеко не самым маленьким мужчиной среди норманнов.
– Рорик! – пророкотал он. – Вы могли бы и попросить совета. Мы тут и без вас как-то справлялись.
Гостомысл поспешил разрядить обстановку.
– Крепость ничего не будет нам стоить.
Рорик молчал и спокойно рассматривал воеводу. Это ледяная отстранённость несколько успокоила Вадимира. Но хмурое выражение так и не сошло с его лица.
– Просто помните, что и мы здесь не лыком шиты.
Воевода развернулся и ушёл быстрым шагом, не дождавшись ответа. За ним двинулись и несколько мужчин из сопровождения. Богатые, все при мечах.
А кругом звонко стучали топоры, летела щепа. Лихо, под песню, рабы натаскивали землю на вал, вбивали колья частокола. Уже можно было разглядеть будущие очертания крепости.
"Это будет крепкое, хорошее место, чтобы пересидеть опасность», – подумал Рорик.

Корабли первыми разглядели мальчишки. Гурьба, слонявшаяся у реки, заметила паруса. Длинные изогнутые носы, узкие бока, длинные ряды вёсел – без сомнения, это были варяги. Да и кому ещё заплывать в такую даль? Хельги побежал в крепость предупредить старших.
– Плывут! – издали закричал он.
Крепость обросла валами, ровным частоколом брёвен и сторожевыми, приземистыми башнями. Спокойная, уверенная в себе мощь, пока ещё обманчивая из-за незаконченных работ.
– Варяги плывут!
Караульщики запалили сигнальный костёр. Повалил густой чёрный дым. Знак беды. Все, кто мог, прибывали на защиту стен. Остальные – женщины, старики, дети, рабы – должны были спрятаться.
Дети следили за рекой, спустились ниже по течению, чтобы не упустить высадки. Но корабль оказался только один. Он быстро, не смотря на течение, приближался к городской пристани. Теперь уже можно было разглядеть шлемы и торчащие из-под них волосы цвета соломы. Норманны.
Хорошее оружие, внезапность впадений и личная храбрость делала норманнов опасными противниками. Конечно, вопреки пьяной похвальбе саг, они не превосходили местных в физической силе, но обладали преимуществом в опыте ратного боя. Да и качество оружия у них было лучше.
Варяги Рорика приготовились к схватке. Часть охраняла стены, прикрывая отход в случае неудачи, остальные выстроились в центре. Ровная линия щитов, кольчуги и куртки. Порядки славян – разношёрстные, вооружённые кто чем – богачи с мечами и топорами, беднота с копьями и дротиками – рассыпались вдоль берега. Старики и женщины, вопреки запрету конунга, столпились за спинами защитников, подбадривая окриками.
Предводитель чужаков – зрелый мужчина со спокойным выражением лица – сошёл с корабля и, улыбаясь, рассматривал выстроившиеся порядки.
– Однако, – засмеялся он. – Слишком большая честь для меня.
– Кто ты? И зачем пожаловал? – глухо спросил Рулав.
– Я-то? Харальд. Торговец мечами. Прошу разрешения пройти через вашу землю.

Рорик вышел навстречу:
– Оставь своих людей и иди за мной.
Чужаки было зароптали, схватились за оружие, но Харальд поднял руку. И шум живо стих.
– Ну же, друзья мои, чужая земля – чужие правила.
Торговец ушёл вслед за Рориком. Разумеется, их сопровождали телохранители конунга. Он провёл гостя в крепость, в свой недостроенный терем. От крыши был только деревянный каркас, напоминающий китовые рёбра, из убранства – ничего. Пни и обрубки брёвен вместо лавок. Но даже такой, пустой и холодный, это был дом Рорика, его собственное место.
– Садись, если не побрезгуешь, – предложил конунг и махнул принести мёда – хмельного напитка, вроде браги. Слуги наполнили чаши.
Харальд не брезговал.
– Итак, торговец, чего тебе надо?
– Здесь-то? Только прохода. Раньше мы и без спроса ходили, да и Альдейгьюборг вроде как наш был. Да вот разнеслась такая молва, будто здесь объявился сам великий конунг Рорик и землю ту под своё крыло взял.
Харальд улыбаясь, осушил чашу и дал слугам знак повторить.
– Хорошо ты устроился, конунг, и хмель добрый. Мы же тебе не враги и идём вниз, на юг, куда глаза глядят, куда вся вода струится.
– Что же ты станешь делать, если дойдёшь до конца? – спросил Рорик.
– То, зачем плыл – продам мечи.
– Почему бы тебе не продать их прямо здесь?
Харальд долго смотрел в глаза конунга. Холодные, чужие и бесконечно далёкие.
– Людей у тебя, конунг, и так хватает с избытком, слишком легко нам затеряться и в чужой тени усохнуть. Да и место здесь холодное, крайнее, только сильному по плечу. Нас же манит юг, с простором, морем греческим. Не взыщи, великий Рорик! Не в обиду тебе сказано. Не враги мы тебе, но друзья. И как обойдёшься с нами по совести, так разнесём о тебе добрую славу.
Сами боги, решись спуститься на землю, не смогли бы определить, о чём думал конунг. Лицо его – тёмное, непроницаемое для земных страстей – ничего не выражало, кроме груза прожитых лет и безграничной, чужой от своей инаковости мудрости.
– Вы получите необходимое, – решил Рорик. – Кров, припасы и провожатых до границы нашей земли.
– Благодарю тебя, конунг! Прими в дар этот топор. Он сделан из доброй стали и прослужит тебе долго и верно.
Харальд протянул своё оружие. Рорик повертел его в руке, рассмотрел узоры на металле, и положил на колени.
Харальд вернулся к своим людям и общее напряжение спало. И хотя за гостями продолжала следить варяжская стража, ополченцы разбрелись по домам. Норманны спешили поделиться свежими новостями. В Дании шептались о будущем грандиозном походе. Кузнецы, забросив орала, плели кольчуги и ковали мечи. Топоры резко подскочили в цене.
– Почему вы не с ними? Почему на юг?
– Слишком уж тяжела рука детей Рагнара. А мы птицы вольные, летим туда, где тучек меньше.
Жгли огни до полуночи, какая там стража, перепились почти все. Где хмель, там и драки.
–Хорошая у вас стража, – сболтнул один из чужаков. – Быстро заметили, даром, что в сумерках, и войско собрали, десять на одного. Мы-то напасть думали, девок похватать, авось пригодятся в пути, да и торговать легче не с пустыми руками.
В иное время болтуна могли и прирезать, но не сейчас, раз побратались. Простили. Торговля и грабёж завсегда ходят рука об руку.
Поутру гости вернулись на корабль. Конунг отрядил провожатых во главе с Рулавом.
Корабль споро отошёл от причала и, на вёслах, пошёл против течения. Скрипели уключины, вздыхали основательно помятые после ночи гребцы, неспешно болтали.
Рулав наморщил лоб:
– Почему вы так спешите покинуть нашу землю? Конунг к вам милостив, да и ищет к себе хороших воинов. У него с местными большие планы.
Харальд потёр подбородок.
– Как бы сказать… Понимаешь, я уже видел вашего конунга раньше. Даже сражался под его стягом. Давно, правда. Не признал меня ваш конунг. Что же, бывает. Случаются под солнцем странные вещи, да и люди со временем меняются. Истинная правда, всякое случается. Но я ещё ни разу не видел, чтобы шрамы на лице переползали на другую сторону.
Рулав нахмурился.
– Не понимаю.
– Вот и я не понимаю. Почему вы называете Рориком совершенного постороннего человека?

Глава III Разлад

Лагерь спал. Спали строители крепости, утомлённые непосильными работами. Спали трулли и видели сны про сытую жизнь, в которой всегда есть кусок хлеба и мясо по праздникам. Уснула, сморенная посылами, стража. Это была тихая, тихая ночь и даже собаки молчали.
Только тогда у лодок собрались отряды Асмуда и Рулава. Вёсла накрепко обвязали тряпками, чтобы поменьше шуметь, и сами не зажигали огней, доверять свету луны. Норманны деловито занимали места на лодках. Спокойные, завсегда привычные к разбою.
Ладьи отходили от берега, поднимаясь вверх по реке.
– Сколько ты пообещал дозорным? – спросил Асмуд. – Как по мне, надёжней перерезать пару лишних глоток.
Рулав покачал головой.
– Зачем нам проблемы с кровной местью? Хочешь, чтобы на нас ополчилась вся Скандинавия? Нет, горсть серебра и посулы берут даже самые неприступные крепости.
Накануне соратники долго спорили, решая, как быть дальше. Асмуд предлагал разные вещи, одну хуже другой. То зарезать конунга во сне, то вызвать его на поединок. Глупо, наивно, бессмысленно. Ну, убьёшь Рорика, что дальше? Не солоно хлебавши, возвращаться домой?
Гнев выветрился с остатками хмеля, оставив растерянность.
– Может, Харальд и прав. Может, настоящий Рорик не стал бы церемониться с этими толстосумами. Ощипали бы их и жили каждый в собственном дворце. А вместо этого – бесконечная стройка. Я, Асмуд, сын ярла должен рыть ямы! Что он позволяет? Может, конунг и вправе решать за себя, как ему проводить время, но мы – соратники – не его трулли.
– Опасные слова, друг мой, – заметил Рулав, озираясь.
– Мы не его трулли! Он не даёт достойного содержания. Что же мне делать? Сам-то он не бедный, ещё и с толстосумами якшается. Нет, уходить надо, туда, где можно жить, как привык, и говорить, не озираясь. Я уже пошумел с ребятами, нас мало, но все проверены. Прижмут – не побегут. Ты со мной?
Рулав надолго задумался. В его крепкой, устрашающей на вид голове зрел план, как чужими руками прибрать к себе всё дело. И пока Рорик ему был ещё нужен.
– Нет, пока нет. Но и мешать не стану.
Тогда Асмуд предложил объединиться на один налёт. Ограбить пару поселений, а вину свалить на чужаков, вроде Харольда. Всем выгода. Люди озолотятся, а местные, опасаясь налётчиков, быстрее перейдут под власть Рорика. Вот только дальние поселения и защищались лучше. Поэтому, в итоге решили грабить своих.
В тишине корабли подошли к ближайшему поселению. Такому же спящему как Ладога, беззаботному, уверенному в своей защите.
– Тише там, – буркнул Асмуд. Пустое, норманны и так ступали как волки, беззвучно.
Когда-то Асмуд хорошенько разведал это место. Жили здесь в избах, на пригорке, под защитой низенького частокола. Так, одна видимость крепости, лишь коров удержать. Хлипкие ворота на пару ударов. Спящий дозорный под навесом. Услышав шорох, залаяла собака.
Двое перемахнули через частокол, скинули засов с ворот. Теперь уже и остальные налётчики хлынули во двор. Быстрые, решительные, непреклонные. Дозорный так и не узнал, чем его убили.
Теперь уже взвыли все собаки. Дверь ближайшей избы распахнулась. На пороге, возник силуэт мужчины. В руке он держал лучину – тусклую, коптящую чёрным пламенем.
– Вы кто? – щурясь, спросил он. Голос старческий, дребезжащий.

Ближайший налётчик мимоходом ударил его по голове. Тело наполовину ввалилось в дом, растянувшись на пороге. Лучина прокатилась по сырой земле и, зашипев, погасла. Россыпь искорок медленно угасали под ногами.
Теперь уже из домов выскакивали и другие люди. Застигнутые врасплох, полуголые, чаще безоружные. Ещё несколько жертв. Варяги врывались из избы, шарили по вещам.
– Варяги! – раздался истошный бабий крик и тут оборвался, сменился всхлипыванием. Кого-то уже тащили, скрученного, к лодкам.
Асмуд вывел свой отряд к зерновым ямам. Хлеба хватило бы на длительную дорогу на юг и ещё бы осталось для торговли.
– Здесь оно, я видел.
Перед двором старейшины, самой большой, вытянутой постройки посёлка собирались защитники. Почти полуголые воины с копьями и топорами. Двое лучников полезли на крышу. Сам старейшина – коренастый мужик с широкими плечами – успел облачиться в панцирь из выдубленной коровьей шкуры.
– Свет! – рявкнул он.
Вспыхнули факелы. При свете он разглядел немеряное число нападавших и вдруг узнал Рулава.
– Ты! Предатель! Мы же договорились.
Рулав наклонился к Асмуду.
– Этот меня запомнил. Придётся убить их всех.
Старейшина знал чужой язык:
– Бегите! Прячьтесь в лес! Мы их задержим. Стена щитов!
Слишком медленно для норманнов. Да и какие щиты, когда половина с дротиками. Рулав бросился в самую гущу, размахивая топором. Резко уклонился от выпада копьём, перехватил древко свободной рукой и тут же рубанул наотмашь. Ещё одно тело под ногами. Строй славян рассыпался. Ещё бежали, на ходу кидая дротики, и даже припечатали одного из налётчиков, но всё уже было решено. Лучники выпустили несколько стрел, но их было слишком мало, да и ночью не разгуляешься. Через мгновение их число уменьшилось наполовину. Топоры можно было ещё и метать.
– Убивайте! Убивайте! – рычал Рулав, весь липкий и влажный от чужой крови.
Ещё тела, не все успели воспользоваться темнотой. Теперь уже сами налётчики зажигали факелы для охоты на жертв. Кто-то ради шутки подпалил крышу одной из изб. Пламя разгоралось…
– В пути мне пригодятся рабыни, – заметил Асмуд.
– Хорошо, убивайте всех, кроме рабынь.
Теперь уже света было с избытком. Под бабий вой и редкий лязг клинков, треск занявшихся пламенем брёвен проходило разграбление. Зерно уже вынесли, теперь отбирали пленниц. Старых или некрасивых – убивали на месте.
Со всех сторон на старейшину надвигались копья. Его люди давно сбежали или лежали грудами. Множество славян и лишь одно тело норманна. Велика расплата за беззаботность.
– Улыбайтесь! – закричал, ополоумев, старейшина. – На меня смотрят боги!
И, раскрывшись, он ринулся в бой. Шансов у него не было...
Налётчики собирались у реки. Награбленное добро давно погрузили, десяток пленниц сдавленно рыдал на корме. Асмуд возвращался последним. Его лицо кровоточило от глубокой царапины, пересекающей правую щёку.
– Задел таки, стерва! – пояснил он. – Ничего, ещё встретимся в Вальхалле.
– Куда ты теперь? – спросил его Рулав. Он уже успел отмыться в реке от крови.
– Поищу службы у более достойного конунга. А если не найду, так подамся к грекам. Всё лучше, чем ловить здесь мух.

Хельги неожиданно вызвали к конунгу. По дороге он мысленно перебирал все возможные провинности за собой. Мало тренировался со взрослыми, недоглядел за рабами, убегал с заставы, воровал… Наконец, случайно пристрелил местного мальчишку. Повезло ещё, что до мести не дошло, такие люди – на весь век хватит забот. Отец Найдёныша сразу всё понял и молча забрал тело сына и злосчастный лук. Ушёл. А вот старухи шептались, разнесли вести, что на варяжском мальчонке лежит сглаз и общаться с ним, что играть со змеёй. Никогда не знаешь, в какой момент закончится проказа.
Рорик поджидал шурина, сидя в окружении соратников. Все взрослые, серьёзные мужчины, чуть смягчённые хмелем. Завидев его, он поднял голову и поманил рукой.
– Это же ты первый заметил норманнов?
Нет. Первым чужаков заметил Карасик – маленький такой, совсем ещё ребёнок. Увязался тогда за ними, мол, возьмите меня. Ни за что не отвяжешься. А Хельги, утомлённый дневной работой, дремал в стороне. Но кому интересен Карасик? Конунг ждал только одного ответа.
– Да, господин.
На лице Рорика появилась слабая улыбка. «Как же он постарел»! – подумал Хельги.
– Тебе давно пора стать одним из нас, – объявил конунг. – Мужчиной. Воином. Равным. Это тебе!
Он вытянул из-под лавки какой-то длинный предмет и протянул шурину. Этим предметом оказался топор – с наточенным до остроты ножа лезвием, замысловатым узором на стали и крепкой ясеневой рукоятью. Свита узнала подарок Харальда.
– Служи верно!
– Выпей с нами! – раздались голоса вокруг и Хельги получил свою собственную чарку сладковатого напитка. Хмель сразу же ударил в голову.

Чуть позже, когда празднование подходило к концу, конунг поманил героя дня и вышел во двор. Снаружи, за пределами длинного дома, было тихо. На ночном небе светила полная луна, далёкая и неожиданно тёплая. Скрипели сверчки, страстно, отчаянно, как в последний раз – чуяли ближнюю осень. Где-то вдали, может и за рекой, ухала неясыть. Слабый ветерок шелестел кронами, отчего казалось, что деревья шепчутся между собой. Слышали, кто сегодня стал воином? Мы всё видели, мы всё расскажем. И Хельги вдруг испугался, что конунг, мудрый в своей старости, всё это понимает, знает и сейчас разоблачит обманщика.
– Хельги, кроме тебя и Марисы, у меня больше никого нет. Когда я уйду… если уйду. Ты должен пообещать, что любой ценой защитишь свою сестру и её детей. Ты понял?
– Да, господин.
– Поклянись богами! Ты всегда будешь заботиться о сестре и её детях.
Хельги нахмурился. Неужели можно хоть на миг поверить в обратное?
– Клянусь Одином!
– Благодарю тебя, Хельги! Теперь я смогу спать спокойно.
Они молчали, рассматривая небо. Конунг, не отрываясь, смотрел на Луну, а Хельги стоял больше из вежливости, его интересовали только земные дела.
– Завтра ты отправишься в верховья Волхва, под начало Рулава. Кто-то взялся грабить сёла, и я подозреваю, что это один наш общий друг. Мы возведём ещё одну крепость. Отплывёшь завтра с труллями. Следи, чтобы никто не сбежал. Будь жёстким, они это ценят, но не калечь. А сейчас иди, развлекайся! Это твой праздник.
«Рулав, значит, – только и подумал Хельги. К путешествиям он относился положительно. – Сильный боец, у него многому можно поучиться».
Хельги поклонился и вернулся в зал, а конунг остался разглядывать ночное небо. Когда юный воин, пропустив чашу на дорожку, вышел, его уже нигде не было видно.

Первым делом семья конунга переехала в недостроенный дворец. Хорошо, хоть ещё было лето и поэтому можно было не беспокоиться за щели в стенах и просвечивающую крышу. Остановка проще некуда, мебели почти нет, и Мариса крайне нервничала. Встречая мужа, она неизменно начинала с упреков, и договаривались до предложения вернуться.
– Если хочешь, можем вернуться в терем.
Мариса осекалась и снова замыкалась в себе. Терем Гостомысла после смерти ребёнка повергал её в ужас.
– У нас всё будет, – повторял Рорик и гладил расстроенную жену.
Время лечит. Рано или поздно молодость возьмёт своё и Мариса вернётся. Хуже всего было то, что Рорик действительно любил жену и не знал, сможет ли когда-нибудь простить себя. Она ведь была как цветочек – простой полевой цветочек, яркий, приятный в своей юности. А он просто пришёл и сорвал, по праву сильного, потому что мог. Засушил, испортил, загубил.
Жаловались все, не отставал и Гостомысл.
– Строительство почти закончено, – начинал старейшина. – Пора бы уже вернуть собственность хозяевам. Даже мне не хватает рабочих рук, чего говорить о других.
– Сначала они достроят ещё одну крепость. Мы защитились только с севера, пора бы обезопасить Ладогу и с юга.
Старейшина схватился за голову.
– Ещё одна крепость?
Рорик нахмурился, показывая, что разговоров на эту тему не потерпит. Неужели этот прохиндей, мошенник, не понимает, что без надёжных стен их вышибут ещё до конца года? Хотя, лично Гостомыслу-то ничего не угрожает, такому будет хорошо при любом вожде.
Местные бурчали. Пока ещё тихо, про себя, перепив лишнего, но общий посыл стал ясен. Уши конунга слышали многое. Шёпоты, прибаутки, призывы, посланные по приречным посёлкам. Он знал, что пока силён, ему ничего не угрожает. Но так же понимал, что такое положение дел сохранится недолго. На соратников тоже нельзя было положиться.
Хороший воин на вес золота. Но где же его взять? Закон прост – подобное тянется к подобному. У кого люди есть, тому и прибавится, кто один – одним и помрёт. Оставшись без соратников, в изгнании, Рорик набирал всех подряд. Некоторые из них, не стоили и медного горшка.
Первыми расползлись южане. Не найдя в Ладоге добычи, значительная их часть тем же путём вернулась домой. Кое-кто, особенно из молодёжи, осела. Этим, лёгким на подъём, где присел, так и дом. Ладога в этом смысле привечала всех.
– Сколько у меня осталось воинов? – осведомился Рорик у управителя.
Управитель – советник Гунар, дальний родственник Хаккона, замялся.
– Хм, сейчас и подсчитаем. Нас было четыре сотни. Южане ушли. Эрик утонул, Войко повесился. Злой убил Секача и был изгнан. Двое ушли в лес за дровами и не вернулись. Сотня ушла вслед за Асмудом.
– Сотня? – воскликнул Рорик. – Целая сотня? Почему ты сразу не сказал?
Гунар поморщился.
– Ну, вестника встречают по вестям. Мне не хотелось навлечь…
Ничтожество! Трус, слабак! Он ничем не напоминал Хаккона. Рорик сжал кулак, вспоминая, какого упустил человека. Хаккону он был обязан всем.
– Сколько у меня осталось людей.
– Шестьдесят. Плюс минус. Большинство сбежало во время строительства. Не все из нас были готовы терпеть трудности.
Рорик треснул кулаком по столу.
– А ещё передал полсотни Рулаву и всех труллей в придачу! Случись впадение, у меня не останется сил.
Гунар не был героем, но неплохо соображал, когда надо.
– Есть ещё местные. Бойцы может и не лучшие, но несколько лет назад шведов они прогнали.
– Местные, значит, – пробормотал Рорик.

Сезон сразу не заладился. Море частенько штормило, причём в самое неподходящее время, и даже едва не затопило новехонький драккар. Люди ленились, требовали серебра, часть разбежалась на первой же стоянке. Времена изменились, викингов перестала манить слава сама по себе, и только Хаккон остался прежним, не удел. Ему нравился сам процесс.
– Ну и молодёжь пошла, – восклицал капитан. – Ни уважения к старшим, ни к богам, ни к традициям. Лишь бы серебро грести.
Южный берег Восточного моря прошли удивительно спокойно. Хаккон ежеминутно ожидал нападения местных дикарей и не жалел команду. Конечно, не обошлось без неожиданных встреч. Однажды увидел парус плоскодонки в сумерках, но решил не связываться. Мало ли, как обернётся. Погонишься за мелкотой, а напорешься на скалы и поминай, как знали. Обдерут дикари шкуры, обжарят мясо, а драккар уйдёт на доски.
У обжитых, цивилизованных берегов Хаккон был куда смелее. Правда, опять не везло. Единственной их добычей стала старая рыбацкая лодка. Рыбак – глухонемой старик и маленький мальчик, то ли внук, то ли ученик. Никто не понял, что он лопочет. Рыбу съели сами, мальчика продали саксам. Старик – кому бы он мог пригодиться, пошёл на дно. Голым, конечно, барахло завсегда найдёт применение.
«Скоро и я за ним», – напророчил себе Хаккон. Старик долго не сдавался, бултыхался, но ледяная вода не знала сострадания. Герой ты или тряпка – всё одно, всё равно.
Остановились в Дании, где Хаккон лечил свои сердечные раны вином и блажью. Ни одного знакомого лица в приморском посёлке. Его любимая шлюха, с чёрной гривой волос и ранней сединой на корнях волос, не дождалась возвращения. Говорили, что захлебнулась во сне рвотой после какого-то настоя. Свято место пусто не бывает. Приметил себе толстуху с рябым лицом.
– Хорошая у тебя лодка, – заявил один норвежец. Они повстречались в кабаке, где Хаккон обретался последнюю неделю, подбивая клинья к толстухе.
Капитан нахмурился. От соотечественника можно ожидать чего угодно. Например, что завтра драккар угонят или перехватят на рейде.
– Одиночке нынче не выжить, – продолжил незнакомец. – Предлагаю поработать на нас.
– А кто это вы? – спросил Хаккон.
– Лодброки, сыновья Рагнара. Мы собираем пополнения для великой армии. У нас не хватает только лодок.
Хаккон выглянул во двор, отсюда хорошо была видна гавань. Как же долго он пил? Неделю? Гавань посёлка запруживали суда под одним и тем же знаменем – красным вороном.
– По рукам, – буркнул капитан, намереваясь сбежать при первой возможности.
Вечером, обессиливший от пьянства и похоти, он выбрался на корабль. Дерево скрипело под ногами, возвращая уверенность. Ветер и прохлада от воды привела в чувство. Только здесь он был человеком. А там – никто, изгой. На берегу Хаккон не умел жить, да и не знал как. Остепениться? Завести семью? Он слишком стар. Какая девица в здравом уме пойдёт за морского бродягу? Был бы хоть моложе лет на десять. А эта, покойница, пошла бы. Как же она его обнимала тогда, щекотала отросшую в море бороду, как любила… Пустое. Друзья мертвы, родня – чужая. Совершенно один. Оступишься раз – прирежет собственная команда. Может, и в правду остаться с Лодброками? У них, правда, не забалуешь. С виноватым разговор короток, сразу голову укоротят.
– Ничего, мы ещё поборемся, – прошептал Хаккон, вспоминая убитого немого. Волны накатывали на старика с головой, но он всё равно боролся и пытался подтянуться к борту, пока гребцы не сжалились и не оглушили его веслом. Мальчик плакал. Глупый. В море нет сострадания.

Число недовольных продолжало расти. Как и в любом деле, нашлось немало людей, раздражённых новшествами и, в особенности, варягами. Кого-то ограбили, побили, обманули на торгу. Обещали, мол, совсем другое. Воевода Вадимир выслушивал всех, вне зависимости от рода и положения. Среди просителей не было только господ, наподобие Гостомысла. Богачей нынешние порядки устраивали – на реке стало спокойней и в Ладогу потянулись купцы. Шкурки, выменянные у чуди, вепсов и меря уходили на Запад, греть, получается, плечи тамошних родовых вождей и их домочадцев. Беднякам ведь такое не нужно, пригодится что попроще, шкура собаки или волка.
Однако мелкие нападения продолжались. Таинственные налётчики выборочно грабили речные поселения. Захватывали в основном пленниц, но не гнушались и зерном, шкурами. Серебром, если повезёт. В одном из таких посёлков, попавших под удар, жила двоюродная сестра Вадимира. Её налётчики не взяли, то ли слишком сопротивлялась, то ли показалась старой. Тело сестры, окоченевшее, в буром от запёкшейся крови, разорванном платье, нашли у самого берега. На заиленном песке осталось множество отпечатков.
– Смотри-ка! – сказал, наклонившись над следами, один из воинов, опытный охотник. – Вот здесь они высадились. В сапогах, не лапотники какие.
Вадимир, не отрываясь, смотрел на мёртвую сестру. Они не были особо дружны, но кровь есть кровь. И вот теперь сестра лежит здесь, словно старый, прохудившийся мешок.
Посёлок вымер. Кто чудом уцелел, тот на пепелище уже не вернётся. Пепелище это всегда дурное, мрачное место, полное призраков и ещё каких ужасов.
– Один выжил, – услышал воевода. – Прятался в погребе. Повезло, однако, что вместе с домом не сгорел.
К нему подтолкнули мальчишку лет десяти-двенадцати. Тощего, дрожащего и абсолютно седого.
– Это были варяги, – прошептал он. – Ночью ворвались. Убили мать, отца, сестру…
– Ясно, – оборвал воевода и, помолчав, погладил мальчишку. – Сирота, значит. Нечего тебе среди мертвецов оставаться, с нами пойдёшь.
Людям это понравится. Как же, воевода – главный защитник слабых и обездоленных. Исконный словен, не какая-то там русь. Но больше всего Вадимира волновало другое. Рорик методично оттеснял его от управления. Теперь конунг заинтересовался его отрядами.
Большая часть воев жила обычной жизнью – пахала землю, рыбачила с сетью, охотилась, ковала… Но у каждого из них было оружие на случай беды – копьё, лук, дротик или топор. Простому семейному человеку воевать некогда, постоянно занят, освобождаясь только к зиме. Но зимой холодно, реки замерзают, и далеко не уйдёшь. Вот молодёжь – иное дело. Собрать легко, правда, и вооружены похуже, да и опыта не хватает. Молодые удальцы уходили на заставы или в крепости, чтобы жить среди мужчин, сражаться и охотиться. Следить за рекой, предупреждая в случае нападений дымом сигнальных костров. Иногда, когда набиралось достаточно воинов, совершали набеги. Чтобы лишний раз попрактиковаться, да и обогатиться, как же без этого.
Конунг посягнул и на эти заставы. Вадимиру он не доверял и организовывал собственную славянскую дружину во главе с варягами, сражающуюся в привычной для них манере. Это бы не только компенсировало потери конунга, но и усилило бы его власть. И что теперь ему Вадимир? Гостомысл? Другие вожди? Печально, что господа Ладоги, ослеплённые алчностью, ещё не видели полной картины…
– Не плачь, – молвил Вадимир. – Слезами горю не поможешь. Лучше научишь сражаться, чтобы отомстить, когда придёт время.
Седой мальчик кивнул и вытер лицо рукавом.

Урожай, наконец-то, собрали – зерно ссыпали в корзины и кадки, спрятали в ямах. Часть его, под присмотром слуг конунга, переправили в Ладогу. Платили, конечно, не все, кто-то утаивал, а кто-то жил далеко, в непроходимых по осени местах, что не хотелось и времени зря терять. Оставалось дело за малым – дождаться купцов и получить необходимое, в первую очередь, железо. Умельцы находили железо в болотах, выплавляли из ржавого мусора старины, где-то содержались и маленькие рудники, но его всё равно не хватало. Особенно теперь, в связи с набором дружины. Местами, а чудь так и повсеместно, пахали сохой – простым, если даже не примитивным деревянным плугом, без металлических частей. Времени и сил на распашку, в итоге требовалось куда больше, чем надо.
На праздник урожая съезжались со всех окрестных посёлков и городищ. Хорошее время, чтобы обменяться вещами и сплетнями, завязать дружбу или найти себе родню. Вадимир игнорировал Ладогу, чтобы лишний раз противопоставить себя чужеземцу. Люди это ценили. Недовольные тянулись к воеводе и его влияние возрастало.
Неотступно, рядом с ним находился и тот мальчик, седой как лунь, оставшийся круглым сиротой после налёта на посёлок. Живой символ противостояния чужакам. Ведь именно они сожгли и убили его родичей. Вадимир лично следил за мальчиком и растил как сына.
– Держи меч крепче! – рявкал он, наблюдая за тренировками Седого на деревянных мечах. – Бей! Не так, ты подставляешься. Ещё раз, всей массой… Ногами, ногами действуй, не стой столбом! Кружись! Вот так, как танец. Дыши носом… Вот, будешь стараться и я, глядишь, возьму тебя на заставу.
На заставе чем хорошо – не надо думать о завтрашнем дне, всё одно и тоже. Тренировка и служба. Ни тебе сохи, кузнечного молота, охоться, разве, чтобы навыки не растерять. Седой помнил, как допоздна трудился отец. Невысокий, сутулый от усталости мужик с огромными ручищами, одна чуть короче другой. Прищемило бревном по юности и срослась криво. Отец уходил с рассветом и возвращался в темноте, всегда занятой, угрюмый от непосильного труда. Никогда от него не дождёшься ласкового слова, разве что матери иногда мог улыбнуться. На заставе же было время и шутку послушать, и песнь запеть. Красота, целыми днями звенеть мечами…
Новая крепость уступала Ладожской, но тоже внушала уважение, скалилась высоким частоколом. Жилые помещения только достраивались и гости разместились в тесноте. Варяги смотрели на славян свысока и ходили щёголями. Вадимир обратил внимание на их добрые кольчуги, топоры, окованные жестью щиты.
Столы вынесли во двор, и за ними, от имени конунга, разливали медовуху. Празднующие уже были навеселе, когда к ним, запоздав, вышел главный надсмотрщик и старший над отрядом. Высокий, крепкий, лысый, весь в шрамах и татуировках. Обычно рабам хватало одного взгляда, чтобы обмякнуть и просить пощады. Те же, кому не хватало, отведывали его кулака. Надсмотрщик часто хвастал, что может убить с одного удара.
– Ещё один голодный пёс конунга, – процедил Вадимир. – На кого же он собрался охотиться с этой сворой? Уж, не на нас ли?
Сторонники поддержали воеводу криком, но до драки пока не дошло. Воевода лишь разогревал общество.
– Глядите, – прокаркал Рулав, который и был главным надсмотрщиком. – Наши зайцы подали голос!
Но едва воевода открыл рот, чтобы извергнуть очередную остроту (так он понимал свои замечания), как его грубо прервали. Мальчишка, Седой, вдруг рухнул на землю и забился в судорогах.

С клацаньем зубов его голова запрокинулась, на губах появилась пена. Тело мальчика изогнулась дугой, и тут же опало, ещё раз… Пальцы скрючились, загребая землю.
– Этому больше не наливать, – ухмыльнулся Рулав. Варяги не знали слова сострадания. Естественно, ни один из них не шевельнулся, чтобы помочь. Простая логика – тот, кто должен умереть и так умрёт, тот, кто должен жить, выживет. Норны, мол, уже спряли нити, судьба определена.
Вадимир, не отрываясь, смотрел на мальчишку. Без сомнения, это падучая. Она же божья отметина. Будто бы ему и так от судьбы было мало подарков.
– Помогите ему, держите голову!
Седого оттащили в сторону и празднование продолжилось. Вадимир прекратил задирать варягов, спокойно поедал угощения и скользил глазами по празднующим. Некоторое время спустя мальчишка очнулся, но был слишком слаб и едва мог сидеть на лавке. Бледный, худой с лихорадочно блестящими глазами.
– Из тебя не выйдет воина, ты больше не можешь быть с нами.
– Но я могу! – воскликнул и тут же осип Седой. Он перешёл на шёпот. – Я буду стараться ещё сильнее, я не подведу!
Воевода покачал головой.
– Представь, что приступ застанет тебя в бою. Ты упадёшь, сам погибнешь, товарищей подведёшь. Ну! Не вешай нос! Когда закрывается одна дверь, открывается другая. Мы найдём тебе семью, научишься валить лес, станешь плотничать. Не пропадёшь, строители всегда в цене.
Один из гостей, пришедших в крепость на праздник, при этих словах зашевелился и вылез из лавки. Он подошёл к воеводе, заметно прихрамывая на левую ногу. Незнакомец был в тёмной накидке, штанах такого же цвета и лаптях.
– Отдай его мне!
Гость откинул капюшон, показав своё вытянутое сухощавое лицо. Вадимир с запозданием узнал волхва, которого видел летом на празднике в честь Ярилы. Он выделялся даже из своей среды крайним высокомерием, смотрел на других как на грязь. Глупец! Будто бы его боги смогут защитить, если перейти дорогу сильному. Впрочем, не к ночи будут упомянуты, ночью все верят.
– На нём печать богов, он станет моим учеником.
– Я же говорил, – улыбнулся Вадимир, довольный разрешением проблемы. – Закрылась одна дверь, тут же открылась другая.
Мальчика, конечно, никто не спросил. Но судя по его лицу, он отнюдь не хотел покидать спасителя. Сжался от страха.
– Экий ты трусишка, – ободряюще потрепал по щеке волхв. У него оказались сухие, тёплые руки. – Не надо плакать, вы же не навсегда расстаётесь. Выучишься, и тебя станут принимать в любом доме.
Волхвов никто не любит, но все боятся. Это от незнания всё. Волка тоже простительно бояться, пока он в ночи, воет в темноте рядом с изгородь, пугая скот. Но на свету, когда в руке копьё, что охотнику волк? Страшное только неведомое. А с волхвами никогда не ведаешь, чем закончится встреча. Могут благословить, исцелить, советом помочь. А могут и сглазить, обокрасть, свести ребёнка со двора. И никто больше того ребёнка не увидит, разве обгорелые кости потом найдут на капище.
Вадимир распрощался с обоими и поднялся из-за стола. Дела не ждали. Да и в крепость он пришёл, чтобы самолично осмотреть укрепления. Что-то ему подсказывало, что в следующий раз он будет здесь вовсе не на стороне защитников.
– Да, чуть не забыл! – вспомнил воевода и снова вернулся к мальчику. – Почему ты так побледнел? Ну, перед приступом.
Седой вздрогнул.
– Этот лысый… он ведь был там, когда маму убили. Я его сразу узнал.
Вадимир быстро закрыл ему рот рукой. Озираясь, огляделся. Волх, кажется, ничего не услышал.
– Тише, мой мальчик, тише. Эту историю ты снова расскажешь, когда придёт время. А сейчас мы не готовы, понимаешь? Чтобы отомстить, нужно сначала подготовиться.
Седой кивнул.
– Я буду молчать.

Теперь и Хельги стал мужчиной. Правда, пока вроде как понарошку. Он ведь не убил врага (не считать же несчастный случай) и на его руках пока не было колец, выкованных из оружия павших. Да и факт признания не сделал его сильнее.
– Ты умрёшь в первом же бою, – издевался Рулав. – Слишком прямолинеен и действуешь одной силой. Если противник оказывается ещё сильнее, ты просто ломаешься.
– Это мы ещё посмотрим! – хвалился Хельги и тут же, поверженный, валился наземь. Новые синяки и ссадины. За Рулавом не заржавеет, угостит в любое время, и ещё спасибо следует сказать, что легко отделался.
После тренировок (вернее, избиений) Хельги следил за рабами. Побегов пока не было, но недовольство встречалось. Рулав командовал максимально жёстко, поэтому рабам хватало одного упоминания его имени, чтобы затрепетать. Но чаще всего Рулава просто не было на стройке. По ночам он нередко отлучался, а днём отсыпался или пил, не показывая носу. Пили, впрочем, почти все, и, что особенно удивляло Хельги, гораздо больше, чем воины конунга. Очевидно же, что Рулав нашёл дополнительные доходы…
Больше всего Хельги скучал по своим друзьям в Ладоге. И поиграть не с кем, да и язык особенно не попрактикуешь. Разве, что с рабами, но им ведь обычно некогда. Только вечерами, после трудов, они сидели группками, ели, болтали и пели свои грустные песни. Мальчик присаживался рядом и вслушивался, пытаясь понять.
– В темноте тебя легко спутать с нами, – засмеялся один старый раб. Он погладил мальчика по волосам и протянул краюху хлеба. – Не гнушайся, Олег, хлеб везде одинакового вкуса.
Олег? Какое рабье имя! Впрочем, какая разница, как его называют, лишь бы работали. С тех пор Хельги ужинал рядом с рабами, делился с ними едой и чаще задерживался. Соратники на это смотрели криво, но помалкивали. Кому какое дело до мальчишки? Сломает себе шею и поделом. Наверное, и конунгу наплевать, раз он отослал его в такую дыру.
Перед праздником урожая в крепости побывали купцы с юга. Такие же славяне, как и местные, только из другого племени. Язык общий, разве что одеваются чуточку богаче. Рулав сразу же приказал отвести гостей к себе. Хельги туда не впустили, и он лишь наблюдал издали. Обратно купцы ушли не с пустыми руками – тащили корзины, шкуры. Гостей провожал один из людей Рулава, который поднялся на чужой корабль.
– Куда это ты собрался? – спросил Хельги.
– Не твоего ума дело, сопляк! – отрезал он.
Зря! Тайны манили и увлекали Хельги. Мальчик вышел через открытые ворота и пошёл вслед за кораблём, прячась за деревьями. Неплохой план – проследить весь путь, жаль, что дорога не располагала к путешествиям. Едва он отдалился от крепости, как безнадёжно заплутал и увяз в тине. Густой прибрежный кустарник, колючка и сухостой оказался неодолим. Затею пришлось оставить до лучших времён.
И всё-таки Рулав что-то скрывал. Перелом в деле случился перед самым праздником. Ожидались гости, и Рулав затеял ночью какие-то работы. Из дальней пристройки, куда никого не пускали, тайком вывели целую вереницу людей. Хельги не спал, привыкший к ночным беседам, глазел на реку и думал, что так и помрёт здесь от тоски.
Кто-то простонал. Это был женский голос!
– Прошу вас!
– Заткнись, сука! – Ругань в ответ и хлёсткий удар по щеке.
Рулав выводил женщин! Из крепости! Ужом Хельги проскользнул за женщинами. Идти пришлось недалеко, чуть углубились в лес, и вышли к небольшой избушке.
– Ты останешься! – приказал Рулав. – Проследи, чтобы сюда никто не совался. Понял? Ответишь головой. Будет скучно, можешь взять колченогую. Остальных, чтобы и пальцем не трогал, ясно? Попорченными они цену теряют…
Цену теряют. Ясно. Значит, в набегах, говорят, Харальд виноват, да? Понятно. Осталось рассказать конунгу.

Уже стемнело, и к тому же зарядил дождь. Всё сильнее и сильнее с каждым часом, пока Хельги, наконец, не потерял надежду переждать его в пути. Угнанную из крепости лодку он умудрился потерять на привале, поленившись её вытащить на берег. Поэтому последние часы Хельги шёл пешком. По узкой такой, подозрительной тропке, петляющей между пригорком и деревьями. Дождь размочил и без того вязкую сырую землю, и она прилипала к сапогам. Хельги сдался и свернул в ближайший посёлок. Никем не узнанный, он был пропущен к общему теплу, получил чашку каши, перекусил и быстро задремал в уголке.
Пережидая непогоду, в общем зале помимо хозяев собрались и другие бродяги. Двое направлялись в Ладогу на заработки, и ещё один купец возвращался домой после долгого странствия. Обвешанный мехами, он восседал по правую руку, рядом с хозяевами.
– Хорошо у вас, – сказал купец. – Но вот музыки не хватает.
– Это да, – признал хозяин. – Был у нас такой умелец, да только лес его и прибрал.
– Волки что ли загрызли?
– Нет, намедни мужики валили лес, вот его деревом и привалило. Нелепо как-то.
Один из бродяг поднял руку:
– «Кстати, о волках. Был у меня один приятель. Страсть как любил охотиться. Загнал как-то оленя, спустил кровь, как полагается, начал свежевать. Вдруг видит – волк! Огромный такой, матёрый. Ну, он рогатину-то поднял, мол, иди, дорогой, пока жив! Волк тощий, оголодавший, ничего не боится. Вздумалось приятелю учудить проказу. Он от оленя куски отрезает и бросает этому. Бирюку-то. Один за другим. И потихоньку отходит. Волк следом. Дурной видно, жадный. Так, в общем, и приманил его к себе во двор, привязал.
– Зачем? – спрашиваю.
Он смеётся. Мол, потому что ни у кого ещё ручного волка не было. Одни лошадей держат – это такая животина вроде лося, только без рогов. Другие – медведя на цепи водят, играются. А у него значит волк. Как сука в течке будет, так ещё и щеночков получит. Самых сильных, злобных. На весь мир прославятся.
Да только, сколько волка не корми, а он всё в лес смотрит. Пока приятель пропадал на охоте, волк перегрыз привязь и передавил всех кур. Сука ему мешала, поэтому он и её разорвал. Корову убил. Телят раскидал. И так это дело понравилось бирюку, что перебил весь скотный двор. Уток там, гусей.
Вернулся хозяин домой – ни единой живой души. Даже семью бирюк не пожалел. Убил деток приятеля и его жену тоже. Такая вот история. Хотите верьте, а хотите нет, но так всё и было».
– Врёшь поди! – ухмыльнулся купец. От жара печи его распарило, и он отложил свои шкуры в сторону. – А ну, как твоего приятеля звали?
– Чистая правда! У Гостомысла спроси! Слыхал такого?
За столом резко замолчали.
– Ещё бы не слыхал, – пробормотал другой бродяга, доселе молчавший. – Давно уже по посёлкам, торгам потянулись странники со странными речами. Мол, доколе, братцы, будете Юрику в ножки кланяться? Голоден он и насытиться не может. Вот-вот пожрёт и солнце, и луну.
– Ну, ты-то примолкни! – вмешался хозяин. – Пусть большие сами между собой разбираются. А мы тут, с краю, авось беду и мимо пронесёт.

Хельги упросил купца взять его к себе на ладью. К обеду они уже были в Ладоге, где и распрощались. Больше всего на свете Хельги боялся, что вести запоздают. Уж лучше бы напали норманны. Прибыла чужеземная армия, пусть и детей Рагнара! Лишь бы не так, не предательство.
Рорик принял родича сразу, по взволнованному виду понял важность вестей и отвёл в задние комнаты. Проверил, чтобы не подслушивали и только тогда разрешил говорить.
– Рулав грабит дальние посёлки и похищает женщин. Потом перепродаёт рабынь варягам с верховьев. У него есть собственная гвардия из надёжных, повязанных кровью и тайной, людей. Все они стоят друг за друга, держатся особняком. Хорошие, крепкие воины. Рабынь держат в крепости, пряча на случай прибытия важных гостей в лесу.
Хельги ожидал от конунга чего угодно: вспышки ярости, брани, ударов кулаком по столу, метание лавки. Клятвы на мече покарать преступника. Хельги не ожидал только той реакции, что последовала.
Лицо Рорика было недвижимым. Конунг молчал, казалось, что страшные вести ничуть его не заботят. И Хельги вдруг понял, насколько он, Рорик, старый. Древний. И совершенно безумный. Боги! Да он ведь сошёл с ума!
– Ты говорил об этом кому-нибудь? – наконец, открыл рот Рорик. Ещё один неожиданный вопрос.
– Нет.
– Молчи дальше.
Хельги сжал кулаки.
– Там же женщины! Их же… всей крепостью. Попользуются и сбывают. Одна сбегала. Дважды. А её всё время ловили. Я видел. Перехватили на дороге, собаками загнали. Попробуй тут убежать. Чтобы не баловалось, караульщик перебил ей ногу. Теперь она хромает, её уже не продать. Порченый товар! Так Рулав сказал. Как порченый товар, вещь, её пускают на пьянках. Ей уже не помочь. Зубы выбили, хромает, лицо синее. Сама уже пьёт, с горя, что податься некуда. Топиться пробовала, выловили, теперь из виду не упускают, на привязи сидит. Одной ногой у Хель. Но можно спасти остальных!
Рорик выслушал его речи с тем же самым отсутствующим видом.
– Верно, ты ещё мальчик, раз думаешь, как мальчик! – прокаркал конунг. Старый, сухой и тёмный от старости, ворон. – У Рулава, будь проклято его имя, почти полсотни бойцов. И у меня примерно столько же. Как думаешь, встреться мы сейчас, кому повезёт больше? Начинай только то дело, в котором не сможешь проиграть!
Хельги, оглушённый такими словами, молчал.
– Ты подвёл меня. Что, разве сложно было передать весточку? У меня были глаза и уши в крепости, и вот теперь я слеп. Что там происходит? О чём подумал Рулав, узнав о твоём бегстве? Может быть река уже запружена его лодками? Плывут, чтобы взять нас в полон? Мальчишка! Поучить меня вздумал? Сколько же битв ты выиграл, чтобы судить? Хоронил ли ты лучшего друга, погибшего по твоей вине? После неправильного решения? Ты молчишь, это правильно, это верно. Я дам тебе совет – любая битва меньше, чем с двукратным превосходством считается рисковой. Никогда не рискуй, пока есть что терять. Ты понял?
– Да, конунг.
– Тогда возвращайся на женскую половину к Марисе. Я объявлю, что вызвал тебя из-за болезни сестры. А Рулав… мы ещё поквитаемся. Я ничего не прощаю.

Недолго же конунг почивал на лаврах! Шумиха насчёт новой крепости быстро улеглась, да и толку хвалиться стенами, пока они не проверены на практике. Воины из-за скромного содержания и тяжёлых работ покидали хозяина. Некоторые, не скрываясь, уходили средь бела дня. Норманны – птицы вольные, одной силой не удержишь. А силы-то как раз у Рорика больше не было. Люди его покинули, люди в нём разочаровались.
Он внезапно понял, что остался совершенно один. Ни на кого не положишься. На Марису? Что в ней толку? Может её отец – этот ничтожный бонд – прислать зятю сотню копейщиков? Даже родить не может. Наследников, будущих защитников. Нет, Марису Рорик любил, но жизни в ней оставалось не больше, чем в засушенном на зиму яблоке. Ещё есть Хельги – смышлёный паренёк с ясным умом. Ребёнок! Без авторитета. Рулав – предатель. Понятно, почему он остался, сам метит в конунги. А Рорик ещё и помог ему, передав лучших воинов. Вот и осталось, получается, пить и дожидаться, когда Рулав, наконец-то, созреет для власти. Всё правильно, всё честно, в волчьей стае выбирают за силу, не заслуги. Но была и ещё одна сила, неведомая варягам. Местные!
Утром Рорик отправился на поклон к Гостомыслу.
– Вы, наверное, уже знаете о моей беде? – спросил конунг.
Они сели за столом, и кроме слуги, с ковшом подающего медовуху, никого больше не было.
– Какой именно? – усмехнулся Гостомысл.
Рорик едва подавил желание задушить этого самодовольного купчишку. Но сейчас только этот человек мог спасти положение. Вопрос только в том, как его убедить это сделать.
– Я уже немолод, и мне давно пора задуматься о наследнике. К сожалению, с этим-то и проблема. Родни у меня нет, случись что, и передать некому.
– А что, много есть чего передать? – насмешливо спросил старейшина.
– Разве добро когда-нибудь бывает лишним?
Чаши показали дно, и слуга ковшом долил мёда. Рорик коснулся губами сладковатого напитка. Чего только не выпьешь, когда другого нет.
– Моя жена бесплодна, – продолжил конунг. – Горе высушило её чрево.
– От меня-то вы чего хотите?
И снова тишина, разбавляемая прихлёбыванием. Рорик старательно подбирал слова. Он понимал, что у него есть только одна попытка.
– А как у вас дела с наследниками?
Старейшина продолжал ухмыляться:
– Не жалуюсь. Один сейчас шкурки в лесах скупает, другой помогает в лавке. Дочерей вот раздал, не без приданого, естественно, породнился с кнезами.
– А как же поживает ваш средний сын?
– Средний?
– Ну да, тот, что уплыл за море. Слышал, он вступил в ряды викингов, морских скитальцев, и прошёл всё Варяжское море. За храбрость соратники выбрали его ярлом. Средний сын много повидал, но зов к дому оказался сильней и он вернулся. С отрядом воинов, проверенных в битвах. Никем не узнанный, однажды он был призван править.
Гостомысл почесал голову. Он уже чувствовал себя заметно охмелевшим.
– Зачем это вам?
– Лучше подумайте, как возвращение сына будет выгодно вам.
Старейшина поднялся из-за стола. Пошатываясь, Рорик последовал его примеру. Они стояли напротив друг друга, оба высокие, крепкие люди. И оба немолодые. Рорик – почти старик и Гостомысл, настолько вошедший в роль мудрого деда, что уже и впрямь чувствовавший тяжесть времени.
– Сколько же вам было лет, когда я родился? – спросил Гостомысл.
– А какая разница, батюшка? Какая вам, собственно, разница?

Очередной посёлок вдоль реки, обычная, ничем не примечательная встреча, разумеется, для гостей. Сами хозяева в растерянности. Гости, варяги, позвякивая кольчугами, разбрелись по дворам.
Над местной старухой навис бородатый детина. За поясом небольшой одноручный топорик, щит оставил в лодке, чай, не к врагам приехали.
– Есть, что пожрать? – процедил, ковыряясь в зубах. Первые слова, что он выучил. Вторые – ругань. Для сытой, беззаботной жизни вполне хватало.
Старуха вынесла чашку – низкую, глиняную, ржаного цвета, и гость, неторопливо, вылизал её всю. Под смех детей варяг надел её себе на голову и оскалился. Бабка плюнула под ноги, зашепталась. Дети смеялись.
Конунг широкими шагами измеряет двор. Всё его, хозяйское. Но странное дело – близок локоток, а не укусишь. Целое поселение, а взять нечего. Соратники, не опускаться же самому, шарили в избе старейшины. Немного мехов, воск, сушёная рыба. Лучше пусть сгниёт в Ладоге, чем останется здесь.
Старейшина Ярилово – дряхлый дедушка, не подымая глаз, ковырял ногой землю. Его сыновья – тоже немолодые, стояли рядом. Юноша, наверное, внук, поддерживал старика под руку. В сторонке мялись, волновались женщины. Может, жёны, может, невестки. Молодые прятались за пожилыми. У одной, зрелой, крепкой такой, фигуристой бабёнки с мешками под глазами, кровоточит ухо. А нечего вот хвастать серебром перед гостями!
Зерновая яма опустошили наполовину. В корзинах работники тащили припасы на ладью. За корзиной оставался жёлтый след из просыпающихся зёрен. Дети хватали полбу жменями, обтряхивали и тут же жевали. Лишней еды не бывает.
– Бочку бы, – пожаловался грузчик и тут же повысил голос. – А ну пошла, мелюзга! Ух, вороньё!
Вороньё брызнуло в стороны, не отводя взгляда от кулака, но тут же вернулось обратно.
– Эх, сколько добра перевести…
Местные молчат. Одного крикуна, что выбежал перед варягами, проволокли за волосы через весь посёлок, и никто не вступился. Старики молчали, чего, мол, дурака вразумлять, авось, так ума прибавится. За оружие не хватались. А смысл? Ну, уйдут варяги. Вечером придут. Завтра придут. Через неделю, месяц. И больше здесь не будет жить никто.
– Хорошо, – наконец, остановил своих Рорик.
Наклонился, подобрал с земли меховую накидку, запахнулся. Тепла, хороша чужая одёжка! А так-то уже осень, снега пока нет, но по утрам лежит иней, холодно, и даже сейчас, после полудня, изо рта валит пар.
Конунг жаден, как жадны все властолюбцы. Но одно дело ободрать овцу и совсем другое зарезать.
– По весне приходи в Ладогу, торговать будем. Твой товар даром пройдёт. Всё, что за него получишь, тебе достанется. Понял?
– Спасибо, господин, спасибо! – поклонился старейшина. До самой земли, чтобы бородой земли коснуться, в грязи измазаться. И его дети кланялись, и их юный внук тоже, но осторожно, бережно, чтобы не уронить старика.
– Мёд хорошо идёт, – добавил конунг. – Шкуры. У тебя ещё есть шкуры? Собери! Зима впереди, чтобы собрать.
Он отвернулся, будто не в силах выдержать жалкое, угодливое лицо старейшины. А ведь они могут быть ровесниками. Каждый стареет с разной скоростью.
Рорик рассматривал защитников Ярилово. Десяток воинов – и стар, и млад. Младший безусый, совсем малёк. Глаза у малька суженные, яростные. Он единственный, кто шагнул защитить крикуна, да свои удержали. Крикун, кстати, зашевелился. Это хорошо, что живой. Зачем зазря убивать? Так, попинали немножко, поелозили по грязи, юшку разбили.
– Ты! Как зовут? – спросил Рорик. Не у мальца, понятное дело, у рослого бородача спросил. Плечи, рост как у норманна, ладони что вёсла, широкие, крепкие. Такой и копьё удержит, и топор, и меч. Неутомимый в работе.
– А смотря, кто зовёт, – пробасил воин. Наглый, знает себе цену. Этот тип везде приживётся. – Для мамки Неждан, для батьки – Дуб. А старухи, что своих молодиц упустили – Кочетом дразнятся.
– Пойдёшь ко мне, будешь зваться, как сам захочешь. Не обижу! Будешь есть за моим столом.
Кочет пожал плечами, мол, наплевать. Однако когда варяги собрались обратно, ушёл за ними. Хороший воин везде нарасхват, не вечно же за сохой ходить. С ним ушли две женщины. Одна юная, совсем девочка. Её варяг – детина огромного роста – усадил на плечо и понёс без натуги. И вторая ушла, та, что с порванным ухом. Всё равно в Ярилово ей жизни не было, а в Ладоге хоть побарахтаться можно, пока не выйдет весь сок, не сморщится.
Варяги уходят. До следующего года им здесь делать нечего. Жизнь возвращается в Ярилово. Дряхлый старейшина преображается. Куда сходит покорность, слабость членов?
– Пошли в дом, а то чего застудим. Эй ты, крикун, вставай уже.
Крикун поднялся. Лицо разбито, губы – сплошное мясо, но хоть зубы целы.
– Вы, трусы! Что? Что вы смотрите?
Народ медленно расходился.

Вечером в Ярилово появляются новые гости. Караульный дед сощурился в подступающую темноту. Тени между соснами.
– Леший вас там, что ли принёс? – и вдруг осекся, бросился вниз, на ходу прокричал, чтоб звали старейшину.
– Воевода приехал, воевода!
Гостей пропускают. Вадимир путешествует налегке – у пристани привязан утлый челн, из сопровождения два гребца. В тёплых плащах с меховым воротником из куницы, за спиной луки, мечи на перевязи. Богато живут, подмечают высыпавшие зеваки.
Новые гости – совершенно другое отношение. Это не хозяева-волки пожаловали, это родичи, почти что друзья. Друзья пока ровня, пока в одной среде крутятся. Старейшина проводит их к себе, изба натоплена, пьют и едят за одним столом.
– Ну?
– Что ну? В смысле, зачем припёрся? – ухмыльнулся Вадимир. – Дожили! Нельзя уже просто так и прийти.
– У нас сегодня уже просто так пришли, – заметил внук, подсобляющий старику. Один из пожилых, очевидно, отец, залепляет ему затрещину. Хлёсткий такой звук, как кнутом щёлкнуло. Дед смолчал, улыбаясь. Одобрил и того, и другого.
– Да, к нам уже приходили.
– Повадился медведь к пчёлам ходить. Он и мёд сожрал, и пчёл передавил, – присказкой ответил воевода.
И снова молчание. Всем и так понятно. Вадимир пришёл за помощью и теперь сожалеет, что опоздал. Старейшина с неохотой ожидает, когда воевода начнёт подговаривать на мятеж. И отказать опасно, мало ли что потом произойдет, и соглашаться зря, особенно, после полюдья.
– Ты с нами? – наконец, спросил Вадимир. – Ты за словен?
– Я за себя, за них вот.
Хозяин обвёл рукой собравшихся за столом – детей, внуков, зятьёв, воинов у дверей, женщин.
– Ты человек известный. Воин, каких мало, храбрец, охотник до чужой крови. Что для тебя война? Так, забава. Мне же – разор! Вот и играйся, тешься, а мы так, вдали.
– Ясно. Юрику-то не передашь?
– Не передам.
Вадимир поднялся из-за стола, огляделся. Высокий такой, статный, бывалый. Глаза ясные, гневливые. Нос прямой, ровный как стрелка шлема. Кожа чистая, загорелая. И вдруг воевода поменял тон. Теперь голос его громогласный, командный. Не путник, мол, какой, ночной проситель, нет, то великий кнез созывает храбрецов на брань.
– Ну, бывай тогда, отсиделец. Видал я разных в деле. Иной – горячий, сразу на рожон лезет, пока не угомонят железом. А другой – в кустах отсидится. Проиграют – ужом уползёт, скроется в чащобе. Победят – выйдет. Тоже победитель. Нет, нам такие и даром не нужны. А что, я вас спрашиваю, есть ли здесь мужи? Есть ли ратники?
Побитый накануне крикун вышел на свет. Лицо синее, опухшее, глаза – щёлочки, не пойми, как ещё видят. Костяшки на руках ободраны, кровоточат. От горя лупил в бревенчатую стену, выл так, что вся округа слышала.
– Я с вами.
И тот самый юный воин – безусый, горячий – подобрал лук, закинул колчан за спину, набрал стрел. Подошёл к воеводе, оглянулся. Больше никого. Дураков нет – глядя на зиму, покидать посёлок.
Вадимир поманил храбрецов за собой и гости, наконец, ушли. Караульщик торопливо закрыл ворота на засов, подпёр кольями. Час поздний и огни тухнут. Посёлок засыпает…

Глава IV Река

Хельги первый раз видел Рорика таким взволнованным. Конунг мерил шагами двор. Пять вперёд – пять обратно. На мокрой после сошедшего снега земле оставались глубокие следы.
– Не важно, что говорят люди. Я хочу, чтобы ты понял. Это не изгнание!
«Конечно, не изгнание! – едва удержался от выкрика Хельги. – Пока ты будешь развлекаться с молоденькой… старый козёл! Предатель! Ты отправляешь меня в Скифию, чтобы я не мешал тебе… чтобы Мариса… Ублюдок!»
Кровь бросилась в лицо. Хельги готов был в любое мгновение наброситься на старика.
«Интересно, – мелькнула шальная мысль. – Успею ли я зарезать его до прихода охраны. Выбить всю эту похоть с одряхлевшего лица. Раздавить голову, чтобы брызнула под сапогом. Да, брызнула!»
– Ты же должен понимать. Любовь – это любовь, а долг совсем другое. В общем, поймёшь, как подрастёшь.
– Вы сами назвали меня мужчиной.
Конунг остановился:
– Вот именно поэтому я и хочу, чтобы ты отправился в верховья. Мне больше не на кого положиться.
Хельги вспомнил недавнее празднество. Конунг восседал на своём стуле, словно троне древних королей, вокруг – приближённые из лучших воинов, советники, местные вожди. По правую руку сидела его новая жена. Рядом – Гостомысл, довольный своей ролью. Ещё бы, отец видного жениха, подыскал ему видную невесту. Родичи жены – обрусевшие словены с акцентом разговаривающие на родном языке, все богатые и сильные числом. Дядя у них на заставе не последний человек, почти воевода, сами варят соль, люди при деле. На пиру нет только Марисы. Как объяснил Рорик – слегла от недуга. Понятное дело, кому будет приятно смотреть на торжество юной соперницы.
Варяги стучат в щиты, подзуживают. Давай, мол, государь, делай своё дело! Волки они, как есть волки, и порядки соответствующие. Охочий вожак – крепкий вожак, за таким пойдут. Рорик целует невесту под рёв стаи. Хельги, сумрачный от пережитого сестрой унижения, помалкивает. Вслед за остальными меланхолично поднимает рог за молодыми, быстро хмелеет.
– Отец мой, – начал речь Рорик. – Всегда имел одну задумку, всю жизнь ей посвятил. Чтобы объединить все племена в одно, чтобы река у нас, понимаешь, текла между пальцев. Но времени у него не хватило. И вот теперь я, Рорик, сын Гостомысла, клянусь, что довершу начатое дело! Вся река от Восточного моря до Греческого будет наша!
Пьяная стая воет от счастья. Так ведёт себя собака, засидевшаяся на цепи – рвётся, мечется по двору, почуяв свободу. Стая жаждет крови и сокровищ. Местные тоже вопят, радуются. Как же – Ладога станет во главе всей реки. Счастье-то какое! Не понимают, что счастье у них с варягами по-разному видится. Ладожане же как, трудовых богатств хотят. Чтобы товары сплавлять, чтобы строиться, скот разводить. А эти – из стаи – убийцы. Им жирные овцы нужны, только чтобы их стричь.
– Хельги! – подозвал его Рорик. – Мой мальчик, моя опора! Мне нужно, чтобы ты разведал верховья. Запоминай всё – где живут люди, как живут, о чём думают, кто правит землями. Любое знание пригодится.
Хельги оглянулся. Надо было воскликнуть, скинуть груз с души, высказаться. Об этой волчьей стае, хмельной от будущей крови, о слепцах-ладожанах, о старом развратнике. Но Хельги смолчал, потому что хотел жить. Только кивнул в знак согласия.

Пир закончился глубоким похмельем. На полу размазана рвота, битая посуда, груды живого мяса, спящие вповалку с собаками. Стойкий и непобедимый запах от углов. Утром старухи, переступая через павших во хмелю, вытащили окровавленные тряпки на обозрение. Мол, смотрите люди – чистая она, невеста, была, сбереглась для конунга. Теперь у них всё наладится. А Мариса, а что она – зачахнет взаперти…
Хельги повидался с сестрой сразу же после свадьбы, когда привёл себя в порядок. Они обнялись, чего, пожалуй, с ними не случалось ни разу. Друг друга жаловать стали только на чужбине, когда оказались одни. Так странно – только вчера сестра, сверкая пятками, собирала плавняк на берегу, а теперь почти старуха. Кто сказал, что время лечит? Время отлично калечит, превращая сердечные раны в уродливые рубцы.
Родичи смотрели друг на друга и молчали. Какие слова? Всё излишне. Сказать, чтобы держалась? Пустое, будто бы она маленькая, будто не понимает. Ну что он такое он мог посоветовать взрослой женщине, потерявшей здоровье, ребёнка и оказавшейся отвергнутой? Или Марисе обмолвится невпопад, чтобы он берёг себя? Пустое – всё равно Хельги отправили на смерть, чтоб под ногами не путался. Река новичков не любит, река ломает хребет и матёрому волку.
Пара дней до отплытия. Вода вспучилась, разломав глыбы льда, унесла его потоками, затопила берега. Между соснами разлились притоки, шапки пока ещё мёртвых, когтистых кустов на поверхности. Потихоньку спадала, будто застеснявшись своей первозданной силушки, возвращалась к границам. Сначала Хельги ожидал, что его отправят с купеческим флотом. Хуже – разведчик не должен привлекать внимания. О да, одинокий варяг, задающий вопросы, такой незаметный!
И тогда, когда Хельги уже решился на убийство, чтобы если и загубить жизнь, то хотя бы не просто так – отомстив, Рорик вдруг вызвал его к себе. Говорили на заднем дворе, без свидетелей.
– К чему это всё? – грубил Хельги. Мёртвые могут позволять себе дерзости.
Конунг заволновался, начал оправдываться, говорить, что это не изгнание:
– Мне действительно не на кого положиться. Скоро здесь начнётся война, а у меня нет уверенности в победе. Даже с помощью Гостомысла. Если победим – ты вернёшься с важными вестями и поможешь преуспеть. Проиграем – не возвращайся. Мы погибнем с честью, чтобы о нас потом не говорили. А ты оставайся, ты человек смышлёный. Любой правитель будет счастлив от такого соратника. И я не отправляю тебя одного. В Ярилово ты встретишь Люта – телохранителя из местных. С ним тебе ничего не угрожает.
Гнев Хельги как рукой сняло. Могут проиграть? Кому? Рулаву? Этому мяснику, предателю? Или местным трусам с их байками про Юрика?
– А что Мариса?
– А что Мариса? Куда муж, туда и жена. В смерти и в радости, – глухо произнёс Рорик. Лицо его исказило болью. – Но пока этого не случилось, я буду защищать её из последних сил.

***
– У тебя всё будет, если станешь слушаться, – прокаркал волх. Власый – его учитель.
Власый может соблазнить любую девицу. Он раздевает их взглядом, оценивая формы через закрытую одежду. Любит он, конечно, чаще замужних, с ними легче, но падок и на юное тело. Кого так запугает, что берёт безнаказанно, а кого и по любви, договору. Власый – умелец. Может зашептать боль, снять проклятье. А если в дурном настроение, скажет – завтра ты умрёшь! И человек умрёт

Посередь торга схватится за грудь, упадёт беззвучно. И больше не встанет. Или нога подвернётся, хрустнет как сухая ветка. Заражение, лихорадка. Итог один – смерть.
Но до этих высот Седому далеко, проще до Луны дотянуться. Сначала пройти инициацию. Власый вполголоса, озираясь, рассказывал про свою. Есть, мол, где-то лабиринт и кто его пройдёт, тот власть над всем миром и получит. Но тропа узка, а с обеих сторон подступает огонь. Шаг влево-вправо и душа обгорит как лучинка, рассыплется пеплом. Так и не прошёл Власый лабиринт, вернулся. Озлобился. Спьяну, бывало посуду бил, об лавку до костей кулаки обдирал. Всё укорял себя, что струсил, такую силищу упустил. Но и крох хватало.
Однажды Власый потащил его ночью в лес, дав выпить какой-то настой. Чёрное небо прижимало к земле, тропа петляла между еловыми стволами, путала следы. Тысячи глаз пульсировали в ночи, тысячи глаз высматривали мальчика.
– Мы тебя видим! – шёпот на грани слуха. Седой раз за разом оборачивался – никого. Ели качали тяжёлыми лапами, подбираясь всё ближе и ближе.
– Мы тебя знаем.
Он уже решил, что не выйдет из леса. Принести его в жертву решил Власый, откупиться от богов кровью. Они ведь такие – чем-то на упырей похожи, от кровушки розовеют, обретают земную жизнь. Между елями блуждали тени, призраки прошлого и ещё не наступившего будущего. Умершие тянули скрюченные от судороги руки.
– Ты наш.
Всё имело душу, всё. И тысячи глаз вокруг, тысячи длинных языков. Шепчутся промеж собой, разносят слухи. А волхв, получается, слушает, пророчит. Волхвы разные бывают – добрые, равнодушные, тёмные. Власый к духам тянется, к иной стороне. От жизни ему ничего не надо, чужой кровью не дорожит. В мире древних ужасов он бесстрашен, слишком много повидал, такого, что и вырезанный посёлок Седого ничего не значит. Волхв откупается от голодных духов дарами, ему нипочём жертвы. Уведёт ребёнка у зазевавшейся матери, на худой конец, утащит петуха, чтобы кровью идола оживить.
– Рано тебе ещё дальше идти, – сказал Власый и вывел ученика обратно к жилью. – Душа пока слишком мягка, чтобы с богами общаться.
Боги похожи на раскалённый котелок. Ты можешь многого достичь с этим котелком, только держать его придётся голыми руками. И расплата за владение таким котелком куда страшнее, чем простые ожоги.
Побирушка – девочка из его родного посёлка – караулила лодку на пристани. Седой встретил её в Ярилово, где Власый гостил последнюю неделю. Пророчил старым, удерживаемым в семье хозяином, девам свадьбы, запугивал непослушных детей духами и жрал в три пуза.
Похорошела, выросла. Волосы у неё прямые, длинные, ниже плеч, распущены. Чёлочка ровная, лицо белое, чистое. А ведь растрёпой была, замарашкой. Девочку никто не любил, кроме… нет, он всего лишь жалел её. Тогда его, конечно, звали иначе, чем Седой. Да что уж вспоминать, кому это интересно. Теперь он – Седой – припадочный, посредник между мирами. Вернее, будущий посредник. А она – мальчик не знал, кто она теперь.
– Побирушка! – воскликнул он, счастливый от того, что увидел знакомое, кажущееся родным лицо. Седой сразу вспомнил детство – тёплые мамины руки, край платья…
Но Побирушка его не узнала, да и была ли эта девочка той самой?

Слишком уж серьёзен, надменен взгляд, а в глазах застыл холод.
Он вспомнил, что она всегда держалась в стороне от ребятни. Младшие играли, а она как бы чужая, с краю. Разве что животные её понимали. Возилась с собаками, следила за птицей. Но он был не такой как все – жалел и даже… Что толку? Они всё равно мертвы, их давно уже нет. Нет того мальчика, тянущегося за мамину юбку, играющего с солнцем в гляделки, как и больше нет той девочки, рано познавшей неравенство и унижение.
– Вы со мной разговариваете? – Лёд вместо слов.
С вами? Ни в коем разе. Как бы он мог, как бы посмел. Мальчик, всего лишь заблудившийся мальчик, забывший своё место. О, закричи она, прокляни! Но в её глазах не было гнева, лишь холод бесконечного равнодушия.
– Простите, кажется, я обознался.
Он круто развернулся и пошёл прочь, едва удерживаясь, чтобы не побежать. Глупец! Как можно так обмануться? Они все давно мертвы! И больше никого рядом. Один – навеки одиночка. А она, а что она – уже давно не Побирушка. Для неё он хуже, чем пустое место – напоминание об унижении. О том, кем она была – сиротой, приносящей несчастье.
Выбегая, Седой едва не столкнулся с двумя мужчинами. Одного знал – худого, длинного варяга со злым, угловатым лицом. Это он купил себе рабыню. Видимо, обращался с ней хорошо. Кто она ему? Дочь, любовница, забава? Второй – юноша, светловолосый, пока ещё худощавый с длинными руками и широкими ладонями. Глаза ясные, умные, скользнули по нему, будто измерили, взвесили, запомнили.
– Кто это? – громко спросил Длинный.
– Никто, – пожала плечами девушка.
Никто. Он едва сдержался, чтобы не заплакать. Мужчины не плачут, а волхвы и тем более. Никто не видел плачущего волхва. Боги суровы, боги не прощают нежных. Терпи! Терпи! Ты ещё им всем…
Седой встал за углом, чтобы отдышаться, чтобы никто не увидел его боли. Прошлое разбилось на тысячи осколков. Можно жизнь посвятить на их собирание, а можно пойти дальше, за самую грань. Встретиться, наконец, с Богами. Спросить их – за что? Разве им не по нраву были жертвы? Разве затаили они обиду?
– Я всё ещё не могу поверить, что Лют это ты, – услышал Седой. – То-то тогда конунг был слишком спокоен. Да уж, такими людьми не разбрасываются.
– Мне это не нужно, – обронил Лют, и все резко замолчали.
Седой постоял ещё немного, надеясь услышать хоть что-то о себе, и побрёл обратно к учителю. Теперь и Седой изменился вслед за Побирушкой. Для этого хватило и одного слова.
***
А потом была река с многочисленными руслами, притоками, разветвлениями, порогами, волоками. Десятки, сотни рек и речушек, ручьев и затонов… В воображении Хельги они все переплелись в одну огромную артерию, питающую кровью весь Мидгард. Береговые сосны с медно-красными стволами сменились дубом, вязами, ясенем. Верхушки шумели вдогонку, передавая весть:
– Хельги идёт! Хельги идёт!
Он, Злой, ставший вдруг Лютом, и Бера плыли по этой реке, перебираясь от посёлка к посёлку. Каждый раз новые лица, настолько часто сменявшиеся, что уже кажущиеся одинаковыми. Всё сливалось в памяти. Обычно Хельги вёл диалог, а Лют маячил за спиной, создавая видимость угрозы. Изгнание не сделало его общительней, разве что чуточку мягче. Иногда, глядя на Беру, Лют улыбался, по-отечески, ласково. Словно на хмуром, штормовом небе неожиданно проглянуло солнце. Проглянуло и тут же исчезло, скрылось за тучами.

Всё остальное время Лют валялся на корме и созерцал воду. В пути Хельги не хватало общения и волей-неволей ему пришлось сблизиться с Берой. Толку мало, девочка себе на уме, росла дикаркой. Иногда, правда, поражала обоих, особенно, когда лезла вперёд старших торговаться.
Припасы быстро иссякали. Хельги местных лесов (да и никаких впрочем) не знал, а Лют предпочитал отобрать, чем самому добыть. Приходилось закрывать глаза на его делишки, впрочем, им ещё возвращаться той же дорогой, слишком полошить округу выйдет себе дороже. Серебро и шкуры, данные конунгом в дорогу, пока берегли на чёрный день.
В темноте река показывала истинное лицо – потустороннее, чудовищное. Ночами Хельги не мог заснуть, ворочался, слушал. Ухали твари, порождения бездны, булькало под самым берегом, шумела вода. Берег был влажен после дождей и огонь с неохотой лизал отсыревшие поленья. Призраков тянуло на огонь. Кружили вокруг стоянки, прятались в искривлённых от крон тенях, шуршали прошлогодними прелыми листьями. Но без огня и того хуже, за жизнь не дашь самую последнюю, побитую молью, шкурку. Хельги полулежал, сжимая подаренный конунгом топор. Железо хорошо останавливает призраков.
– Ты боишься, – сказала Бера. Даже не заметил, когда она проснулась.
– Вот ещё!
– Лес не сделает ничего плохого, если только...
– Если только что?
– Если ты не наделаешь глупостей. Спи спокойно, люди куда страшнее зверей!
Хельги хотел возмутиться, мол, что ты-то, девчонка, понимаешь! Но потом вспомнил, обстоятельства её появления в отряде, насилие, изгнание. Да, люди куда страшнее зверей.
– Много разговариваешь! – буркнул Хельги и закрыл глаза.
И снова река – огромная, раздувшаяся из-за половодья, холодная. Плыть против течения себе дороже, грести через «не могу», на пределе. А лодка хоть и лёгкая, быстрая, щепка в потоке, всё равно еле слушает, неповоротливая. Только одно желание на уме – сдаться, вернуться. Повернуть, пока жив, пока цел. Лют гребёт, ему всё равно. Что у него на уме? Скорее всего, ничего. Он просто безумец. Ещё один, в череде встреченных Хельги, ненормальных, хмельных от крови и вседозволенности убийц. Сам парень тоже изменился, вырос. После вёсел руки обросли мозолями, плечи укрепились, налились мышцами. Привычный к холоду, дорожным опасностям он уже не понимал, как мог столько времени провести в четырёх стенах. Ладога казалась таким же скучным, патриархальным местом, как и отцовская усадьба. На реке постоянно что-то происходило. Бурлила вода на порогах, угрожая размолоть путешественников, вырывалась только что пойманная рыба, голыми руками ловили неосторожно заплывшего на стремнину оленя… Видели и русь – серьёзных, неулыбчивых воителей, к счастью, торопящихся по своим делам и не обративших внимание на маленькую лодочку.
– Сколько же здесь крепостей! – воскликнула Бера.
– Гардарика, – невпопад ляпнул Хельги.
– Отец! Давай остановимся! Может, найдём мне, наконец, серьги!
Лют улыбался. Ей он ни в чём не отказывал. Первое время их отношения казались Хельги дикостью. Думал, что Лют держит её как наложницу. Но нет – матёрый убийца, безумец, пожалел добычу. Правда, чем дальше, тем меньше Бера напоминала прежнюю забитую девочку. Кто знает, что с ней было бы теперь, останься она тогда дома.

Торг совсем прост – пара лавок – то ли попали не в сезон, то ли товар уже разобрали. Гости побродили у пристани, попутно отказавшись от «самой свежей» сушёной рыбы. Хельги всерьёз задумался над предложением погреться на печи от красотки с заячьей губой. Она так забавно шепелявила, что он даже пожалел её. Но Лют всё торопил, не отпускал.
– А если в избе тебя с десяток поджидает? – буркнул он, запугивая.
Подействовало. Хельги живо представил себе ловушку, и природные особенности девицы стали-таки угрожающими, демоническими. Разошлись, в общем.
Постучались к кузнецу. Он жил на отшибе, угрюмый такой мужик с тёмным от копоти лицом и обожжённой бровью.
– Гривны есть?
Кузнец засмеялся и вместо ответа показал на свежевыкованный наконечник от орала. Мол, что за глупые вопросы?
Торговец брошками нашёл их, впрочем, сам. Вести разошлись. Ещё бы, гости, даже на такой великой реке, редкость. Он пришёл – толстый, потому что было что есть и в волю, краснолицый от своей зажиточной тучности, плутоватый. Вприпрыжку за ним следовало множество детей. Старухи тоже выползли из домов, поглазеть, осудить. Впрочем, их немного, детей куда больше.
– Тебе что ли, Пигалица? – беззлобно хохотнул торговец и поманил за собой.
Бера, счастливая от исполнения своих желаний, рассматривала украшения. Перекупщик, ласково улыбаясь, потирал руки. Этот своего не упустит, понял Хельги. А вообще забавно, как они торгуются, как болтают. Ведь случись завтра встретиться без свидетелей, на реке, и Лют перережет тому глотку. Без колебаний, без сомнений. Просто потому что может, такова природа хищника. И потребуется огромная сила, чтобы подобных Лютов направить в правильное русло, удержать под контролем. Так ведь он человек надёжный, даже хороший. Верный и товарищ каких мало. Но вот его деньги… откуда шкуры в их лодке? Когда он успел их добыть? Лют помалкивал, а Хельги и не допытывался. Действительно, река – это место возможностей. Одни сложат голову, а другие озолотятся.
–Кто это у нас тут? – ещё один весёлый голос.
В лавку вваливается двое мужчин. Со двора доносятся свежие голоса. Вымогатели?
Незнакомец в одних портках, с оголённой грудью – волосатой, со шрамом поперёк. Лицо у мужчины озорное, косящее на один глаз, ухо порвано. Второй при оружии, внимательный, барабанит пальцами по топорищу. В кожаной куртке с наклёпками.
– что с глазом? – буркнул Лют.
– Цыплёнок клюнул, – хохотнул незнакомец. Местный, судя по говору. – В общем, мы это, Рюрика наместники. Следим, чтобы со сделок отступные шли.
Наместник Рорика? В такой дали? За кого он их принимает? Хельги раскрыл рот, чтобы возмутиться, как Лют положил ему руку на плечо. И вправду, глупо было бы сейчас раскрыться. Не для того скрывались.
– И как много вам нужно?
– А это зависит от выбора девушки.
Бера, как назло, свой выбор не могла сделать долго. Примеряла одно кольцо за другим, смотрела перстни, браслеты...
Устав, мужчины вышли во двор. Весна вступила в свои владения, подымалась юная, пока ещё салатовая трава, птицы ковырялись в лужах. Со стороны хлева несло сладковатым, свежим духом коровьего дерьма.
– А что, – спросил Хельги. – На реке-то, чей сейчас закон? Куда ныне собирается Русь?

Наместник пожал плечами.
– Закон всегда один – у кого больше прав, тот и прав. По эту сторону, мы все за Рорика душой. Правда, только до тех пор, пока он к нам не лезет. Ниже заправляет Русь. Они за себя. Сегодня прогнутся под каганом, завтра как всегда предадут. Я бы тоже к ним подался, да вот как-то привык к спокойной жизни. У нас же всё одно, без перемен. Стабильность. На Руси же на двух мужчин три вождя.
– Не обижают?
– Нас обидишь, – улыбнулся наместник. – Нет, откупаемся, когда прижмёт. Есть у меня свои люди. Но всё же, самый главный закон от кагана. Ну, этого, Дира. Он и Русь собирает, когда пожелает, и в походы ходит. Тот ещё прохиндей, но все его уважают.
– Что это за Дир такой?
– Дир – это вроде как конунг, только особо могущественный. Каган, короче, – господин над степью и морем. Силы у него не занимать, всё, что творится, делается только с его ведома. Но до нас ему мало дела, потому что руки у Дира постоянно заняты. В степи разное сейчас творится…
Дверь приоткрылась и в проёме показалась светловолосая головка Беры:
– Я всё!
Хельги постоял ещё с этими ложными наместниками, пока товарищ расплачивался за побрякушки. Дир – ещё один конунг. Уж не к нему ли на всякий случай отсылал его Рорик? Неплохой запасной вариант.


Шёл дождь. Единственная изба оказалась уже занятой. В ней разместилась семейная пара – какой-то купчик с двумя отчаянно ругающимися жёнами и десятком детей. Устав слушать бесконечные крики, Хельги с Лютом вышли во двор под навес, оставив Беру на произвол судьбы. Под навесом сыро, зато просторно. Под боком, на охапке сена разлёгся выводок дворовых псов. Пахло соответствующе.
Дождь усиливался. Теперь потоки воды, волоча за собой мелкий сор, проносились совсем мимо, подбираясь к ногам.
– Не околеть бы, – пробасил Лют. Это было его первое слово за всю неделю.
Из темноты на свет появились новые гости. Оба были в простых шерстяных одеяниях коричневого цвета, грубоватых и длинных, куда ниже колен. Оба зрелые, только один в расцвете сил, а возраст второго неуклонно клонился к закату. Собаки, как и полагается верным сторожам в подобных обстоятельствах, их совершенно проигнорировали.
– Я так понимаю, в дом даже не следует соваться? – прокаркал тот, что постарше. Говорил он на местном наречии, но с таким сильным акцентом, что проще было перейти на родной язык.
– Саксы? – спросил Хельги.
– Мы из Швабии. Я – отец Герберт, странствующий проповедник. А это мой помощник и товарищ Брунс.
При этих словах лицо Брунса дёрнулось.
– Присоединяйтесь к нашему лагерю. Здесь, конечно, не так уютно, как в доме, но всё же куда приятней.
Словно в подтверждении со стороны избы донеслись новые порции брани и детский плач.
– Хоть дети и стоят к Господу куда ближе, чем мы, простые грешники, но от этого они не становятся более приятными, – изящно и туманно высказался отец Герберт.
Господь? Это, наверное, одно из имён Одина. Он же вроде как главный, очень сильный и самый умный. Такой как конунг, разве что не такая сволочь. Грешники? Пожалуй, трусы или предатели, да и вообще, всяк кто без славы помер. Не подобрали вовремя валькирии, так отправляйся в Хель. Хотя, конечно, все эти слова для Хельги оставались некой абстракцией. Он не особо верил в то, что не мог ощутить сам.
– Храни вас Господь, будь вы даже и язычниками. Истинно говорю, даже среди таких есть немало чистых душ. О, я обязательно помолюсь за ваше спасение!
Отцы отнюдь не страдали отсутствием аппетита. А когда Лют протянул им мехи с вином, чтобы согреться после ливня, тут уже загорелись глаза у самого Герберта. Надолго, впрочем, его не хватило, видать умотался с дороги. Вскоре отец уже спал без задних ног.

– Хорошая у него цепь, – сказал на родной северной речи Лют. – Бере бы понравилась.
– Как-нибудь в другой раз. Мы же разделили с ними еду.
Брунс спокойно смотрел на них. В его глубоких глазах ощущалось понимание разговора.
– Ты знаешь наш язык, – заявил Хельги. – Почему сразу не сказал?
– Не хватало только, чтобы об этом узнал и мой святой отец. Святой, хе! Из него такой же святой, как из… Мироед. Только из-за него мы здесь и оказались. Для него ведь всё едино – что Моравия, что Скифия. Я говорю – мы не туда сели, сойти надо. А он – да ладно, коней на переправе не меняют. Компания, опять же, хорошая подобралась. Хорошая? В смысле, хорошие собутыльники. Хоть бы поделился… чёрт.
Хельги переглянулся с Лютом, точнее, просто посмотрел на своего провожатого, потому что тому было наплевать. Единственный вопрос, который волновал телохранителя, так это просто снять цепь со спящего или снять вместе с головой.
– Не уверен, что понимаю, – прервал Хельги. – Но вижу, тебе есть что рассказать, а времени у нас предостаточно. Мне совершенно не спится.
Брунс ухмыльнулся:
– Есть ли мне что рассказать? Ну, так слушайте:
«Всё началось, когда мне было лет пять, может, шесть. Никто не считал. В семье до меня, как и после было много детей, поэтому на этот счёт особенно не заботились. Кажется, Нэн – старуха из дома напротив – сказала, что пять зим назад. Неважно. Короче, рос я проказливым и шумным ребёнком, поэтому мне частенько перепадало. Отец в гневе был страшен, к счастью, не так уж часто мы и виделись, разве что в конце недели, когда он, сопя, залазил на мачеху.
Короче, старшие братья подговорили меня разжечь костёр во дворе и, к тому моменту как нас застукали, мы спалили недельный запас дров. Сначала я услышал окрик и вдруг понял, что рядом никого. Братья и сёстры как тараканы рассыпались по углам. Я видел отца, его лицо напоминало маску актёра. Такие кривляки в масках из тряпок и бумаги, ходят на руках и говорят сущие глупости… Короче, от страха я дёрнулся и упал на угли – раскалённый слой пепла и недогоревших брёвен, алые от жара. Мгновение – и на мне задымилась одежда. Ноги отнялись. Всё, что я помню – резкий рывок и отцовские глаза, испуганные, расширенные. Он нёс меня на руках, срывая дымящуюся одежду и всё спрашивал:
– Ты живой? Ты живой?
Одежда обгорела, но за неимением другой, я всё равно проходил в ней до начала зимы, отчего в деревне меня прозвали Горелым. Перемазался в золе и стал, по словам священника, похожим на мавра, но чудо в том, что на мне не осталось ни единого ожога! Мать заказала священнику благодарственную молитву и накупила свечей. К сожалению, именно этот священник окажется виноватым в моём нынешнем подвешенном состоянии. До этого, правда, было ещё далеко.
Я рос как на дрожжах, и отец пристроил меня к делу. Вместе мы корячились на поле, короче, мало приятного. Но иногда, ближе к вечеру, или хотя бы к обеду, ты оглядываешься – смотришь на проделанную работу, и на душе становится приятно. Как-то легче и усталость уже не так угнетает. В общем, всё шло своим чередом, но однажды нашему соседу взбрело расширить свой участок за счёт нашего. Запахал межу, ночью перенёс столбы. Озорник, сука, чтоб его дьяволы драли. Отец, конечно, полез драться, сосед тоже не сплоховал, закончилось ничьей. Пришлось судиться.

Господину было не до нас, поэтому судил тот самый священник. Он, конечно, успел получить от соседа подарки, поэтому предложил нам ордалии. Не понимаешь? Божий суд. Раскалил прут и, держа его клещами, протянул отцу. Если ты прав, мол, то Создатель в своей милости обязательно придёт на помощь, как когда-то к Даниилу в яме со львами. Отец может и не слыл большим умом, но от прута сразу отшатнулся. И тут во мне такая злость сыграла, что я на этот прут прямо-таки кинулся, схватил его обеими руками. И… ничего. Холодок по коже. Никаких ожогов. Землю нам вернули. А по весне за мной пришли.
Я только начал подбивать клинья к Агне – милой такой девушке с длинными, заплетёнными в косу волосами. Перед сном представлял, как она расплетает эту косу для меня, и я глажу, глажу её волосы. Светлые, мягкие… Ой, да ладно, не смотри на меня как щенка! Задница и грудь тоже ого-ого! Так лучше? Короче, почти уломал. И её папаша был не против. И тут они пришли, все в рясах, правда, разного качества и пошива, ну, и наш священник тоже. Подозвал меня.
– Сынок, – говорит. – На тебе, грешнике, есть божье благословение. Или, наоборот, дьявольское.
Агна как увидела монахов, сразу дала дёру, только дверь и хлопнула. Хотелось мне этому остолопу голову-то и проломить, да ведь кто на священника руку подымет, тому эту руку и сломают. В общем, побеседовали. Он всё клонил к тому, что иногда нелегко определить природу силы и судят по последствиям. Я должен был стать монахом.
– Нашли дурака! – вырвалось у меня. Опасные слова, должен вам признаться. Чертовски опасные слова. Иной раз за такое и язык дёргают. Клещами.
Но священники оказались не из обидчивых, поэтому просто купили меня у отца. Так я и стал монахом. Ничего хорошего мне это не принесло. В смысле, о любви к Агне пришлось позабыть. Теперь, если мой провожатый окажется нерасторопен и упустит пару монет, мне перепадёт разве что престарелая шлюха. А Агну той же весной выдали за соседского сына. Такие дела. Через некоторое время меня познакомили с Гербертом, вот этой пьяной скотиной, что сейчас дрыхнет без задних ног, едва смочив губы вином. На самом деле он не такой уж и дурной человек, чтобы заслужить собачью смерть. Да-да, это я тебе говорю, тощий. Убери свой ножик! Что дальше? Мы ходили по деревням и сёлам, как артисты и демонстрировали «чудеса». Герберт читал проповеди, а я, как божий человек, ходил по углям или носил раскалённое железо. И всё это с идиотской улыбкой, шепча молитву. О, каких трудом мне стоило запомнить хоть одну! Герберт, мучитель, не кормил, пока не выучи все строки. Глупые крестьяне несли нам дары – жратву, а иногда и деньги. Хотя, откуда у крестьян деньги? Нищета. Пару раз я выступал на ордалии, защищая интересы богатых приходов. Кто-то на мне круто погорел. Что ты смотришь, образина? Думаешь, вру? На! Видишь угли? А? Вот, целую жменю взял. Понюхай, чем пахнет! Сам так можешь? Вот и помалкивай дальше!
Короче, привык к такой жизни. Но Герберту пришла в голову идея распространить веру среди язычников! Набитый дурак!

Сначала мы отправились на восток, где нас ограбили склавены, не дав и слово молвить. Потом поехали к чехам и, заблудившись, оказались у греков. Несколько лет мы провели в настоящей пустыне, без единой христианской души. И, наконец, оказались здесь. Герберт крепится, мол, в Киеве христиан до кучи и нам будет, чем поживиться. Как видишь, идею проповедей мы уже оставили»…
Хельги развёл руками:
– Тогда почему бы тебе не бросить этого пьяницу и не пойти с нами?
Брунс поморщился.
– Как бы объяснить? Мы так долго жили вместе, что я уже не представляю себя без него. Да и жалко старика, умрёт, поди, без меня.
– Что же, нам тоже в Киев. Пойдёмте вместе, а там видно будет.

– Верите ли вы в то, что Господь Исус Христос умер за наши грехи? – плохой вопрос к пьяной компании. То ли плотогоны, то ли лесорубы, кто их пьяных разберёт. Герберт точно не разбирал. Всю стоянку он только и делал, что искал на свой тощий святой зад приключений. Ходил, цокал языком, что-то ворчал про будущую церковь на пригорке с крестом, осенённую солнцем и благодатью. Про Спасение, невинные души и Геенну огненную. Судя по скучному лицу Брунса, это была старая, заезженная тема, ничего нового. Нового, разумеется, для него. Сначала Хельги слушал с интересом, так как любил байки, да и вообще истории, но чем дальше, тем становилось сложнее. Вся система базировалась на запугивании. Делай то-то и то-то, а не то жуткие муки после смерти. Родное же, заученное с детства говорило обратное – делай хоть что-то, а не то мрак забвения. Да и вообще, о каких муках можно говорить, если до них так сложно дожить? Не зашло.
Такого же мнения, очевидно, были, судя по всему, и уважаемые плотогоны. Один из них – дюжий, коренастый мужик – стукнул кулаком по лавке и заревел:
– Не уйдёшь, сука!
Обычно Хельги не волновался по таким вопросам. Ещё бы, ведь рядом всегда был Лют – один из сильнейших бойцов севера. Но что-то пошло не так.
– Весёлый городок! – заявил Лют и с этими словами покинул компанию. Бера ушла за ним. Вприпрыжку, смеясь, видимо, ожидая новых подарков. Или ей просто нравилось прыгать. Кто разберёт, она странная, это не лечится.
Городок действительно был весёлым. Хельги привык к однообразным крепостям с хмурыми караульными, чурающимися чужаков. Товара никакого, сидят глухари, токуют про свой насест, ничего не видят, ничего не знают. Вся забота, чтобы рожь взошла. А здесь и стен нет, место вроде общее, ничейное. Народу гулящего, озорного много. Русь веселится, балуется, беззаботная. А до Киева, говорят, рукой подать. Это хорошо, потому что нет больше моченьки плыть. Путешествия хороши только первую неделю.
Хельги немного побродил по торжищу, вслушиваясь в речи, потом плюнул и свернул вслед за Брунсом в питейную избу. А что – тепло, пахнет дымом и шумно. Тем более уже темнело, и пора было подумать о приюте. Не ночевать же на улице.
На беду через некоторое время к ним присоединился Герберт. Он был из такой породы людей, которых постоянно переполняет. Знание буквально лилось через край. Непрошенное, чужое. А чужое – это почти всегда и бесполезное.
– Верите ли вы, что бла-бла-бла сделал бла-бла-бла? – наклонился отец Герберт над соседней компанией. Возможно, что ответная, острая как нож в правой руке грубияна, реакция была вызвана троекратным повторением, назойливым, словно писк комара, а может и брагой.
– Держите суку!
Стол опрокинулся, разбросав чаши и теперь уже битую посуду.

Герберт отшатнулся, но в его движениях чувствовался недостаточный опыт. Слишком медленно, слишком трусливо. Зачем-то поднял руки, попятился. Нет, тут либо драться, либо бежать. Короткий удар в живот потряс его тело, откинул к стене. Ударился затылком, заблеял с полузакрытыми, кажущимися сонными глазами. Страх действует по-разному, Герберт оцепенел. Ещё удар и ещё. Теперь уже в ход идут колени. Священник запрокинулся, сполз на забрызганный его же собственной кровью пол.
Брунс, конечно, не усидел на месте. Кинулся, схватился за рукав. Отлетел в другой угол, сшибая лавку. Тут же вскочил и снова упал, пропустив. Теперь пришла очередь Хельги. Он спокойно, даже с интересом смотрел на избиение Герберта, но дальше так продолжаться не могло. Выхватил топор.
«Как глупо, – промелькнуло в голове. – Вот так, на ровном месте, без причины».
Больше мыслей не было. Закружилось, завертелось.
– Этот с ними, – харкнул под ноги коренастый. Коснулся пальцами разбитой губы. Брунс всё-таки успел приложить. Мужик он и в рясе останется мужиком.
Ещё люди, пока ещё колеблющиеся, желающие оставаться на стороне победителя. Так всегда и бывает – кто-то дерётся, а кто-то упивается кровью, оставаясь хорошим человеком.
Никаких девизов, имён вождей или богов. Короткий резкий удар топором на выдохе. Коренастый обнажил шею – уродливая глубокая ложбинка и обрывки сосудов. Кровь на лице, лезвие, руках… Под ногами скользит. Бой – это танец? Если только на льду.
Нож зацепил плечо, запутался в тряпках. Тупая такая боль, безобидная. Максимум ушиб и синяки. Не похвастаешь. Ответил локтём в голову, что-то хрустнуло, хлюпнуло, окатило лицо. Ещё немного и ослепнешь, кровавый пот застилал глаза. Липкий такой, солёный. Хельги смахнул его рукавом. Сколько грязи, никогда не отмыться.
Теперь уже слышался крик, брань, угрозы. Всё равно. Пусть собаки лают. Чаша ударила в спину, разбилась, отлетев. Обернулся – почти все на ногах, он один против толпы. Герберт без чувств, Брунс смешно и бестолково шевелится, словно жук, перевёрнутый на спину. Умирать надо весело, никаких постных рож.
Блеснуло оружие, топоры и ножи. Потанцуем? Хельги бросился первым, на последнего из троицы. Легко уклонился от встречного удара, тюкнул в висок обухом. Так, что глаз выскочил, заболтался, словно на ниточке.
Тут же развернулся к остальным, оскалился. Ещё не зверь, всего лишь волчонок. Но и волчат есть клыки. Попятились трусы, боятся. Кто же ударил в спину? Где эта мразь? Мразь прячется, не выделяется, не определима. Отошёл к двери.
– Брунс! – рявкнул Хельги. Куда там. Скользит в крови, пытаясь подняться.
Не уйти. Придётся бросить их. Человек каждый день приносит жертвы. Жертвует здоровьем, силой, любовью. Ради кого? Ради долга, семьи, богов, правителя. Правитель жертвует только другими. Остаться и умереть ради… друзей? Смешно. Он их не знал. Попутчики – безликие болванчики, расцвеченные искрами костра. Сегодня они ярко сгорая, рассказывают свои нехитрые истории, а завтра опять сливаются в тенях. Дорога любит откровенность. В дороге некого стыдиться. Они умрут, а он сбежит. Они – тени, исчезающие на свету, он – правитель. Пусть пока и правит только в мечтах.
Шаг к двери, шаг к мечте. Шаг-взросление. Дверь с силой распахнулась. На пороге возник Лют. Нападавшие сразу отхлынули. Если уж один подросток стольких накромсал, что сможет натворить взрослый витязь?
– Уходим! – бросил телохранитель.
Брунс поднялся и на трясущихся ногах подошёл к товарищу, взвалил на плечо, поволок за собой. Лют прикрывал, прищурившись, поигрывал топором. Тишина. Ни жалоб, ни угроз. Раненные тоже притихли, жить хотят.

Почти бежали, спасаясь от мести. Месть – это такая штука, вполне может затянуться до последнего из рода. А так – уйти неузнанными и мстить будет некому, все довольны. Вернее, бежал Лют, а Хельги всё норовил вернуться, чтобы разделаться с остальными. Его первый настоящий бой, первые победы. Больше никто не посмеет сказать, что он слабак, годный лишь для работы прислуги.
– Троих! – прокричал Хельги, потрясая топором. – Троих зарубил. Я великий воин!
– Они были пьяны, – буркнул Лют.
– Плевать, я великий воин.
– Ну а я тогда кто?
– Ты? Бог. Сам Хеймдалль, сошедший с радужного моста на землю.
Их маленькая спасительная лодочка, вытащенная на берег. Наскоро побросали вещи. Плыли далеко за полночь, пока не выбились из сил. Отец Герберт очнулся, молчал, не желая поднимать тему, и смотрел на воду. Задумчиво так, в смущении. Брунс помогал грести, давая отдых товарищам. Тоже молча.
– Хорошее место, – заявил Лют и указал на маленькую рощу. – Заночуем здесь.
Костёр не разводили, так и повалились спать, от усталости. Обложились шкурами, грелись, сотрясаясь от холода. Хельги долго не мог заснуть. Всё вспоминал – раз за разом, по кругу – удары и россыпи крови. Эти пятна крови медленно расползались и заслоняли его прошлое – дети, резвящиеся на берегу, плески волн и холодные пятки, валежник, отец во главе стола, мамина юбка… Как же всё это далеко, в последний раз. Теперь прошлое ничего не будет значить. Похоже, это и есть взросление, когда сильное переживание очищает память.
Утром он проснулся первым. Берёзки вокруг, рядом шумит вода, подмывает глинистый берег, прохладно. Встал, позёвывая, собрал хворосту для костра. Умылся у реки, смыл, наконец, засохшую кровь с лица, ополоснул одежду. Потом подтянулась и Бера:
– Чего расшумелся в такую-то рань?
Занялась готовкой. В этом ей не было равных, да и статус девицы обязывал.
Последним встал Лют.
– А эти где?
Только теперь, с запозданием, Хельги заметил, что места отца Герберта и Брунса пустовали. Их вещи пропали, как и немного еды, взятой, видимо, в дорогу.
– Ты их всё-таки убил? – спросил Хельги.
– Нет, стал бы спрашивать.
Хельги испытующе посмотрел на телохранителя, но с таким же успехом можно было попытаться переглядеть камень. Какой в этом толк? Ладно, старый пьяница, с Брунсом жаль расставаться. Столько знал, столько видел.
После завтрака продолжили путь вниз по реке. Лют уложил вещи в лодку, забросал следы костра землёй и вдруг вздохнул:
– Эх, такую цепь упустил…
Вечером река внезапно озарилась огнями. Вода отсвечивала множеством костров, вода засверкала всполохами. Пахнуло дымом и жареным мясом. Впереди, на высоких холмах, расположился огромный, куда больше Ладоги, город. Уже показались валы и частокол, бревенчатые башенки, крыши теремов, и все озолочённые спускающимся на ночлег солнцем. Священный город, доброе место. Лаяли собаки, блеяли овцы, слышалась славянская речь. Уже сейчас, издали, было понятно, что это совершенно иное место, чем встреченные ранее Хельги. Возможно, сказывались месяцы тяжелейшего путешествия, но для него этот город показался центром мира.
– Вот мы и в Киеве, – буднично заявил Лют. Никакого восторга он, во всяком случае, внешне не испытывал.

Глава V. Смута

Он уже закончил с Хромой. Оставил помятой на расстеленной шкуре. Давно уже не плакала, а как расходилась когда-то. Богами грозила, местью рода. Что боги? Слепые утёсы, деревяшки, дождь за стеной. Что её род? Мертвецы, прах к праху. Когда-нибудь Рулав её прибьёт. А пока пусть дёргается, старается, надеждой живёт, что увидит, что свершится. Хотя зачем? Ей уже поздно, в ней нет жизни. Любить её это всё равно, что тереться об шкуру.
Рулав натянул штаны, попутно зацепив член – болтающийся, вялый. Такой усталый, такой безразличный. Как и эта Хромая. Кто знает, может, не надо было её калечить? Какая разница, как говорил отец – высранное дерьмо назад в жопу не вернёшь. Пусть сожалеют слабаки. Отец, кстати, то ещё дерьмо. Сам дуболом и в сына хотел видеть таким же. Одно спасибо, мать подобрал крепкую, чтобы породу не испортить. Все дети вышли как на подбор – идеальные воины, гроза городка. Когда вместе выходили, все разбегались. Девочки засматривались. На других, не на него. Он же громила. Монстр. Уже тогда был лысый как яйцо, словно изгой безродный, обритый. Первая татуировка. Посвящён Тору – такому дурачку среди богов, нарывающемуся на неприятности. Его, мол, дело по жизни простое – драться. Что же – это дело Рулав умел. И в борьбе силён, и с копьём неплох, и с топором будто бы родился.
Правда, отец что – он ведь вроде как в услужении. На большее мозгов не хватает. Сам служил и детей своих пристроил. Даже расплакался от счастья, когда самый молодой сложил голову за ярла. Болван! От Рулава он ждал того же. Жить ради хозяина и умереть по его желанию. Наверное, отец думал, что кулаком сможет вбить науку. Получилось не очень. Если какое желание он и вбил, так это поскорее окрепнуть и покинуть родительский дом. Так оно и получилось. Отряд удальцов, жизнь в разбое, где подложил ладонь под голову, там и дом. Проблемой было то, что и другие видели в нём дуболома. Безмозглое оружие, которое выпускают в нужный момент для решения всех проблем. Но он-то таким себя не считал! Внешность далеко не соответствовала содержанию.
Плеснул себе воды из ковша, сплюнул остатки на пол. Ничего, Хромая очнётся и вытрет. А не вытрет, так он протрёт лужу её головой. Сука! Как-то укусила его за руку. Прокусила, мразь, запястье. Выбил ей зубы. Поддел головой под краешек стола и как двинул! Теперь уже не укусит, зажуёт разве. Посмотрел в отражение воды – короткая мускулистая шея, огромная лысая голова. Человек-айсберг, человек-утёс. Монстр. Таких в Германии держат на цепи. Безумцы, мол, одержимые. Руки громадные, ладони широкие, пальцы крючковатые. Чёрные полоски на ногтях. И ребёнком был не лучше – огромный, выше всех на голову, каланча. Да, были и другие великаны – но выглядели как-то мягче и не такие уроды. Его никто не любил, только боялись. Первая любовь предпочла другого. Пару лет назад слышал, что у неё уже двое. Живёт с каким-то бондом. Сука! Глупая сука!
– Валить их всех… – простонал он. То ли голос, то ли звериный вой. Никто не должен был видеть его таким, пока не прошёл приступ. Это бешенство, возникающее из неоткуда, из глубин памяти. Каждый раз, когда он вспоминал детство, свои разбившиеся надежды. К счастью, обычно на воспоминания не было на это времени.
Хромая выползла на свет. Приползла, подволакивая ногу. Глаза потухшие, щёки впавшие. Гарнизонная красотка. Замерла, увидев. Попятилась.
– Что, сука, пялишься? – прорычал. – Тебе ещё захотелось?
В два шага он настиг её и схватил за волосы. Почувствовал, как налился, оживился член. Да, он любит чужую боль, его это возбуждает. Навалился, прижал к стене. Слабое тельце Хромой, сломанная веточка. Только на неё и вставал. Притянул к се

…В горле пересохло, опять, раз за разом. И он всё пил и пил обычную отстоянную воду из колодца, чувствуя, что его уже распирает, переливает через край. Это всё Хромая – ведьма, не иначе. Выпила его жизненные соки, забрала силу. Надо бы ей брюхо вспороть, пока не поздно. Пока не родила какого-нибудь ублюдка – с красными глазами и чешуёй. От ведьмы хорошего не жди. А, потом, не сейчас, он слишком слаб. Позвал своих. Они ввалились, топая сапогами по деревянному полу.
– Ну что, купцов не видно?
Ругань в ответ. Нет, короче.
Нет купцов, нет серебра. Девки уже заждались в тайной избушке, измаялись по будущим мужьям. Кто-то, брезгуя Хромой, уже зарился на пленниц. Шумел, мол, такое богатство под носом упускаем. Но Рулав один раз гаркнул и шум прекратился. Он не конунг, чтобы нянчиться, сразу башку набекрень свернёт, делов-то.
– Рулав! Там… Посмотри сам! – вбежал один из караульных.
Вышли, топая, прошли мимо труллей. Возятся как жуки в навозной куче, изображают работу. Увидели господ, сразу засуетились. Раб – не человек, хуже животного. Никакой гордости, никаких понятий.
Бестолковый караульный подвёл его к частоколу, взошли по лестнице. Рулав с трудом поднялся по скрипучим ступеням. Надо завязывать с Хромой, так и подохнуть недолго. Но с другими не получается, с другими не получается.
Вдали от стен, у самой границы леса, на расстоянии выстрела из лука, собрались какие-то люди. Они торопливо вбивали колья в землю. Приглядевшись, Рулав понял, что это местные. Славяне. Чего они тут забыли?
– А ну-ка позови сюда десяток людей. И мой меч принеси!
Меч он получил за рабыню. Хорошенькую такую брюнетку, жгучую, грудастую, что посмотришь и сердце ёкает. Для себя берёг, да такое дело. Променял. Зато меч теперь как у конунга, если не лучше. Длинный такой, добротный. Заморский, франков работа, не иначе.
Они вышли, жаждая крови. Слишком уж тосклива, скучна гарнизонная жизнь. Целыми днями одно и то же – стены, частокол, бесполезные трулли, в тысячу раз пересказанные байки и обсуждение стадий хреновости погоды.
Но славяне рассыпались перед ними, скрылись в лесу так, что ищи-свищи. Оставили колья с насаженными на них головами.
Рулав подошёл к одной, присмотрелся.
– Дерьмо, – сказал кто-то.
– Да, дерьмо. Прямо как тогда, в Германии. Было дело, зимовали мы на острове, а кругом – местное отродье. Рыбаки там, пастухи, прочее дерьмо. В общем, по ночам подбирались к самому лагерю и ловили тех, кто отлить отошёл. Представляешь? Отливаешь такой, весь расслабленный и вдруг – раз – нож в спину. Не, я с тех пор только в костёр и ссу.
– Заткнитесь! – прорычал Рулав.
Напрягшись, выдрал кол. Стащил голову и запулил ногой далеко-далеко, обляпавшись ошмётками. Зарычав, вырвал топор у соратника, перерубил остальные. Разметал словно соломинки. Четыре кола – четыре головы. Одна от охранника потайной избушки в лесу и три купцов-работорговцев.

Хельги пропал. Уже сошла вода после весенних дождей, налились сочностью травы, вымахали в полный рост, а от мальчишки всё ни весточки. Как пить дать сгинул. Мариса извелась, запричитала. Зачем, изверг, на смерть послал? Река оказалась опасней, чем он думал. С другой стороны, может всё не так плохо, может, он всё-таки прорвался?
– Конунг! – отвлекли Рорика. Он поднял глаза – Гунар. Чего ему опять надо? Дела шли хуже некуда, и управитель не стеснялся постоянно напоминать. Такое ощущение, что это доставляло ему удовольствие.
– Рулав опять не прислал долю.
Рулав – главная заноза в заднице. Бешеный пёс прибравший, волей случая, к рукам крепость и половину всех сил. Конечно, он не мог не воспользоваться ситуацией, чтобы показать зубы.
– А чего ты от меня ждёшь? Мне на руках походить? – буркнул конунг. Его лицо выражало напускное равнодушие, но мозг напряжённо работал. Доходы стремительно уменьшались, и он уже не мог, как раньше спокойно терять людей. У него и так почти никого не осталось. Ещё пара ошибок и лучше возвращаться обратно в Норвегию. Кто знает, может быть, какой-нибудь более удачливый владыка сжалится и возьмёт старика к себе на службу? Нет, лучше уж смерть. Рулав же сам метил в конунги и богатств, по слухам, накопил изрядно. Правда, и местных он раздражает, и грязи на него набралось немерено.
– В лесах неспокойно, – продолжил управитель. – Слухачи указывают на главную причину…
– Вадимир! Сука, куда же без него.
Вторая заноза. Воевода, местный герой недавней войны. Рорик её не застал, но узнать было несложно. Сказки ходили вдоль всей реки. Захватчики, кажется шведы, взяли младшего сына Вадимира в заложники. Совсем ещё мальца, может лет пяти. Притащили под замок в Альдейгьюборг. Мол, будет твой род себя тихо вести, получишь обратно. Вадимир шведов не послушал. Говорят, что мальцу аккуратно, чтобы сразу не умер, вспороли живот и накрутили кишки на столб. Шведам это особенно не помогло, зато на свою голову они получили непримиримого борца. Этот не прогнётся, проще убить. Проблема в том, что воевода контролировал местную дружину и видел в Рорике ещё одного завоевателя.
– Вадимир открыто подбивает на мятеж. Думаю, у нас достаточно причин, чтобы…
И тут Рорика осенило. Это было так просто, что удивительно, как раньше не пришло в голову. Два бешеных пса: один презирает местных, второй – чужаков. Мир шёл к ним навстречу!
Он ещё поколебался. А что если враги объединятся? Нет, слишком уж противоестественный союз, невозможный. Решаться, сейчас, пока не поздно. На ведьм надейся, да и сам не плошай.
– Есть одно дело, – молвил Рорик. Он ещё и сам не знал, как страшно отзовутся его слова. – Позови-ка моего батюшку. Скажи, что у нас есть о чём потолковать. О разбоях на реке. Что я нашёл виновного.
Гунар замер, ожидая разъяснений.
– Гостомысл имеет выходы на Вадимира. Думаю, он сможет передать весточку. Что всё это время убийцы его шлюхи-сестрички были рядом и конунг благоволит к свершению кровной мести. И доказательства найдутся, если правильно поискать.
Лицо управителя впервые расползлось в улыбке.
– Идеально.

Сначала прочесали окрестные леса. Местные строили из себя дурачков, мол, ничего не знаем, ничего не видим. Парочку особенно непонятливых Рулав приказал вздёрнуть на ближайшем дереве. Красиво всё же – сосны, медно-красные стволы и импровизированные качельки. Пообещал вернуться и обновить, если снимут. Пусть пока… нюхают.
Наведались и в Ярилово. Местный хозяин – старый, рассыпающийся на части козёл – ползал на коленях, уверял, что ни при чём. Однако вот дела – поселян заметно поубавилось. В леса, значит, подались. Таких надо зимой ловить, когда их мороз к жилью сгоняет. Летом же в лесах прячутся до последнего, ищи иголку в стоге сена. Всё из-за того, чтобы был слишком мягок с этими.
И ведь сняли-то! Висельников-то. Утром как чувствовал, отправил одного молодого проверить. Приполз к обеду – весь в крови, за живот держится. Подстрелили. Стрелу сломал, а наконечник там остался. Живот дело такое – может, выживет, но скорее нет, ничего не поделаешь. Вторые сутки лежит, кричит, спать не даёт.
Теперь уже наведались всем отрядом. Человек десять оставили охранять крепость, остальные в полном вооружении сходили на ладьях. И снова никого. Дома – полуземлянки – брошенные, вещи вынесены, один мусор остался. Рваные тряпки, помои, дерьмо. И тишина, вымерла округа. Мстить некому. На обратном пути завернули в Ярилово, зря что ли собирались? Рулав оттаскал старого козла за бороду, повозил в грязи. Срубили им идола.
– Помилуй, батюшка! – плакались старухи. Батюшка! Это, значит, что он трахал их матерей.
– Бога нет! – улыбнулся Рулав и завалил идола. Длинное такое бревно с резьбой. Идол умирать не хотел, боролся до последнего. Топоры с трудом вгрызались в каменную от времени древесину. Но он всё равно упал. Все, в конце концов, падают, даже боги. А впрочем, хорош бог, когда вся голова седая от птичьего помёта.
– Последнее предупреждение, – бросил напоследок. – Вы или с нами, или с ними. Никакой середины.
Подействовало. В следующий раз ворота не открыли, встретили стрелами. Только и охранников число увеличилось, да всё новые, незнакомые лица. Мятежники. Комары.
За всё отдувалась Хромая. Разбил ей голову, отхлестал. А она полежала чуток, в себя приходя, и вдруг расхохоталась. Смеялась, как безумная, размазывая кровь и слёзы. И Рулав вдруг попятился, оставил её на полу. Сумасшедшая…
– Труллей в загон. Рыпнутся – сразу всех, подчистую, – распорядился на ходу. Мысли теснились, путались. Он привык драться лицом к лицу. Свои – чужие, никаких хитростей. Враг уклонялся от битвы.
– Поняли? – повернулся к рабам. – Один за всех и все отвечают за одного. Такая вам теперь порука.
Люди хоть пришли в чувство, за зиму обленились, обросли жирком. Ничего, в науку пойдёт. Как комаров разгонят, так можно и о большем подумать. О конунге. Старик на этом свете явно зажился.
Новая вылазка. На этот раз решили никого не щадить. Мёртвые не кусаются, выжженное село не родит мстителя. Хотели войны, получайте! Посёлки встречали пустыми, брошенными домами. На всякий случай, Рулав распорядился жечь. Больше не одурачат. А там продержаться до зимы, дальше легче. Мороз подобных комаров выведет почище меча.
Отдыхая, лежали в тени рощи. Тепло, хоть холодком нет, нет, да и тянет. Весна дело такое. Сегодня всё в цветах, а завтра снег с дождём. Пропахли пепелищами, не отмыться. Болтали. Рулав сопел, ковырял носком сапога землю, сжимал кулаки. Злился, что зря время теряет.
–…Это всё гадалка одна, ну, ведьма то есть. Пошёл я, значит, к ней, перед первым походом. Зрачки у ведьмы как тарелки, руки трясутся. Воняет ссаниной. И говорит – ярл! Представь, ярл! Это она мне. Видит во мне ярла. Будет, короче, у меня долгая жизнь, победы, счастливая любовь. И семеро сыновей. Один из них встанет во главе войска конунга. А умру я сразу же после того, как это увижу.
Рулав посмотрел на рассказчика. Воин неплохой, но чтобы стал ярлом, сомнительно. Ни связей, ни заслуг. Ему уже давно казалось, что предсказания годились только для отчаявшихся женщин. Чтобы ублажали себя надеждами на мужа, сына, урожай…
– У меня есть счастливая руна, – начал другой. – Ношу её на цепочке. Мне её сам нойд зачаровал. Нойд, колдун, значит, только из чужаков. Сказал, что пока буду носить, железо меня не коснётся…
– Тебя же подстрелили в Германии! Сам видел! – не выдержал Рулав. – Выл всю дорогу, что руку пробили.
– Руку же, не голову. Да и так – чуть оцарапало, больше испугался. Нет, без амулета точно бы убило.

Они уходят, оставляя после себя примятую траву. Погода ощутимо теплеет и становится совсем жарко. Рулав чувствовал стекающие капли пота под бронёй. Сейчас бы искупнуться, выпить холодненького…
Из мечтательности вывели крики разведчиков. Впереди стояли местные. Множество воинов – может десятки, может сотни. Рулав смотрел, как из густой, высокой травы поднимались фигуры в полный рост. В кольчугах, куртках, шкурах, но всё больше так, полуголые, взмыленные от азарта. Оружие на любой вкус: топоры, копья, дротики, круглые серые щиты.
Он почувствовал, как заколотилось сердце в преддверии важного, может быть, последнего в жизни. Прямо здесь, на пойме, у реки, по пояс в пырее и осоке, в безвестном местечке. Медленно вытянул меч, готовясь. Командовать не приходилось, Рулав отбирал себе ветеранов. Сами подобрались, выстроили стену щитов. Встали намертво, оскалились сталью.
– Вчера я надрался и уснул в хлеву! – крик напротив. Подзуживают перед боем, куда же без этого. – Проснулся и с пьяных глаз отодрал овцу. Такие дела. Рядом лежала твоя мать, но я её не тронул, так низко ещё не опустился.
Мать, значит. Мать Рулава была мужеподобной великаншей с широким подбородком и пробивающимися усиками на верхней губе. Да, страшна, зато рожала исправна и всё одних сыновей, крепких как на подбор. Правда, таких же красивых, как и она сама. Рулава она не любила, считая излишне диким и непредсказуемым. Что же, чувства оказались взаимны. Уходя в первый в поход, он знал, что не вернётся.
– Ну, ты, овцевод, поближе подойди!
Может ещё не поздно отступить? Река рядом, по бережку пробежаться к ладьям. Отсидеться за стенами. Но разве за этим он сюда приехал? Разве трусы становятся конунгами?
Первые дротики – короткие метательные копья. Летели со всех сторон, разбивались об щиты. Кого-то зацепило. Рулав не обращал внимания на крики.
– Вперёд!
Ещё вал копий, словно прошёлся косым ливнем. Теперь уже ощутимей, первые погибшие, разрывы в строю. Один упал, другой заступил.
– Терпеть, – прорычал Рулав, скорее себе, чем остальным. Все и так опытные, все и так знают.
Шаг, другой, третий. Метатели разбегаются в стороны, скрываются за спинами товарищей. Славяне громоздились толпой, без всякого порядка. Рулав пригляделся и вдруг понял, что воюет с детьми. Безусые подростки, мальчишки, рано попавшие в старшую жизнь.
Ураган ударов. Мелькание обнажённой плоти перед глазами, красное на белом. Принял на щит тяжёлый удар, полоснул в ответ. Капли чужой крови на ресницах, саднящие пальцы. Снова отбился щитом, отдалось тупой болью в плече и локте. Короткая вспышка ярости. Удар! И снова брызги чужой крови. Влажные зубы, солоноватый привкус во рту. Скользкая трава под ногами…
Нападавшие отхлынули так же внезапно, как и появились, оставив после себя груды тел. Сколько их полегло, не подсчитать, может с полсотни. Усталость давала о себе знать, он едва добрёл до реки, напился мутноватой, после стольких-то ног, воды, грязной, как старая шлюха. Чуть пришёл в себя. Огляделся – плевать на врагов, остались ли свои? Слишком много погибло.
– Где этот, который будущий ярл? – ворчливо спросил Рулав.
Ему показали - лежит. Что же, чужие мечи в предсказания не верят…

Никаких вестей с севера, будто вымерли все. Река пустая, ни одного паруса. Дороги заброшены. Отправил самого шустрого на разведку, посмотреть, что да как. Ждали до следующего вечера, никто не вернулся. То ли сбежал, то ли… Больше никого не отправляли. Крепость осталась без глаз. Люди заволновались, грызлись из-за пустяков. Рулав тоже на нервах. Прятались за стенами, допивали последний мёд и храбрились. Мол, один раз удалось победить, значит, и второй тоже. Но неприятные темы уже поднимались. Рулав всё слышал.
– Уходить надо, – предложил один из ветеранов. – В Альдейгьюборг. Иначе заморят нас здесь голодом, как прежде шведов. В ноги упадём, конунг отходчив и простит.
Рулав притянул его за грудки.
– В ноги упадём, сука? Ты за моим столом сидел? Хвалу кричал? А теперь думаешь так просто сбежать?
– Я всего лишь предложил. Сам решай!
Решай сам, легко сказать. Соблазнительно вернуться, да только конунг его не простит. Людей-то оставит. Хорошие бойцы всегда в цене. Но для Рулава всё кончено. Разве что прорваться в верховья, след за Асмудом. Кто теперь пойдёт за ним?
Со стены окрестность казалась спокойной. Тихая река, пустынный берег, сосны. Птички поют свои незатейливые песенки. Но где-то рядом прятался враг. Коварный и сильный, совсем не то, что те дети. Этого врага явно направляла рука опытного вождя. Вадимира? Говорят, что он имел зуб на норманнов ещё с прошлого нашествия. Будто бы ребёнка у него тогда убили.
Ночью проснулся от дыма и треска. Выбежал во двор, уже полный народа. Горели корабли. Огненные кресты мачт, пылающие доски бортов. Слишком поздно, чтобы тушить, всё обгорело. Занялась даже пристань, не подступиться. Маслом что ли облили?
– Твоя работа? – спросил кто-то в темноте. Он не узнал голос наглеца.
– Нет.
Рулав вдруг понял, что не знает что делать, да это и не важно. Они в западне. Врагу не нужна их крепость, врагу нужны их жизни! Птица в силках. Впервые в жизни он почувствовал себя добычей. Неважно, что внутри, главное, не показывать виду.
– Труллей больше не кормить, – распорядился, прежде чем вернуться досыпать. Надо бы их прирезать, чтобы не доставались никому, да кто знает, что готовит завтрашний день. Может, конунг смилостивится и пришлёт помощь? Вряд ли. Пустые надежды. Но если и отчаиваться, то только на свежую голову.

Он бежит, продираясь через кустарник. Еловые лапы тяжело бьют по лицу. За спиной разливается собачий лай. Всё ближе и ближе. Налипающая грязь на сапоги. Слишком медленно. Одышка, колет в боку. Только бы отдохнуть, прилечь. Видит в полутьме оранжевые огоньки глаз. Псы!
Вырывается на поляну. Тянется к мечу. Слишком медленно, одна псина вцепляется в руку, висит на рукаве. Отряхивает её, с силой пинает ногой. Пёс отпрыгивает – чёрный, с почти квадратной грудью и маленькими ушами. Оскалился, напрягся для рывка. Второй появляется следом, с шумом вырывается из кустов. Обходит с боку.
Вся надежда на один хороший удар. Зарубить одну тварь и закрыться обмотанной в остатки плаща свободной рукой. Промахнёшься, и они растерзают на месте. Рычание всё ближе и ближе, со всех сторон. Что если это ещё не все псы?
– Ярл! – слышит он, оборачивается.
За спиной на завалинке сидит старик, совершенно седой, с короткой бородой и красной кожей. На его глазах бельма – огромные белые пятна, не видно зрачков.
– Ярл, ты выжил!
Псы бросаются, один вцепляется в лодыжку.
– О, Боги! – кричит он и… просыпается.

– О, Боги! – кричит он и… просыпается. Мокрый от пота, трясущийся, бесконечно усталый, словно действительно бежал всю ночь. Рядом заворочалась жена – Мариса. Молодая, славянка, лежит словно мёртвая.
– Опять кошмары? – спросила Мариса.
Рорик кивнул. Боги посылали ему знаки, дурные, тревожащие. Возможно, слепой старик и сам был одним из богов, способных принести спасение. Или отвлечь. Но кто из них мог быть совершенно слепым? Одноглазый Один? Слабосильный Хёд? Вряд ли, этот ничем не отметился.
Мариса выползла из-под одеяла, босиком пробежала по дощатому полу и вернулась с кубком вина.
– Выпей! Оно заберёт твои тревоги.
Что же, тревоги Марисы оно тоже забрало. Выглядела она теперь куда лучше прежнего, хотя и не могла сравниться с молоденькой славянкой. Та ещё словно нетронутый цветочек. Белокожая, сочная, пахнущая юностью. Но придёт время и она завянет. Возможно, даже раньше, чем надо. Ещё бы, ведь ей приходилось делить ложе со стариком. Старик, да ещё и бездетный. Не на кого опереться в старости.
Вино подействовало. Приятная теплота дурманом растеклась по всему телу, обволокла голову. Если бы все проблемы можно было решить вином…

Море возвращало его к жизни. Он ведь почти умер там, на берегу. Истончился, высох. Стал больше походить на драуга – ходячего мертвеца – чем на человека. Слишком много пил, слишком часто пытался не думать. Не думать о том, что добровольно заключил себя в клетку.
– Хаккон! – голос рулевого. – Ветер переменился. Видишь те чёрные облака?
Чёрные облака, ветер? Хаккон ничего не видел. Он стоял с полуоткрытым ртом, ловя солёные брызги от разбившихся волн. Корабль на предельной скорости плыл в пределах двух полётов стрелы от болотистого берега.
– Хаккон! Ветер усиливается.
Он обернулся, поморщился.
– С каких пор мы стали бояться ветра?
Вгляделся в горизонт. Всё размыто, ничего не видно.
– Не вижу я никаких облаков.
Драккар продолжал ход. Гребцы мерно поднимали вёсла, разгоняя узкий корабль. Парус хлестал над головой.
Волны разбивались об узкий, украшенный драконьей головой нос. Змей снова в родной стихии. Змей сорвался с крючка. Всю зиму они провели на стоянке, медленно спивались и сходили с ума от скуки. Скука была общей неизбывной проблемой. От неё и спивались, и рубились насмерть по любому поводу. Его нынешние наниматели запретили самовольные походы. С этими, у них, знаете, мир. С другими тоже. А на кого тогда нападать? Сидеть, довольствуясь содержанием, Хаккон мог и у Рорика. Рорик – это имя он вспоминал чаще и чаще. Не стоило расставаться.
Волны росли, одна, разбившись, окатила гребцов с головой, разлилась по палубе. Теперь уже и сам капитан понял, что пропустил шторм. Ветер усилился и почти рвал парус. Мачта угрожающе заскрипела.
– Снимай его к… собачьим! – с запозданием распорядился Хаккон.
Ещё волна и ещё. Завертело, сбило с хода. Вымокшие гребцы налегали на вёсла.
– К берегу давай!
К тому самому бурому болоту, сырому гадюшнику, кишащему комарами. Попытался разглядеть удобную стоянку – ничего. И только тогда Хаккон понял, что почти потерял зрение. Старость настигла его прямо в море. Он больше не мог ходить по морю. Пришло время искать приют.

Залило почти по колено, ещё немного и перевернёт. К счастью, берег всё время был близок. Отчаянный взмах вёслами. Теперь уже гремел, рокотал под ухом штормовой прибой. Чудом проскочили мимо камней, и подошли к самому берегу. Стукнулись об глинистый берег.
– Тащите! Раз, два… три!
Ещё и дождь начался. Они стащили парус, закрепили его вместо крыши. Ругаясь на сырость, развели костёр. Теперь уже можно было обсушиться и согреться. Хаккон молчал, ожидая оскорблений. Первый раз в жизни он проморгал бурю. Ещё раз и его просто выкинут в море. Лучше уж так, чем остаться на берегу. Стоит только прознать нанимателям…
– Кто-нибудь был в Англии? – спросил капитан.
Угрюмое молчание в ответ.
– Так я вам скажу – там сыро, постоянные шторма, а ещё есть семь королевств, одно сильнее другого. Настоящие замки – каменные, с башнями и рвами, крепкие города. Тренированные армии и конница. Вы когда-нибудь видели конницу? Нет, не одинокого самонадеянного лендлорда впереди пеших подневольных землекопов. Настоящую, с рыцарями в кольчугах, длинными копьями, шлемами.
– Старик, Париж твоя конница не спасла. И я был там! – перебил один из гребцов.
– В Париже это того стоило. Какие богатства на кону. Но в Англии нет богатств. Мы их победим, это не обсуждается, но что получим? Ничего. Новые шрамы. Но есть и другой путь, если, конечно, это кого-нибудь заинтересует.
Команда молчала, переваривая информацию. Капли дождя барабанили по парусу.
– Да, есть и другой путь – на Восток. Я уже был там, в Альдельгьюборге, когда сопровождал конунга. Те, что вернулись со мной, могут это подтвердить. Это не богатая земля, но там нас встретят как друзей. Конунг Рорик Ютландский привечает всех и меня он тоже звал.
– Что же ты сразу не пошёл?
И, правда, почему? Неужели он всерьёз верил, что сам когда-нибудь станет ярлом? Что будет до последнего бороздить Северное море? Какая наивность. Мир изменяется, но он сам изменился куда быстрее.
– Присматривался. В общем, я никого не заставляю. Думайте своей головой. Ищите ли вы славной гибели за чужого конунга или просто хотите себе надёжного пристанища. Рорик – человек надёжный, его репутация говорит сама за себя.
Хаккон чувствовал, что заставил засомневаться команду. Он знал, что скажет что угодно, лишь бы остаться в игре, лишь бы уйти с этого проклятого берега.

Сколько крови, никогда не отмыться. Молодая, свежая кровь, горячая от юности. Опять не удержались, полезли на стены. Рулав вывел всех, встали. Сам рубил, скидывал особо наглых вниз. Мимо свистели стрелы, застревали в зубьях частокола.
А внизу под ними было живое море. Бушевало, набегало волнами на их маленький остров, разбивалось в отчаянье. Сколько же он сражался тогда? Год, десятилетие, век? Всё закончилось внезапно, остатки нападающих рассыпались в стороны и исчезли в лесу.
– Мы побеждаем, но враги всё ближе и ближе, – обмолвился кто-то. Прежний Рулав разбил бы ему голову, но у нынешнего просто не осталось сил. Он посмотрел на свои руки – где липкие, где уже подсохшие. Почти багровые. Ни за что не отмыться.
– Перетащите всё ценное в башню! – распорядился перед тем, как рухнуть в изнеможении.
У него почти не осталось людей, чтобы удержать частокол. Запереться в башне, завалив вход и держаться. Пока что? Пока нападавших не прогонит зима? Но это их земля, это не они должны бояться холодов. Теперь уже до последнего тугодума дошло, что Рорик их бросил. Трус, предатель, старик! Это всё мальчишка, вдруг понял Рулав. Это он их тогда сдал. Сбежал домой, даже не попрощавшись, не сдав дела. Вынюхал про пленниц и побежал жаловаться. А Рорик терпелив, долго держался. Отомстил чужими руками.
– Сука! – прошипел, до боли сжав зубы. – Какая же сука!

Сначала трулли молчали в своём загончике и иногда просто тянули руки к проходящим мимо воинам. От загона тянуло нечистотами и давно немытыми телами. Жужжали мухи, привлечённые гнилью. Посмотришь так – прутья, за ними худые лица, истончившиеся руки, иссохшие лица. Даже за душу берёт.
Потом уже трулли начали молить о пощаде.
– Хлеба! – непрекращающийся стон, действующий на нервы.
Один из наглецов даже ухватил Рулава за ногу.
– Пожалейте, господин! Дайте хлебушка!
Управляющий с силой выдернул ногу.
– Тебе хлебушка?
Ухмыльнулся, чуть приспустил штаны. Обоссал решётку, стараясь попасть на просителя. На руки, на лицо.
– Не подавись!
Соратники оценили, гоготали как угорелые. Но шутки шутками, а дела шли хуже некуда. Мятежники постоянно маячили у кромки леса, жгли костры, манили запахами жарящего мяса. Всем видом показывали, что не уйдут, будут стоять до последнего.
Шло время и даже до самых наивных труллей дошло, что кормить их не собираются. К тому моменту у них уже не было сил бунтовать. Лежали как живые мешки в загоне, обсиженные мухами и кляли всех, кого видели.
– Будь проклята мать, что меня родила…
– Резать их надо, – заметил один из защитников стен товарищу.
– Охота мараться, потом не отмыться. Сами сдохнут.
– И то верно.
Иногда Рулав подумывал о самоубийстве. Лучше уж от своей руки, чем от этих – рабов. Но как? Повеситься? Одним сильным движением перерезать себе глотку? Заколоться, прыгнув на меч? Один способ хуже другого. Лучше уж попросить об одолжении. Он был уверен, что после стольких неудач слишком многие бы оказали ему такую услугу. Но потом природа брала своё, и Рулав забывал печаль. Всходил на стену переругиваться со славянами, дразнил труллей. Жадно любил Хромую на столе, желая взять её всю, без остатка. Что бы уже никому не досталась. Тогда, разгорячённый, почти счастливый, он как-то знал, что выберется, спасётся любой ценой и всё у него получится. Мечты исполнятся. Он ещё станет конунгом.

Что-то определённо происходило. Что-то пугающее, волнующее Гостомысла своей неопределённостью, скрытостью. Странно. Ведь он достиг почти всего, что хотел. Конунг был у него в руках, на поводке, даже отцом признал. Почти вприпрыжку бежал за советом, делился сомнениями.
– Батюшка! Без вас мне не справиться… – и целый ряд несложных для Гостомысла просьб. От сбора доли с продажи до того, чтобы приструнить зарвавшегося управителя. А Гостомысл что? Да почитай всё может, раз со всеми дружит.
Проблемы начались, когда от чуди не пришли шкурки. С местными племенами он договаривался с самой юности, когда ещё не был солидным родоначальником, а мальчишкой на побегушках. Если в ком Гостомысл и был уверен, так это в том, что тамошние вожди его всегда поддержат, всегда одобрят.
Факт оставался фактом. Меха не пришли. Он отправил младшего сына на встречу. Далеко проехать тот не смог. Под самой Ладогой его остановили на заставе и велели повернуть обратно.
– Кто посмел? – озадачился Гостомысл.
– Не знаю, молчали, словно онемевшие. Я им говорю – сейчас серебра дам, а на обратном пути и шкур принесу. Норку принесу, белок. Молчат. Ничего не хотят. В железе с ног до головы, с такими не пошутишь.

В железе, значит? Люди воеводы, не иначе. Кому ещё по средствам? Вадимир в последнюю войну здорово поднялся. На крови. Он же когда свеев голодом в их крепостях морил, снаряжение потом задаром получил. Мечи, кольчуги, шлемы… Себе забрал, ни с кем не поделился. Оттого потом на Вадимира другие роды и зуб заточили. Что жаден воевода непомерно и усилился в ущерб остальным. Не пожадничал бы тогда, глядишь, был бы сейчас правителем.
К чуди пришлось съездить самому, по воде, пока есть возможность. Реки не пыльные дороги, их не перекроешь. Снарядил лодочку, взял пару человек охраны и отплыл без лишней шумихи. Река оказалась совершенно пустой. Она, впрочем, и в обычное время не была особо оживлённой. Как не крути, варяги для своих целей чаще пользовались другим путём, много южнее, а здесь разве что заплыть, чтобы шкурок купить и рабов, если повезёт. И люди здесь жили другие, чем выше по течению. Большей частью молодые роды, прибывшие с запада или юга. Из коренных происходила разве что чудь. Последняя и составляла основу могущества Гостомысла.
Дорога трудностей не вызвала. Он только почёсывал бороду и готовил про себя остроты в адрес нерадивого сына. Тоже мне, купец, хвост прищемили, так лапки и свесил. Настоящий купец как вода, везде просочится. Ещё раз вспомнил, как в последнюю войну приторговывал со свеями. Все племена договорились им корма не давать, убивать на месте и Гостомысл тоже поклялся. Перед идолом на коленях со всеми стоял, жертвенной кровью мазался. Но всё равно нет-нет, а подарочки отпускал. Свеи когда оголодали, за хлеб всё отдавали – и награбленное добро перекочевало в надёжные купеческие руки. Да и кое-кого он потом смог вывезти восвояси, потом это аукнулось новыми связями. На Рорика – правителя без государства – Гостомысл именно через них и вышел. Шепнули – болтается по чужим дворам славный господин с несметной армией. Ищет себе земли, чтобы голову преклонить. Вот и преклонил. Батюшкой признал.
Чудь встретила Гостомысла настороженно. В селище его не пустили, первый раз за всё время знакомства. Обычное ведь дело – святое гостеприимство, мой дом – твой дом. Нет, мол, для вас это теперь закрытая земля.
Переводчик не требовался. Гостомысл отлично говорил на местных наречиях, а чудь, какого бы не была племени – меря или веси – за столько лет научилась понимать и славянскую речь. Они стояли друг против друга. Гостомысл и два его охранника напротив вожака местной общины. Невысокого такого бородача со скуластым лицом и острым носом. В зарослях, наверняка, таились ещё наблюдатели.
– Чего тебе, Молодой старик?
– Вот тебе раз. А как же здравствуй, старый друг, давно не виделись, как здоровье?
– Сейчас меня своё здоровье больше заботит, уж извини, – отрезал вождь. Гостомысл попытался вспомнить его имя. Куду что ли? Всё у них не по-людски, иначе, чудно.
– Куду, мы же так долго знаем друг друга, нас столько связывает…
Вождь рассмеялся.
– Да, мы так хорошо знаем друг друга, что ты до сих пор не выучил моё имя. Да оно тебе и не нужно, лишь бы шкурки вовремя поступали. Вознёсся, заважничал, некогда и в гости зайти. А как прижало, так сразу и прибежал. Лично! Что, нашлось время?
Гостомысл прикусил губу, чтобы не взбеситься. Ярость в торговых делах только вредит. Не иначе, как от варягов бешенства поднабрался.
– Если прежде обидел тебя чем, так сразу скажи, разберёмся.
– А поздно разбираться. Не бойся, не я сержусь на тебя! Не меня, в общем, бойся. Потому что не жилец ты, Молодой старик! А на мёртвых зуб только боги могут точить, не люди.
Губу всё-таки прокусил. Подсолил себе рот.
– Убить меня решил?
– Больно надо. Я не из вашего рода, даже у зверя, прежде чем жизнь отниму, трижды подумаю. Свои тебя положат. Так нам и доложили. Кто с вами торговать будет, тех в одной яме с тобой закопают. Чего замер? Не знал? Как же так? Молодой старик, где же твоё всеведение? Пришли к нам посланцы. Мы выслушали, сделали по-своему. На следующий день нам селища и пожгли. Средь бела дня – навалилась гурьба, в железе с ног до головы, похватали молоденьких. Кого на месте полюбили, а кого и умыкнули. А что бы мы сделали? У нас же мир вечный, расслабились. Дозоры распустили. В общем, наши мудрые так решили – с мертвецами дела не иметь. Вы же теперь все мертвецы. Так что давай, друг, поворачивай обратно, пока тебя как покойника в землю не закопали.
Гостомысл только открыл рот, как из зарослей, повинуясь знаку вождя, стали выходить скрывающиеся воины. В шкурах, с луками и дротиками в руках. На прощание он небрежно кивнул вождю и побрёл обратно к лодке. Всё рухнуло.

Вокруг одни идиоты. Утром Рулав попросил вынести труп из загона. В обед мимо проходил, заглянул – всё ещё лежит, благоухает. Сладенький такой запах, пока ещё лёгкий. И глаза у труллей такие… лукавые. Сомневающиеся. Жрать его или не жрать. С голодухи могут и сожрать, даже пахучего. Передохнут впустую. В общем, наорал, распорядился. Обещали, что сделают как надо.
Как надо? Заставить труллей самим тащить труп к реке. После такой голодовки особо не потаскаешь. Навалились целой кучей, потащили. По пути умер ещё один. Ойкнул и сполз. Думали, притворяется. Пнули, покричали – ноль реакции. Готов. Тот, что покрепче, решил сбежать. Обхватил за ноги, попытался опрокинуть. Сил не хватило, ничего не получилось. Смех смехом, а наказать пришлось. В итоге, уже три покойника. Пришлось самому вмешаться, махать кулаками. Слушают, смотрят, а лица, будто не понимают, будто наплевать. И, правда, какая теперь разница, если всё равно им подыхать?
С горем пополам сбросили в реку. В лучших традициях, застряли у самого берега, на мели. Пришлось самому лезть в воду и шестом проталкивать тела на глубину. Вымок и озлобился. А эти, недоумки, лыбятся, заливаются. В прежнее время, пустил бы кровь. Но слишком устал, непонятно от чего. Махнул рукой.
Остаток дня пялился на Хромую. Ему нравилось смотреть, как она работает. Ковыляет на своих кривых, плохо сросшихся ногах, отмывает блевотину с пола, хозяйничает на кухне. Жаль, что не поёт. Местные девушки всегда пели. По любому поводу – готовят, котелок скоблят или за водой идут. Вот у конунга в чертоге постоянно пели. Старик всегда выползал послушать, слезу тайком утирал. А у Рулава тишина, только полы скрипят и сквозняки играются.
– Спой чего-нибудь, – предложил Хромой.
Безвольный взгляд, тупое обречённое выражение. Молчит. Корова! Хоть избей до полусмерти, ничего не добиться. Чего не живётся, чего ей ещё надо? Запретил другим к ней прикасаться, для себя оставил. Без толку. Жизни нет.
– Сколько ты ещё будешь убиваться? Ну, не попалась бы нам в руки, думаешь, тебе бы сейчас легче было? Горбатилась бы сейчас на новую семейку, и когда мужа не было бы дома, тебя бы долбил какой-нибудь дед. Знаю я ваши скотские порядки. А сейчас живёшь, как знатная дама.
Никакой реакции.
– Тупая корова!
Надо бы оживить её кулаком, но сама мысль об этом уже утомляла. Всё из-за осады, высосала из него последние капли жизни.
Вечером дикари приступили к стенам. Прятались за огромными щитами, перестреливались с защитниками. Сняли ещё одного, дротиком, совсем ещё мальчишку. Втащили в дом, положили на столе. А он, раненный, белый такой, и тихий, спокойный, даже не кричал, только ногами сучил до последнего. Ни жалоб, ни проклятий.
И вдруг Рулав словно проснулся. Чего ещё ждать? Ну, запрутся они в башне, какая разнится, днём раньше, днём позже. Закончится еда, будут лежать как те трулли в загоне, на жмуров облизываться. Лучше уж там, пока силы есть.
– Подождём немного, когда эти недоумки устанут, – распорядился. – И ночью пойдём на прорыв. Вернёмся в Ладогу. Пусть конунг хоть задницу мне разворотит, хуже уже не будет.
Хоть какое-то оживление среди соратников. Правда, особо некому оживляться. Десяток их остался, от всего-то гарнизона.
– Давно пора.
Вернулся к Хромой. Притянул к себе, обласкал.
– Не бойся, я тебя не брошу! – Поцеловал, погладил по щеке. – Устанешь, понесу на плече. Ты только не пугайся, держись рядом. Оставайся за спиной, как пойдём.
Хромая молчала, позволяла себя гладить. И ему вдруг показалось, что она действительно его любит. Ну, такое нередко случается. Пленницы вдруг влюблялись в своих мучителей. Что уж говорить, у некоторых племён брак до сих пор начинается с похищения невесты.
– Я признаю тебя, понимаешь? Со мной останешься, в золоте ходить будешь, в шелках заморских, словно жена конунга. Ничего для тебя не жалко! Не веришь? Сейчас, погоди!
Он подошёл к сундуку, в котором хранил награбленное. Глаз радуется – серебру, шкурам, кубкам и посуде. И ничего, что оставить придётся. Как пришло, так и ушло. Ничего, ещё наживёт, пока меч за поясом.
– На вот!
Протянул ей ожерелье. Стянул его с купеческой жены. Как же она просила тогда, как убивалась! Меня возьмите, по любви, по охоте, только мужа не трогайте! Смешная. Её и так взяли, без охоты и обоих одним ножом порешили.
– Смотри, как камешки переливаются! Заморская работа, ваши так не умеют.
Надел ей на шею, чмокнул в щёку. Никаких эмоций. Помешалась от радости, видимо.
– Я сегодня добр, – улыбнулся. – Ещё колец отсыплю. Пальцы золотыми будут, как у колдуньи.
Нагнулся над сундуком, разбирая. И вдруг голова онемела, ударилась об крышку. Кровь залила глаза. Новая вспышка боли. Кажется, потерял сознание на мгновение. Медленно, опадая на сундуке, обернулся. Он увидел занесённую руку, нож. Спокойное лицо Хромой. Ни капли сострадания в глазах.
– За что? – хотел спросить Рулав, но так и не смог. Ещё один удар. Кровь забулькала из-под подбородка. Голова опала на грудь. Кровь на полу, это последнее что он увидел. Ещё подумал, что надо бы заставить Хромую прибраться…

Глава VI Час Волка

Маленькая избушка далеко за городом, нехитрый заборчик от лесной живности, огородик. Вокруг лес, темень, хоть глаз выколи. Он пришёл сюда один, в плаще до колен, с накинутым капюшоном. Постучал в дверь.
– Кого там леший принёс? – старушечий скрипучий голос.
– Это я. Открывай!
– Я? Головка от… Знаешь, сколько у меня таких умников? Всех не упомнишь.
Звук убирающегося засова, скрип плохо смазанных петель.
– Чего встал, проходи!
Первый человек, что его не боялся. Неужели она не понимала, что он может открутить ей голову, и ему ничего за это не будет? С другой стороны, он ведь так устал от нужды общаться с трусами и льстецами.
Внутри ожидаемо тесно. Печка и полати с разложенной постелью, стол, лучина, лавка. Утоптанный до прочности дерева земляной пол. Разномастные котелки, чашки на полке, тряпьё, подвешенные пучки трав на ниточках. Запах сена и каких-то ягод.
– Падай куда-нибудь! Тут иначе не разойдёшься.
Плюхнулся на лавке, поморщился. Подумать только, до чего докатился. Его чихвостит какая-то старушенция!
– Я вашу породу хорошо знаю. Слово поперёк скажешь, сразу за нож хватаются. Ты-то не зыркай, не пугай, я уже пуганная.
– Разве ты можешь видеть моё лицо? – усмехнулся гость. – Зыркаю я или нет?
– Я всё могу, зачем бы сюда ещё припёрся? Уж не за любовью, годы не те. Хотя, слышала, что среди ваших и такие есть, что на старух падки. А, признавайся, падок на старух? Я, может, и не сильно противиться буду.
Лицо высохшее, кожа старческая, восковая. Приглядишься и, кажется, что череп просвечивает. Будто не человек давно старуха, а мертвец ходячий. Какое тут захотеть.
– Ишь, как поёжился. А я ведь и обидеться могу. Порчу наслать. Знаю такие слова, что ежели скажу, тридцать три года стоять не будет. Всё останется как у людей, а дойдёт до дела – словно неживой.
– Я столько не проживу.
Старуха рассмеялась. Смех её напоминал скрежет ржавого железа. Такого же старого и отжившего, как и она сама.
– Я тоже. Не смогу проверить и потом сказать – видишь, я же говорила! Ладно, час поздний, я уже собралась на боковую. Давай, говори, чего припёрся! Ты же человек деловой, да? Городской, поди, в глупости-предрассудки поди не веришь. А как шёл, всё оглядывался, потом обливался. Да, всё вижу, так-то.
Вспомнил, как шёл через лес. Времена неспокойные, вокруг предатели или дикари, а он один, ночью… Ругал себя почём зря. Старый, мол, болван, дурень. Зарежут и так тебе и надо.
– Давай уже, кончай скорее. Я уже устала от своего голоса.
– Женщина, – ухмыльнулся гость. – Теперь я понимаю, почему ты живёшь одна и так далеко. Кто бы тебя вытерпел!
– Много ты понимаешь. Когда надо, был у меня и муж, как полагается, и не один. И дети были, теперь только внуки остались. Так что промазал, дружочек. Хм. Поняла, а что с детишками у тебя? Молчишь. Чего замолчал, насупился? Эх ты, дубина. Знаешь ли, какое у нас в роду самое страшное преступление считается?
– Предательство, наверное.
– Пф, заморский ты остолоп. Предательство! Да кто же не предавал? Каждый из вождей, даже хороших, предал предыдущего. И что же, преступники они, получается? Нет. Всё можно простить или списать. Какое дело богам до наших скучных игр. Но одно они не прощают – бездетность! Мучиться будешь, корчится, зубами землю рвать, что род пресечётся.
Лучина догорала, осыпалась чёрным пеплом. Старуха ловко соскоблила ножом ещё одну и подожгла.
– Хорошо, будь, по-твоему. Слушай внимательно, но смотри – хоть одно слово выйдет за пределы твоей избушки, не посмотрю на седины. Короче, волнует один вопрос. В молодости мне нагадала ведьма, что…
– Что разбогатеешь, опасную любовь и трёх сыновей, в придачу? Прости, не удержалась, старая.
– Почти. В общем, всё сбылось, кроме сыновей. И меня очень занимает этот вопрос. Все мои дети, из тех, кто точно известен…
Старуха пошарила по полкам, нашла какую-то чашу, поставила на стол.
– А как у нас с… Ну, стоит хоть или всё уже?
– С этим проблем нет. Проблема разве что для жён. Я взял вторую – тоже молоденькую – бесполезно.

– Чудес не обещаю. Может, поможет, может – нет. Есть одна травка, название тебе ничего не скажет. Я отвар-то приготовлю, завтра и заберёшь.
Гость ухмыльнулся:
– А почему не сегодня?
– Мне всю ночь, что ли из-за тебя не спать? Варить эту бурду? А сам, пока я корячусь, будешь с молоденькими развлекаться? Шутник. В общем, отвар дашь, но и сам не плошай. Тебе отдельное будет средство. Нашёптанное, как полагается. Ну, что, устраивает такой расклад?
– Деваться некуда.
И опять, словно заскрежетала старое ржавое железо, такой у старухи смех.
– Скажешь тоже, деваться некуда. Думаешь, в таких делах стоит лапки отпускать? На чужую волю полагаться? Мой братец, мир его праху, тоже не мог детей завести. Думаешь, ко мне побежал плакаться? Нет, усыновил, воспитал как надо. И не подумаешь, что не родной. И ты бы мог. Ладно, завтра пришлёшь за отваром какого-нибудь холопа. Ты же человек важный, раз меч под тряпьём таскаешь, самому некогда.
Он кивнул, бросил горсть серебра на лавку и торопливо вышел в ночь. Ему было тяжело признать, что здесь, в лачуге лесной ведьмы, он впервые за долгие годы ощутил себя живым, обычным человеком. А не деревянным идолом как обычно, непоколебимым и всемогущим. Знать бы раньше, как тяжела власть, может, и не радовался бы тому предсказанию. Хотя, вот чем бы он теперь занимался? Рыбачил что ли? И от моря укачивает, и рыбу ненавидит.
Вернулся он поздно, у ворот его окликнула стража.
– Конунг? Почему вы ушли одни? Леса кишат разбойниками!
– Много разговариваешь, – буркнул Рорик и ушёл досыпать.

Утром в Ладоге появился слепец. Был он молод и даже немного красив чужой, северной красой. Короткие светлые волосы, неровная борода и заросшая шея, красный, обгорелый красный цвет кожи. Сам он идти не мог, спотыкался на каждом шагу и поэтому под руку вели его два волхва. Зрелый мужичок с растрёпанной рыжей бородой и маленький, совсем ещё ребёнок по возрасту, но уже с необычайно ожесточённым выражением лица и полностью седой.
Сбежалось полгорода, и даже старшие пожаловали, посмотреть на чужаков. Других развлечений всё равно не было. Дети, женщины, старики, лавочники, бросившие работу.
– Власый, кого это ты нам принёс?
Волхв зыркнул, и крикун тут же заткнулся, спрятался в толпе народа. Кому захочется с тёмной силой связываться? Как пить дать, сглазит или накаркает.
– Где ваш вождь? – скривившись, сказал, словно плюнул, Власый.
Толпа расступалась перед ними. Все с жадностью глазели как смешно оступался слепой, как заплетались его ноги.
– Такой красивый парень, – раздавалось из народа. – И такой бедолага. А ведь мог бы жить, да радоваться, вот уж судьба-злодейка.
– Да, какое страшное наказание роду. Судьба.
Довели слепца до двора Гостомысла – с крепким высоким забором и возвышающимся над ним теремом. Замерли волхвы, посоветовались, поковыляли дальше, в сторону варяжской крепости.
– Вождь!
Рорик тоже находился в толпе, держась чуть обособленно от остальных. Слепые, как и волхвы, его не занимали. Но вот такая толпа народа, оставленная без присмотра, могла учудить что угодно.
– Чего же ты молчишь, Юрик, оглох что ли? – прокаркал волхв, направившись в сторону конунга.
В толпе зашептались, а потом резко замолчали. Кто-то побаивался волхва, кто-то конунга, но всем одинаково хотелось расслышать ответ.
– Говорю, чего молчишь, будто прячешься? Вот, привёл к тебе вашего брата – северянина. Заблудился в лесу, а от страха и глаза потерял.
И снова конунг промолчал. Спокойно, без гнева смотрел на самонадеянного волхва. Настала очередь говорить слепца. Какого же было удивление, когда он произнёс на чужой, северной речи слова прощения:
– Прости, конунг Рорик. Мы подвели тебя.
– Продолжай.
– Крепость пала. Вадимир осаждал нас целый месяц, отвлекая ложными приступами. Рулав, чтобы мы не сбежали, ночью сжёг корабли. Безумец! Нас всех убили, но его первым. Рабыня, которую он держал как наложницу, ударила его в спину. Мы даже не успели отомстить, как она перерезала себе глотку.
– Ты говоришь, что всех убили.
– Я спасся, притворившись мёртвым. Прятался в лесу… плохо прятался. Меня поймали и выжгли глаза смолой. Сними повязку, посмотри на меня! Таким я теперь стал. Таков мне урок за предательство. Волхвы согласились отвести меня в город, чтоб показать, что месть свершилась.
– Месть, говоришь?

– Месть, говоришь? Волхвы помогли… Какая щедрость! Помолчи, ты всё сказал, что мог, не повторяйся! Уберите его с улицы, пусть теперь живёт рядом с такими как он – калеками.
Волхвы пристально смотрели на конунга. И снова старший не удержался, прокаркал:
– Вот и кинул псу кость. Смотрите, люди, как вознаграждают за верную службу!
– Уймись, колдун! – буркнул один из телохранителей. – А то живо кровь пущу!
Волхв засмеялся:
– Стоит хоть капле моей крови упасть на землю, и здесь уже ничего не взойдёт. Пашня оскудеет, мор падёт на ваш скот! Некому будет защищать эти стены, все перемрёте от голода. Ну, что же ты замер? Руби!
И он почти бросился на воина, распахивая одежды. Грязные такие, пропахшие потом и дымом. Толпа отшатнулась, попятилась. И только конунг остался недвижим.
– Пошумели? Теперь расходитесь! – раздался бас Гостомысла. Его в Ладоге уважали, слушали. Народ рассеивался. Лишившись зрителей, ушёл и волхв.
Рорик долго смотрел ему в след, а потом наклонился к телохранителю и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул, ухмыляясь.

Заночевать решили в городе, расположились на купеческом дворе.
– Зря что ли себе ноги сшибали, – сказал Власый. – Отлежаться тепереча надо, жирок нагулять.
Это он мог, в смысле, нагулять. Ел и пил всё, что давали, а давали ему много и часто. Особенно вдовушки, да и просто купчихи, пока мужей нет рядом. Купчихи ведь в отличие от дикарок из посёлков побогаче живут и времени у них предостаточно. Скучают, то есть. Духовности ищут, высшей правды. А Власый это дело умел, он с богами за просто так общался, по-свойски и те ему всё нашёптывали.
Седой издали наблюдал, как учитель, озираясь, прихватывал хозяйку.
– Тише ты, обалдуй, а то люди ещё увидят, что скажут! – деланно бранилась купчиха, а сама всё ближе прижималась. И тоже озиралась, как бы и впрямь не увидели. Сама пухлая, круглолицая, с двойным подбородком. В родном посёлке Седого таких не было, ценилась бы за диковинку. Мать, к примеру, была худющая как доска. Высохла от работы.
– Ты это, давай баньку затопи, отмыться мне надо. Поднабрался я грязи от ваших варягов, чужаков окаянных, вся кожа теперь свербит. И не только кожа!
И волхв хлопнул купчиху по заднице.
На купеческом дворе хорошо, привольно. Глухой забор защищает от посторонних глаз, свиньи роются в грязи, сладко потягиваются. Собак куча, все разномастные. Самая мелкая и шумная даже разрешила себя погладить. Лаяла, получается, только чтобы привлечь к себе внимание.
– То-то! – сказал Власый. – Говорил же, со мной не пропадёшь. Это тебе не твоя деревня! Посмотри – дом-то какой! Два этажа! А комнаты там какие! Перины!
Одно не отнимешь, с Власым весело. Особенно, весной, на пашне, когда он селянам землю оплодотворял. Завалил местную красотку и давай, при всех, её на пахоте. Чтобы полба выше головы росла, плодоносила… А селяне ещё радуются, благодарят. Кто яичком угостит, кто хлеб вынесет. Слонялись от селища к селищу, справляя обряды. У каждого племени свои порядки и обычаи, но Власого это не останавливало. Казалось, он знал всё и про всех.
Крепко отобедали, а заодно и поужинали. Власый ушёл развлекать купчиху, а Седой остался не у дел. Поговорил с дворней – люди бестолковые, ума совершенно нет. Всю жизнь живут в городе, дальше купеческого двора носа не кажут, ничего не знают. Только и разговоры о наливках и погоде. Скукота.
Посидел один, вспоминая недавние дела. Как с Власым они промеж воинов Вадимира ходили, прося у богов за удачу. Боги на призыв ответили, помогли, чем могли. Погибли варяги в своей окаянной крепости на костях выстроенной. Побили их всех и стены сожгли. Запылало дерево, всю ночь догорало. Свершилась месть за род. А Вадимиру всё мало, не успокоился.

А Вадимиру всё мало, не успокоился, о большем подумывает.
У Вадимира волхвы загостились надолго. Бродили между лагерями, пророчили за еду, торговали редкими волшебными амулетами, которые Власый намедни собрал из обглоданных костей курицы. В ожидании сражений расходились на ура. После – дела шли ещё лучше. Волхв всяко нужен, над покойником почитать заговоры какие, чтоб не поднялся, крови чужой не возжелал, али ритуал соблюсти, порядок, как правильно в могилу положить. Нет, тех, что попроще – безродную молодёжь из изгоев – сваливали в общую яму, без всяких обрядов, лишь бы зверь сразу не растащил. Такую молодёжь Власый не любил и Седой вполне разделял его мнение.
Отъевшись, Седой прилёг на лавке и, пользуясь возможностью, тут же уснул. Спал спокойно, без сновидений, хоть это и была для него редкость. Обычные сны Седого – цветные, с запахами и звуками – неотступно преследовали мальчика. На
– Другой мир влияет, – объяснял наставник. Седой этому не верил. Иначе, почему этот другой мир так напоминал его собственный? И богов в этом мире не было, только запах гари от бесконечных пожарищ.
Утром к нему подошла хозяйка и долго молчала, мяла в руках собранный узелок. Виновато-трусливое выражение на лице.
– Тебе это, собрала на дорогу.
Протянула узелок, лёгкий, мягкий под пальцами. Прощупывался хлеб.
– Беги и иди как можно скорее.
– А Власый? У вас останется?
Лицо купчихи исказилось, и она зажала себе рот, чтобы не разрыдаться.
– Нет больше нашего Власого. Ночью повесился на воротах.

Чудь ушла, спряталась в своих глухих лесах, затаилась на болотах. Никого к себе не пускала, полезешь – сразу стрелу схлопочешь или две. Только их городища и остались, тихие, разом одичавшие. Всякая торговля прекратилась. Закрылись, попрятались в своих углах и славянские роды. Кто отсидеться пытался, а кто и сразу выбрал себе сторону.
Разные по реке ходили слухи, и было понятно, кто их распускает. В одной избе порой собирались обе партии и начинали собачиться. Доходило и до смертоубийства.
– Думаешь, его ваши обиды интересуют? О себе воевода печётся, как бы прибрать власть к рукам, вознестись. Плевать он хотел на других! Но хуже всего, что развалит он всё. Всё достигнутое! – заливал один, лавочник из Ладоги.
– А чего мы достигли?
– Торговлю проложили, крепости построили и дружина крепкая.
– Будто бы прежде не торговали, будто бы отродясь меч держать не умели и крепости не строили, – возражал охотник из глухой чащобы.
– Вспомни, как свеи нас держали, с дыму куницу ни за что, ни про что брали! И что, где были твои крепости, мечи? Только сильная власть нас устроит, врагов удержит.
– Выгнали мы твоих свеев и других себе на шею посадили. Скажешь, не берут сейчас куницу? Вдвое берут! Тебе, лавочник, разве что хорошо, а другим, вне вашей хвалёной Ладоги? Об этом подумал?
– У них свои заботы, у меня свои, – отрезал лавочник. – На всех думки не хватит.
– И вот ты говоришь, что Вадимир властолюбец, о себе печётся, так разве конунг иначе? Разве варяга волнуют наши беды? Разве не берёт он всё, что под силу унести? Разве не плачут вдовы, вспоминая загубленных им мужей? Разве не его люди торговали нашей кровью?
– Лжёшь, собака!
Лавочник набросился на охотника, схватил за грудки. Еле-еле мужики растянули их в стороны.
– Крепость построил? Нет больше вашей крепости. Спалил её Вадимир, отомстил за пепелище.
– Хороша месть, коли открыл нашу землю с юга всякому вору. Может, этот ваш Вадимир этого и добивался? На своих хозяев работает? Нынче ведь за каждым кто-то стоит?
– И кто стоит за тобой, холоп варяжский?
Снова сцепились, уже и ножи тянули. Хозяин питейной избы, ругаясь, объяснил, что отлучит драчунов пожизненно. Накал страстей разом спал.
– А я так скажу, братцы, – вмешался третий, доселе молчавший. Вроде бы воин с заставы. – Не важно, что тогда случилось и имеет ли воевода право на месть. Если господин не защитил слугу, то имеет ли смысл вообще под его рукой ходить? Может, завтра и тебя так же бросят? А виновен слуга или нет, то это уж собранию решать, вече. Или самому конунгу, но чтобы явно, при всех. Нет, такому человеку я служить не стану.
И здесь уже согласившихся спорщиков оказалось больше. Но лавочник не сдавался.
– Иной раз ради общего блага приходится и потерпеть. Ты, похоже, человек с заставы, без корней, раз не знаешь, как в общине совместно работают. Хочешь-не хочешь, здоров-не здоров, вместе выходят лес рубить, жечь, пахать, сеять и собирать. Все заодно. Вот и сейчас, ради нашей земли придётся стерпеть чужеземного конунга.
Они продолжали пить, спорить, засыпать посреди разговора. И никто не заметил грузную фигуру в плаще и капюшоне, вышедшую на улицу. Никем не узнанный, конунг возвращался обратно в крепость. Теперь он знал, что в предстоящей войне может положиться только на собственный меч.

Говорили, будто конунга видели на пепелище. Ходил, сгорбившись, в иссиня-чёрном плаще, ворошил землю ногой, недобро хмурился. А вокруг тишина, обгоревшие тела, остовы домов, пеньки частокола. Смертью пахнет. Заметили его тамошние дозорные, кинулись, чтобы схватить. А конунг вдруг оттолкнулся от земли и переметнулся в огромного чёрного ворона. Сделал круг над ними и полетел в сторону Ладоги. Ещё шептали, будто потом три ночи подряд на пепелище ходили призраки мёртвых варягов и всё грозились муками своим убийцам. Баяли так же, что конунг посетил и приречные посёлки. Толковал со старейшинами, убеждал держаться верной стороны, обещая иначе страшные кары и месть с иной стороны. Никто толком не понимал, что это за иная сторона. Одни считали, что варяг грозится заморской роднёй, а другие – чудищами и богами. В Волхове выловили огромного сома с человеческим лицом. Он из невода вырвался и напоследок прокукарекал, что Вадимиру суждено стать старшим кнезом над всеми кнезами.
В общем, разное люди говорили и божились при этом, заверяя в искренности и честности. Разве что про Власого помалкивали.
– А что, молодцы, слышали, как один волхв вознёсся? – только начинал какой-нибудь озорник и тут же его затыкали. Что и говорить, бывают темы запретные по своей природе.
Власого хоронили за городом, обложили промасленным хворостом, да такую кучу, что и кости сгорели. Пепел развеяли или на удачу жёны растащили. Ведь всяко такой человек к богам ближе остальных. Может и прах его поможет. От бесплодия какого, хвори. Выли от горя вдовы, близко знавшие волхва, со слезами набирая себе пепел.
– Какого человека боги прибрали! На кого же нас без защиты оставили? – голосили кликуши. И только одна молчала, последняя, что делила с покойником кров. Купчиха – дрожала и вздрагивала при упоминании его имени. Никто так не добился от неё ничего связного. Решился, мол, поскорее к богам отойти, ночью накинул петлю на шею и был таков. И только дворня шепталась, что неспроста всё. Слышали, мол, в ночи мужские голоса и речь чужую, северную. Да только, кто же будет слугам верить. История тёмная.
А ученик покойного в очередной раз оказался предоставленным самому себе. Пожал он плечами, посетовал на горькую долю и побрёл обратно в стан воеводы. Один, совершенно один, ещё не взрослый, уже не мальчик. Через охваченную разгорающейся войной землю…

Ноги сами собой несли его к заветной избушке. Едва стемнело, он вновь выскользнул из терема, взяв из предосторожности одного телохранителя. Лес со всех сторон тянул ветви. Шумели листья, предупреждая о чужаках.
– Жди меня здесь, не отлучаясь, – сказал он и растворился в ночи. Подумал ещё, что лишь бы не разболтал.
Поскрёбся в дверь.
– Снова я.
Тот же знакомый скрежет железа.
– Что я тебе насчёт этого говорила? Заходи, непонятливый, заходи!
Темнота и даже от печки не светит, потушена. Хозяйка выбила искру, зажгла свечу. Зачадило, заметалось пламя от сквозняков.
– Теперь ясно вижу тебя, почти как на ладони. Мало тебе детей было, за другим сегодня пришёл.
Гость молча кивнул.
– В сомнениях ты.
– Так. А делать то что?
Ведьма хохотнула. Так, что по коже мурашки бы пошли, коли бы кожа была не дублённая, чужой.
– А что ты обычно делаешь? Знаешь, чем правитель похож на садовника?
– Руками в грязи?
– И это тоже. Садовник он что делает? Следит, чтобы никто излишне из общего ряда не выбивался. Понимаешь? Чик-чик!
Гость почесал бородку.
– Чтобы все ровно росли, – пробормотал.
Они замолчали, смотрели на капли воска, стекающие по тонкой свечке.
– А как у вас относятся к таким, как…
– Как я? К ведуньям? Так же, как и везде. Приспичит – бегут за помощью, озолотят обещанием с ног до головы. В ножки падают, бородами пол метут. Но потом… Скажем так, в городе мне не рады, да и в ученики никто не набивается.

– Это всё, что ты можешь посоветовать? – спросил Рорик. – Побеги подрезать? У меня, если что, война на носу.
Ведьма помолчала, вглядываясь в пламя.
– Кто из нас конунг, чтобы решать? Хорошо, дам ещё один совет. Как думаешь, что сделала простая сельская баба, оказавшаяся «в пору» во время страды?
Рорик пожал плечами.
– Заткнула дыру.
Истинно, просить у ведьмы совета, всё равно, что палить костры на сухостое. Повезёт – согреешься, нет – сгоришь, вместе с лесом.
Днём конунг провёл смотр. Вывел своих "стариков", кажущимися для молодёжи закалёнными рубаками. Северная гвардия – частью в железе, при огромных двуручных топорах, страшных в деле, частью полуголая и раздетая. Что от неё остались – крохи. Что от неё осталось? Основа. Слабые передохли, разбежались сразу по прибытию. Сильным в Ладоге оказалось тесно, как оперившие птенцы разлетелись вдоль реки. Не обошлось и без предателей, вроде Рулава, беглеца Асмуда. Осталась середина, основа, слишком ленивая для амбиций, но выносливая, что выжить в новых, отнюдь не радужных условиях.
Вывел на смотр и своих славянских воинов, тайную надежду. По большей части безусая молодёжь, жадно внимающая каждому слову заморских наставников, и совсем немного переманенных ветеранов мятежного воеводы. Ветераны держались своих обычаев, и, пожалуй, больше мешали, несмотря на выучку и снаряжение. Нашлось немало охотников до ратного дела и среди горожан – лавочников да купцов. Снаряжённые по заветам предков, они стояли особняком. На них надежда только при обороне, слишком уж привязаны к хозяйству, скованные семьёй и неотложными делами.
– Конунг! – стучали в щиты воины, скандируя.
Огляделся. Выглядели они вполне неплохо, хоть и испытывали недостаток в снаряжении и опыте. Ладога, пусть и крепкое, надёжное место, отнюдь не располагала к многолюдству из-за своего северного, пограничного расположения. «Хорошо, что они рвутся в бой, – подумал Рорик. – Лишь бы не перегорели, выдержали всё напряжение войны».
– Мне говорили, что слишком многие из вас, особенно из опытных воинов, полагаются на прежние методы. С засадами, обстрелом дротиками, рассыпным строем. Что же, не мне вас учить. Это действительно работает.
Рорик сделал паузу, пытаясь найти в этих чужих, непроницаемых лицах отклик. О чём они думали? Чего желают? Не бросят ли его при первой неудаче? Не переметнули ли, после посулов мятежного воеводы?
– Работает, если вести войну на своей земле, с вылазками, прячась в лесах и болотах. Но когда приходит время встречаться лицом к лицу, метатели копий неизбежно разбегаются. Сама природа метания подразумевает некоторую долю трусости, стремление удержать безопасное расстояние, чем легко воспользоваться и загнать врага в угол. Кинули копья – сразу смыкайте щиты, атакуйте. Вы боитесь? Пусть враг боится ещё сильнее! Он же не знает, что у вас на душе. Отвлекайте соперника, свяжите ему руки и уж тогда мы ударим с фланга, навалимся всей массой.
Кое-кто зашумел, возражая.
– Много понимаешь. Потери же меньше! Кинул сулицу, другую. Отступил. Живой, невредимый к семье вернулся.
– Живым ты вернёшься, если врагов вообще не останется. Будет куда возвращаться. Сомневающимся предлагаю прямо сейчас выйти и сразиться с моими. Рассыпной строй против стены щитов.
Он понимал, что ставит нечестные условия. Куда здесь отступать, заманивая? Норманны на короткой дистанции раздавят кого угодно. Страшные двуручные топоры не ведают преград, лопают щиты как гнилые орехи. Понимали это и недоброжелатели, поэтому смолчали. Ничего, лишь бы молодёжь проняло, на них рассчитано.
– Конунг! – вторила молодёжь. Она ещё не знала, что тоже смертна.

Вечером вся богатая, зажиточная часть Ладоги собралась на пир в тереме конунга. Желающим поживиться не хватило места, и часть столов с яствами пришлось вынести во двор. Больше всего привлекали мясные блюда, ну, и медовуха, конечно. Вино, привезённое в обход через Восточное море, досталось только избранным – родовым вождям, старейшинам, кнезам. Бедноте, чтобы не сильно раздражать, выкатили бочки перед стенами крепости. Пусть, мол, пьёт, лишь бы молчала.
– Мои дорогие гости! – подождав, когда присутствующие, утолили первый голод, начал конунг. – Я рад вас приветствовать в своём доме. Как вам мой хлеб?
Гости одобрительно загудели, поднимали чаши за здоровье хозяина.
– Это хорошо, что нравится. Потому что кое-кто из вас останется пробовать его и дальше.
На эти слова из глубинных комнат стали выходить воины из варяжской гвардии. Все чужаки, пришедшие вместе с Рориком.
– Мы тебе не слуги! – раздался голос. На шум сразу же двинулись воины хозяина, проворно вытянули крикуна, заломали руки и увели. Больше никто шуметь не осмелился.
– Итак, друзья мои, – продолжил конунг, дождавшись тишины. – К сожалению, не все на этой земле хотят мира. Есть и такие, что жаждут нам разорения, а себе незаслуженной славы. И в борьбе против них, за наше с вами общее дело, нам потребуются все усилия.
Воины заняли выходы из терема, подняли копья. Острия смотрели прямо на гостей.
– Ваши дети и наследники останутся гостить со мной. Думаю, нам есть чему поучиться друг у друга. Обычаям, языку, воинскому искусству.
Теперь уже слишком многие вскочили из-за столов, чтобы можно было так просто заткнуть крикунов. Телохранители заслонили конунга, выставили оружие. Но он отодвинул их в сторону, вышел вперёд.
– Поверьте, это пойдёт всем нам только на пользу.
– Будь ты проклят!
– Заложниками нас не удержишь! У меня ещё дети есть!
Рорик скользнул глазами, заметил ошеломлённого, растерянного названного отца. С тех пор как оборвалось сообщение с чудью, Гостомысл явно находился не в своей тарелке. Куда делась его спесь? Теперь он и впрямь походил на батюшку – старый, седой и впадающий в маразм.
– Гостомысл! Ты этого хотел? Чтобы нас лишили своих детей?
– Я… – начал купец и замолчал. И, правда, что ему сказать? То, что он не причём? Сказать и тут же потерять последнюю видимость власти?
– Ради общего дела… жертвы… достижения…– раздался лепет старика.
Кого-то и проняло, его ещё уважали, привыкли слушаться, мол, Гостомысл лучше знает, что делать. Гул несколько поутих.
– С вашими детьми ничего не случиться, – заверил Рорик. – Я воспитаю их как собственных. Не заброшу. И второе… пожалуйста, тише! Уже давно известно, что я вашей крови. От рода Гостомысла, племени словеней. Но люди, на которых я привык полагаться, которых взял с собой, чужаки для вас. Норманны. Давно пора объединить наши народы в один. У многих из вас есть дочери на выданье. У меня – женихи. Самые храбрые и сильные воины Севера. Это будет крепкий союз – земли и воды. Русь! Не хуже той, что правит рекой.
Ещё шумели, озлобленные вожди, но всё тише, тише. Часть из них уже представляла себя в новом положении, близком к конунгу.

А до других дошло, что иначе они живыми не выйдут.
***
Сгустились сумерки, от деревьев потянулись длинные тени. Седой шёл достаточно долго, чтобы устать и желать только о том, чтобы завалиться на постель и желательно при этом с полным желудком. Узелок купчихи, собранной ей то ли из жалости, то ли как плата за молчание, изрядно полегчал в пути. Ещё пара дней пусть даже и строжайшей экономии и ничего не останется. Туманное будущее. Охотиться он не умел, да и нечем – откуда бы у него взялся лук или острога. Отец растил из него земледельца. Все познания мальчика состояли в том, после какого праздника сеять, где и когда собирать. Даже толком не знал, как быть на новом месте, потому что родичи переезжали, когда он совсем был маленьким. Посёлки ведь обычно не стоят на одном месте, перебираются вверх или вниз по реке, в зависимости от плодородия почвы. Когда урожаи падали, старейшина вместе с волхвом искали новое место – не слишком высокое, чтобы землю в зной не сушило, но и не низкое, чтоб не заливало. Потом в дело вступали селяне – рубили деревья, кусты, сваливали их в кучу и жгли то, что не могли использовать на месте. Огромные такие костры. Седой навсегда запомнил зарево и груды пепла, оставшиеся на утро. И снова селяне принимались за работу, равномерно раскидывали по площадке, перепахивали землю на зиму, сажали полбу по весне… Толку от этих воспоминаний, если всё равно ему сажать нечего. Судьба изгоя сурова – скитаться безродному по чужим землям и гадать, где застигнет смерть.
Не стал Седой и толковым волхвом. Слишком юн, мал, да и Власый рано погиб. Не был бы таким… грубияном, может, и не полез бы в петлю, завершил бы обучение. Поздно – куда теперь податься? Побираться в Ладоге, давить на жалость или грозить богами? Надолго ли хватит? И вдруг конунг затаил зуб и на него? Вовсе не хочется повеситься следующим.
В сумерках набрёл на селище. Две полуземлянки, запах дыма, мелкая сука с отвисшими, волочащимися по земле сиськами, маленький огородик и охапка дров. Всё лучше, чем ночевать в лесу. Мало, что сыро, так ещё и никогда не знаешь, кто на тебя набредёт. От волка хоть можно забраться на дерево, а если медведю чего взбредёт в косматую голову, то ничего не спасёт. Тонкий ствол может и заломить своей тушей, по толстому залезет не хуже лесной кошки.
На дворе были чужие люди. Двое мужчин, в серой от грязи одежде, при оружии, с луками за спиной. Их чуждость сквозила в каждом движении, мимике, глазам.
– Ты ещё кто такой? – спросил незнакомец. Старый уже, в возрасте, не меньше двадцати пяти лет. Лицо усталое, грязное от пыли.
– Седой! Я сирота.. – представился мальчик. Облегчённо вздохнул, поняв по выговору, что это свои. – Вы же от Вадимира, да?
– От Вадимира? – влез другой. Невысокий, щурящийся мужчина, тоже старый.
– Да, мы люди Вадимира.
Седой едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от счастья. Какое везение! Вместо блуждания вслепую сразу набрести на своих.
– Я знаком с воеводой! – быстро проговорил мальчик. – Когда-то он спас меня и…
– Понятно! – безразлично оборвал первый. Вернулся в дом.
Второй почесал подбородок, кстати, изрядно заросший, и пошёл следом. Пожав плечами, Седой последовал их примеру. Сразу не прогнали, значит, как минимум, не против.
Внутри были ещё люди, трое, расселись вдоль лавки. На столе котелок с едой и чашки, россыпь деревянных ложек на столешнице. Свет лучины и затопленной печки. На полу груда тряпок и шкур.
– А это кто?
– Никто.
– Садись, никто, если не боишься.
Только спустившись, закрыв за собой тяжёлую дверь, Седой понял, что тряпки на полу дышат. Он вгляделся – на медвежьей шкуре лицом вниз лежала женщина! В изорванной рубашке, сквозь которую просвечивало белое тело, со спутанными растрёпанными волосами. Воротник почти оторван, висел на одной ниточке, белый след на шее от цепочки, но самих украшений мальчик не разглядел.
– Нравится? Только после нас.

Засмеялся коротким нервным смешком, будто кашлянул, выхаркал налипшую на нёбо слизь. Мальчик присел с краю, неосознанно ссутулился. Что теперь? Сделать вид, что бывалый и всё нормально? На войне и не такое случается, а это лежит враг, предатель. Варяжская подстилка. Убийца его матери. Но почему же тогда этот враг так похож на его мать?
– Бери! Хозяин угощает! – Ему подтолкнули кусок хлеба и кость с обрывками мяса. Седой не ел с обеда, поэтому накинулся с жадностью. Это было так странно, так неправильно, что казалось ненастоящим, дурным сном. Пятеро вооружённых мужчин в маленькой полуземлянке, накрытый стол, отсвет лучин и печки, полуголая избитая женщина на полу. Сейчас, наверное, проснётся. Точно! Он просто устал и потерял сознание. Лежит где-нибудь промеж деревьев, желудок бурчит от голода, воображает трапезы.
– А где хозяин? – осторожно спросил мальчик, чтобы поддержать разговор. Разбавить эту ненастоящую тишину.
– Хозяин прилёг отдохнуть в подполе. Ему по-человечески объяснили, чтобы он не шумел. Нет же, решил с нами поиграть. Вот и притомился.
Теперь Седой заметил, что пол в полуземлянке оказался деревянным и гулким от пустоты под досками. В углу клети находилась съёмная крышка люка. Внизу, наверное, припасы, собранные семьёй. Вот уж сами не знали, для кого запасали.
– А соседи?
– Какие соседи? А, соседи… Старухи. Мы снаружи заперли, чтоб под ногами не путались. Чего-то ты много вопросов задаёшь. Шпионить тебя воевода послал? А? Давай отвечай, теперь наша очередь.
Седой качнул головой.
– Нет, я так. Шёл со своим учителем в Ладогу, а его… нет теперь Власого.
– Не знаю такого. И что дальше?
– Возвращаюсь откуда пришёл.
– Не, погоди! Кто ты для Вадимира?
Мальчик вздохнул. И, правда, кто он для Вадимира? Никто. Свидетель. Война давно началась, обвинять больше некого. Месть свершилась. Нужен ли он воеводе? Ответ очевиден. Ещё помнилось, с какой радостью Вадимир пристроил его волхву. Никому не нужен порченый товар. А с такими припадками он даже как раб был бы бесполезным.
– Никто. Просто мне некуда больше податься.
– Жаль. Я надеялся за тебя получить выкуп.
– Выкуп? Так вы не его люди? – Седой вскочил из-за стола. Его собеседник с силой надавил на плечо и буквально пригвоздил обратно к лавке.
– Тише ты. А то к хозяину присоединишься. Или к хозяйке. Как говорила моя мама, в жизни надо всё попробовать, кроме дурмана. И, знаешь, мальчиков у меня ещё не было, а жизнь того и гляди закончится.
Едва удержался от слёз. Сердце вылетало из груди, стучало отзвуками в висках. Только бы не потерять сознание, только бы не опять припадок. Они его точно убьют, если не хуже.
– Вот так. Мы не злодеи какие. У меня, может, младший брат твоих лет есть. Не думай чего.
Другой воин поднялся из-за стола, на ходу снимая штаны.
– Колчан опять полон, – хохотнул он и нагнулся над женщиной. – Просыпайся, милая! К тебе гости.
Зрители его не смущали, оседлал её сзади. Она заворочалась, но сил, видимо, уже не было вырваться. Седой пытался не смотреть, но шум, шлепанье отвлекало, он всё чаще ловил себя на том, что смотрит на них и, хуже всего, но ему это нравилось. Какая-то приятная сладость растеклась от груди до живота, и в портках стало тесно.
– Меня, кстати, Кукушкой, зовут, – представился первый разбойник. – Чего же ты не спрашиваешь почему? Каждый спрашивает, даже этот, в подполе. Потому что жизни предсказываю. Ну, это – кукушка, кукушка, скажи, сколько мне лет осталось? И считаешь, сколько раз выдаст.
Шлепки учащались и, наконец, закончились. Разбойник засопел и начал подниматься. Хозяйка опять рухнула на шкуру.
– Так быстро? Лесной пожар.
– Да, подойдёт. Ты теперь Пожаром будешь, – хохотнул другой разбойник.
– Дать бы тебе по шее, – беззлобно буркнул Пожар. – Да лень. Ладно, что про мальчишку решил?

– А что там решать? Вольному воля. Хочет – пусть остаётся, нет – идёт с нами.
Седой промолчал, боясь надеяться на свободу. Такие люди жалости не знают. Дедушка рассказывал о подобных. В последнюю войну голод выгнал разбойников из леса, притянул к жилью. Сбивались волчьими стаями, захватывали целые селения, жили как у себя дома. Иногда, особо озверелые от крови и отчаяния, они сперва убивали всех мужчин и старух, чтоб не мешали, не путались под ногами.
– Ну, не знаю, – Пожар плеснул себе воды в чашу, торопливо выпил. Капли стекали с бороды на рубаху, оставляя вытянутые влажные пятна. – Он тоже чего-то стоит.
– Кому ты его сейчас продашь? Здравствуйте, дорогой конунг! Вам случайно мальчик не нужен? А то мы его подобрали, пока в вашей деревне гостили.
– Тоже верно.
Кукушка посмотрел на Седого.
– Мал ты ещё, чтобы за нами таскаться. Утром уйдём и ты уж как-нибудь дальше сам. Но смотри – расскажешь кому-нибудь! Покажем, что ты с нами заодно был. Вместе под топор ляжем. Если повезёт. Знаешь, как убийцу наказывают? Кладут в один мешок с покойником и заживо закапывают.
Ложились на полу, почти впритык. Пожар примостился у порога, привалившись к ступенькам, чтобы никто не сбежал ночью. Женщине связали ноги.
– Не ёрзай там, – буркнул он. – Я сплю чутко.
– Если вы не от Вадимира, то от кого? – зачем-то прошептал, засыпая Седой.
– Ни от кого. Мы теперь сами по себе, бросили свой посёлок. Нет больше сил терпеть. Знаешь, как у нас дела обстоят? Сажаем мы зерно, да? С урожая получаем в три раза больше. Часть надо оставить на посев, иначе с голодухи ноги протянешь. Часть – отдать старшим, чтоб не сожгли. Ещё мельнику отдай, кузнецу, чтобы инвентарь починил, на обновку собрать. И вот что осталось – тем и живёшь. Понятное дело, одним хлебом сыт не будешь, и силки приходится ставить, как умеешь, и рыбачить, в лес по грибы, ягоды ходить. Но вот что случилось – палили мужики лес, чтобы новое поле под посев освободить. И поднялся ветер, понесло этот огонь обратно в посёлок. Выгорело всё: и поля и собранный урожай. Дома, тряпьё… Без ничего остались, хоть ложись и умирай. Раньше как – пошли бы на поклон в город, упросили бы помощи. А теперь никому до нас дела нет, война на носу. Где война, там и голод. В общем, распался наш род. Кто куда подался – к родне в другие селища, кто младшим пошёл в услужение. А я так подумал – жена старая, нелюбимая. Детей нет, только брат младший и племянники. Ничего больше не держит, чтобы век мучиться. И решил с приятелями поискать себе удачи в другом месте, раз она прежде не баловала. Терять нам нечего, мы на всё готовы.
Последние слова Седой дослушивал через сон, усталость и темнота брала своё. Ещё пара вопросов, только на минуточку прикрыть глаза…
Когда проснулся, в полуземлянке никого уже не было. Только немытые чашки на столе и пустые, вычищенные до блеска, дна горшки. Женщина тоже пропала. От мыслей о ней его наполнила какая-то истома. Может быть, она была бы не против, ну, после всего случившегося. Чего уж терять. Хотя бы дала потрогать…
Во дворе тоже никого. Разбойники, без сомнения, ушли. Женщины тоже не было видно. Седой обошёл соседние дома – заперты, припёрты снаружи. Отворил – пахнуло сладковатым запахом тлена. Не стал разглядывать, сразу вывернуло на свежем воздухе.
Вспомнилось:
– Старух мы заперли, чтоб под ногами не путались… Ты не думай, мы не злодеи какие.
Ещё раз стошнило. Упал на землю. Могли и его. Почему оставили? Только потому, что похож на младшего брата? Но родного Кукушка всё-таки бросил, оставил на пепелище. И жену бросил, не посмотрел на прошлое.
Женщину он всё-таки нашёл. Какая там женщина. Девица ещё. Была. То ли упиралась, то ли ослабла и не могла идти. Упала у самой кромки леса и полоски ещё такие. Видно по земле волочили. Вся в пыли, грязная. Со свёрнутой шеей, в пятнах. А так ещё свежая, почти как живая.
Седой никогда ещё не был близок с женщиной. Так бы, останься в селище, родители, наверное, уже бы подыскивали ему жену. Такую, чтоб постарше лет на пять, чтобы сразу работала.
Он посмотрел по сторонам – лес молчал. Вокруг никого, не души. И разве что духи вокруг. Нелюди какой и покойников. Равнодушные, замкнутые в своей беде. Слепые. Никто не осудит, никто не узнает. Озираясь, словно вор, мальчик потрогал грудь покойницы, но ощутил лишь холод смерти. И вдруг испугался, что она оживёт и схватит его за руку, если не чего похуже и побежал. Побежал прочь, куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места.

– Это снова я, открывай!
Торопливые шаги за маленькой дверью. Шарканье старческих ножек.
– Сейчас, сейчас! Опять на ночь приплёлся без приглашения. Сколько ещё будешь спать не давать? Разве тебе мало тех настоев? Разве не действуют? – причитания ведьмы. Раздался щелчок щеколды и движение засова. – Только не шуми, я не одна.
Гостю пришлось склониться, чтобы не задеть головой дверной косяк. Да и потолок, строго говоря, низенький.
– Ай да бабка, не ожидал! На приключения потянуло? Я тогда подумал, что насчёт любви ты шутишь.
– Какая любовь, словоблуд ты заморский? Гость у меня, сиротка. Заблукал в лесу, вот духи то его ко мне и вывели. Разные у меня приятели, знаешь. Леший там, водяной, русалки, чудь и даже вождь один – свейский.
– Не свейский я, не наговаривай. Что за сирота-то?
– Погорелец. Дом того и родню убили. Тебе, наверное, не понять.
– Почему не понять? Не человек что ли?
Ведьма зажгла свечи, достала мешочек с костяшками – маленькими квадратиками с выцарапанными на них рунами.
– Садись, давай, не мельтеши перед глазами! – пробурчала она, перемешивая кости. – По глазам вижу – никогда не был с другой стороны. Вот поджигать – поджигал. Но сам никогда не горел.
– Будто сама горела.
– Знаешь, случалось.
– Мальчик-то где?
– За шторкой, на печи лежит. Чего зыркаешь? Тебе он зачем сдался? Подумай лучше о десятках других мальчиков, которые по твоей милости останутся сиротами. Решай свои дела и как можно быстрее! А руны тебе в этом, дай боги, помогут.
Ведьма внимательно посмотрела на получившийся расклад. Ещё раз перемешала.
– Кровью бы ещё окропить, да где в ночи её взять? Ладно, так посмотрим. Вижу тучи вокруг, сгущаются... и это – рок, смерть и надежду. Надежда, ага! Это завсегда так, куда без неё. Только в омут. Надежда на просвет в тучах. Самый тёмный час перед рассветом. Вопрос только для кого наступит рассвет?
Зря дожидался ответа, ведьма больше ничего толкового не добавила. Будущее дело такое, понял он, зыбкое, податливое и непостоянное, словно вода. Что такое будущее? Утренний туман, растворяющийся с первыми лучами солнца.
– Жена-то как?
– Жёны! Пойдёт. Мариса вроде на поправку пошла, снова улыбается. А славянке и так хорошо. Забеременеть разве что не может.
– На этот счёт не бойся. Пей отварчик, следи за собой и всё будет, когда придёт время. Сам-то как? Сердце не прихватывает? Спина цела?
– Ладно, пойду я. Не хочу, что охрана волновалась. А мальчонка-то тебе зачем?
– В подмастерья приспособлю. Некому особо мастерство передать. Травки, чтоб знал, заговоры. Он ведь не простой мальчик. Посвящённый.
– Ладно, бывай!
Ночью опять приснился кошмар. Огромный чёрный волк мчался за ним по пятам. А он всё бежал, спотыкаясь, перепрыгивая через ямы и пни, ломая ветки. За спиной шелестели кусты, всё ближе и ближе. Тень за спиной, сверкающие глаза в темноте. А в голове мелькает, бьёт мысль, одна-единственная, снова и снова, по циклу. Это его час! Его час!
Проснулся от своего же бормотания. Весь мокрый, в поту, с дрожащими ногами. В комнате темно, глухая ночь, даже петухи ещё не кукарекали.
– Это его час, – повторил.
– Кого час? – спросила Мариса, приподняв голову. Сонная, заторможенная.
– Час волка, – ответил конунг и обмяк в постели.
Час волка – самый страшный час перед рассветом.

60
7-1:
Пленников выносили на руках – сами они уже не могли ходить, руки-ноги как прутики, одни кости, прикрытые лоскутами плоти. Вонючие, обгаженные, немытые. Худые лица, выпуклые глаза, которым пережитый голод придавал глубокомысленное выражение. Кто-то плакал, призывал богов в свидетели мести. Глубоко в душе, Вадимир посмеивался над такими. Боги слепы. Им всё равно. Всё, что их интересует – это запах крови. Недаром они так охотно выполняют просьбы волхвов. Кровь на идоле, запах сожжённой жертвенной плоти, нехитрая поэзия заклинателя и вот уже исполняются чужие мечты. Идёт дождь, вымахивает пшеница в половину человеческого роста, сети набиваются рыбой. Полудохлые рабы, умирающие в своём загончике – что может быть милее для бессмертного ока? Жадных таких глаз в ночи, хищников, ищущих лакомой плоти. Что им тщетные клятвы, коли они уже сыты? Алчные потусторонние твари. Безумный Велес, помещавшийся на тайнах и крови, слепой скотий бог в обличие медведя. Недалёкий Перун, впустую громыхающий на небе. Похотливый Ярило, осеменяющий землю в отсутствие девиц. Какой народ, такие и боги. Говорят, чужие не лучше. Предатели, безумцы, болваны. Отражение народа.
– Куда их теперь? Пропадут же, – очередной вопрос. Решай, Вадимир, решай за нас! Думай за всех, отвечай за всех, а когда ты промахнёшься, мы свернём тебе шею.
– Подселим к кому-нибудь. Кто здесь ближе?
– Ярилово.
– Пусть теперь там живут. У них как раз людей не хватает.
Людей. Какие же это люди? Человек – это звучит гордо, человек слово свободное. А раб он ведь сродни животному и нужды его скотские. И Вадимир, и его родичи спокойно торговали рабами и не видели в этом ничего предосудительного. Но сейчас, перед этими людьми, собравшимися по его зову, следовало говорить то, что нужно. То, что нужно, то, что казалось правильным.
– Слышали, ребята? Жить будете. Всё у вас впереди!
Кто-то, конечно, умрёт. Слишком ослабели, даже есть не могут. Щёки впалые, зубы выпали, не пойми, в чём жизнь держится. Живая падаль. То-то в Ярилово будут рады новым жильцам. Бесполезным нахлебникам, пока не откормятся. Рабьему лукавому племени.
А люди всё смотрели на спасённых, сжимали кулаки. Приходили с разных, подчас глухих селений, лишь бы убедиться. Виновные наказаны. Плохие кормят ворон. Пусть смотрят, лишь бы потом остались, не разбежались как всегда. Вадимир прекрасно понимал, что без их помощи не сможет тягаться с конунгом. Мало того, что крепость какую отгрохал, так ещё и дружина своя, заморская. Но народ хотел верить в хорошее, народ хотел побеждать чужими руками. Ведь он занят насущным делом, выживает как может. Мы за тебя, воевода, обеими руками, но пойти не сможем, поле нельзя оставлять. Такое вот участие.
И всё же его войско пополнялось. Детьми, убежавшими от матерей в поисках приключений, подростками, недовольных размеренным бытом, бродягами, потерявшими всякую связь с родом, мстителями. В целом, ничего серьёзного, разбегутся при первом же натиске. Примыкали, правда, и другие силы – родовые вожди со своими приближёнными, свирепыми, опытными бойцами. Такие строились особняком, каждый своим порядком и подчинялись только своим.

7-2:
Будут с ним до первого перепутья, а дальше как получится. Может, и врагами станутся. Уже сейчас были первые звоночки.
– Чур устье моё. И озеро. И половина всех торгов! – заявил один из вождей. Жадный, глупый в своей ограниченности, сильный своими лесными оплотами. Пришлось деланно согласиться. Временно, конечно. До победы. Страшно подумать, что случится, если проиграют. Весь род уничтожат, всех славян. Останутся только варяги, треклятые свеи или даны.
Неожиданно Вадимиру пришла в голову ещё одна идея. Лучше один раз показать, чем сто раз рассказать.
– Соберите вождей и… прочих. Пусть все увидят узников. Как с ними обращались, до чего довели. И кто их, наконец, спас.
Гнев силён, но скоротечен. Пусть беснуются, сколько могут. Вадимир не собирался усмирять страсти. Чем больше крови прольётся, тем меньше у них шансов переметнуться обратно к конунгу.

Пролог или интерлюдия.

0-1:
Чёрное вороньё туч наползает со всех сторон, закрывает и без того серое, холодное небо. Вот-вот хлынет проливной ливень, уже моросило. Дует порывистый, боковой ветер. Выходящую из-за мыса лодку едва не переворачивает, раздутый, точно живот беременной, парус тянет к воде. Звучит брань, такая же отрывистая, короткая, как и ветер. Прибой высокий, крутит лодку как щепку, обдаёт брызгами. Кипит работа – крепкие руки, закалённые тяжёлым трудом, стягивают парус, налегают на вёсла. Берег под боком, извилистый, заросший. Сосны растут прямо на камнях, под стать берегу – такие же изуродованные штормами, кривые.
– Мы опять опоздали! – раздаётся голос из лодки. Зычный, крепкий от молодости. – Как же я теперь посмотрю в глаза Магде? Как объясню, где пропадал?
На груде валунов, привалившись спиной к камню, стоит человек, слушает. Его лицо серое от пыли и подсохшей крови, кажется каменным от крайней усталости. Шлем иссечён, чёрная шкура поверх кольчуги лоснится от грязи. На широком поясе подвешены пустые ножны. Меч касается земли остриём, весь в сколах, затуплен до состояния лома.
– На твой век ещё хватит битв, мальчик, – шепчет он и спускается с камней. Подножие усеивают тела – несколько десятков изрубленных тел. Весь его некогда многочисленный род. Последний из целого племени. Где-то промеж них лежит сын, так и не смог заставить себя подойти ближе, проститься. Лучше так, чтобы сохранить его в памяти целым. Не видеть изуродованное лицо, зияющие раны в груди…
Вокруг россыпи переломанного оружия, тряпьё – всё, чем побрезговали победители. Обломки щитов, наконечники стрел, потерянные копья, обрывки иссеченной кольчуги. Скоро про битву узнают местные мародёры, растащат по кусочкам, в хозяйстве каждая мелочь пригодится. Кузнец выкует из порченого железа плуг и меч, продаст на торгу. Однажды хранитель меча придёт к хозяину плуга и заберёт его жену, урожай и землю. Какая в этом мораль? На чужом несчастье счастья не построишь? Подобное притягивает подобное? Он слишком долго жил, чтобы понять, что никакой морали, высшего смысла нет. Закономерности разве. Меч выкован, чтобы убивать. Плуг – перелопачивать. Сложно ожидать от них чего-то другого.
Битва уже закончилась, но отдельные поединки ещё продолжались. Последние соратники, отчаявшиеся от ужаса разгрома, дорого продавали жизни. До него ещё доносился звон стали, но всё тише-тише. Зачем всё, к чему? Потому что не хотят меняться, жить в новом мире. Люди с такой готовностью расстаются с жизнью, лишь бы только не испытывать самые малые затруднения.
Лодка прошла мимо его камней, опять скрылась за очередным изгибом берега. Спешат воители, горят желанием помериться мечами. Сколько их там? Десять, двенадцать человек? Не слишком ли много для и без того разжиревшего воронья?
Шумит начавшийся дождь, переходя в проливной ливень. Небо оплакивает павших, то, что он сам должен был сделать для своего сына. Быстро холодает, хотя и без того зябко. Он сильнее укутывается в шкуру, прячется под перевитыми между собой сосновыми ветвями. Быстро темнеет, словно уже наступила ночь. Надо бы выбираться отсюда, пока не поздно. Пока не вернулись победители.
Он уходит прочь, углубляясь всё дальше в лес. Его жизнь совершенно закончена. Теперь разве что наброситься на меч, лишь бы… не испытывать затруднений? Только не так, идти до последнего, сражаться, пока ещё есть хоть одна капля крови. С кем?
К вечеру он совершенно продрог, идёт, еле поднимая ноги. Кругом вековой лес и камни. Сколько же тут камней? Словно могильные плиты соседних народов. Каждая – словно законченная жизнь. Останься и один из этих камней может стать его навеки. Замечает свет и, пожимая плечами, идёт на него. Лучше так, чем и впрямь остаться на этом кладбище.

 0-2:
Замечает свет и, пожимая плечами, идёт навстречу. Может, пируют победители, поднимают рога в честь своих вождей. Не убьют, так пленят. Пусть, всё лучше, чем и впрямь остаться на этом кладбище.
На поляне, прикрытой от посторонних глаз ветхим сухостоем, горит костёр. Он увидел старика, греющего руки на пне, палатку и сложенное оружие. Одноручный топор, круглый щит, шлем. В пределах досягаемости, чтобы дотянуться, в случае чего. Ещё трое рядом, ощутимо моложе, возятся с отсыревшим хворостом. Такие же грязные, уставшие и продрогшие, как и он. Вряд ли так выглядят победители.
Он, не таясь, выходит из леса. Идёт нарочито медленно, гулко ступает. Под ногами шелестит прошлогодняя листва, трещат мёртвые, давным-давно упавшие ветки.
Незнакомцы хватаются за оружие. Слишком быстро, слишком отчаянно. Их много – он один. Скольких успеет сразить, прежде чем и его зацепят? Игра до первой ошибки.
Рука старика замирает на полпути к топору.
– Рорик? – шепчет он.
Незнакомцы останавливаются, вглядываются в его лицо, точно пытаясь рассмотреть знакомые черты.
– Но тебя же убили. Я сам видел…
Вечер, длинные тени от деревьев, танцующее пламя и остолбеневшие, боящиеся верить воители. Он тоже замер. Всё, что угодно, лишь погреться у костра, утолить ворочающего в брюхе зверя, выспаться в тепле. Сначала битва, бегство, ливень и долгий переход. Слишком много сразу для одного человека.
Старик странный. Глаза у него настолько светло-серые, что кажутся бельмами, взгляд безумца, пробирающий. Он всё стоит и продолжает шептать. Одно и то же, по кругу.
– Тебя же убили.
Остальные жмутся обратно к костру, не скрывают страха.
– Иди, драуг, обратно куда шёл! – выкрикивает один. Голос труса, срывающийся на хрип.
Драуг – оживший мертвец, гроза живым. Так его ещё не называли. Отец, ухмыляясь, поносил разбойником, мачеха – бездельником, родня – чудаком. Друзья, оставшиеся на тех камнях за спиной, братом. Сын – прозвал камнем. За непоколебимость, холодность, крепость. Драуг. Пожалуй, это ему подходит куда больше.
Старик подходит ближе, берёт за руку.
– Тёплая, – говорит, с некоторой долей удивления. Тащит к костру.
Его товарищи, наконец, успокаиваются. Бранятся.
– Ярл, ты живой, живой! – радуется старик, трясёт его руку. Ярл? Так, кажется, говорила ведьма. Не зря, значит. Его назовут ярлом.
– Выплыл-таки. Я знал, верил, что выживешь.
Ещё раз обнимает, хлопает по спине. Его усаживают у костра, дают миску с рыбьей похлёбкой. Тепло, клонит в сон и жизнь налаживается. Теперь уже и морось не помеха.
– Как же ш ты выплыл? Да. Если бы не ветер, всё бы по-другому могло пойти. Разбились на скалах, постреляли на подходе. Наши-то стояли до последнего… сходились раз за разом. Но их было слишком много, а ты так не появился. Почему ты не появился?
Он молчал, отуманенный похлёбкой и теплом. Его разум уже блуждал в мире грёз, периодически выныривая в прожитый кошмар. Вот родичи закрываются щитами. Сколько же стрел! Всё небо почернело. Сходятся с врагами – соседями по земле. Вчера они гуляли на одной свадьбе, а сегодня уже грызутся как псы. И сын – молодой такой, немного наивный. «Отец, ты меня запомнишь!» – сказал, как напророчил. Да, запомнил. Запомнил, как он исчез под шевелящейся живой массой врагов.
– Сколько осталось… «наших»? – спрашивает он.
Старик растирает себе лоб. Руки у него крепкие, почти красные, с широкими ладонями. Руки хорошего гребца, морехода. А вот глаза странные – кажущиеся слепыми, а возможно такие и есть. Постоянно щурящиеся.
– Десяток, может два. Рассчитывать не на кого, Рорик.
Рассчитывать действительно не на кого.
– На море шторм, – говорит он. Все замирают, вслушиваются в каждое его слово. Они тоже устали, их надежды разбиты. Почему бы не подарить им немного веры? – Значит, команды ещё на берегу, пережидают. У нас два варианта. Прятаться в лесу дальше, пока не передохнем от голода или…
– Или?
– Собрать всех, кого сможем, и ночью отбить корабль.
– Ты сошёл с ума, безумец! Нет, призрак! Умер и нас за собой хочешь утащить. Их там множество. Несчётное количество. Нас тоже было, словно колосьев в поле и что? Мы разбиты!
Старик молниеносно выхватил топор и занёс над головой болтуна.
– Следи с кем говоришь, молокосос! Это тебе не твой пьяный папаша, зачатый по пьяни, а сам ярл! Понимаешь?
Ярл покачал головой.
– Не стоит. Когда мы уведём у спящих корабль, нам понадобятся гребцы.
– Ярл! – воскликнул старик, а затем, после паузы и остальные.
Им тоже хотелось верить.

 0-3:
Засыпает тут же, у костра, не сходя с места. В тяжёлом муторном сне, чёрном и беспросветном. Казалось, только прикрыл глаза и тут же просыпается, рывком, от прикосновения. Над головой высится старик.
– Мы готовы!
Даже такой сон приносит новые силы. Чувствует себя свежим, будто облился водой из колодца. В лагере перемены, ощутимо прибавилось людей. Совершенно чуждые ему, ставшие заодно только волей случая. Тянутся к нему, словно побитые собаки, надеются. Что же, он даст им надежду.
– Выходим прямо сейчас.
– С нами раненые, – замечает один, совсем ещё юноша, от усталости кажущейся старше своих лет. Поражения старят. – Кто-то должен остаться.
Множество раненых. В принципе, в лагере все раненые, даже он сам. Тяжело дышать и в груди болит. Кажется, сломано ребро. Лежат именно, что совсем немощные. Обмотанные тряпками головы, груди, обрубки рук. Кто-то ещё ходит, порывается идти вместе со всеми. Ночью, вслепую, через лес. Самый тяжкий похож на разделанную тушу, ни одного живого места. Тяжело дышит и часто касается ладонью лица. Между пальцев просачиваются кровавые пузыри. Нос скошен набекрень, рот – мешанина лоскутов кожи и кости. Целы только глаза – слезливые.
– Заберём их позже, когда получим корабль.
Большинство соглашается разумности предложения.
Идут почти в полной темноте, едва ли не на ощупь, отчаявшиеся безумцы в ночном лесу. Вокруг камни, провалы и сухостой кустарника. Он ведёт их за собой, как пастух отару, как матёрый волк пробивает через снег дорогу стае. Люди молчат, даже не бранятся, оступаясь.
Далеко за полночь, холод собачий, так что сотрясает тело, пар валит изо рта. Под ногами месиво из грязи и налипшей хвои. Лес шумит ветками, глушит шаги. За скалами ревёт море, ветер сотрясает прибрежные сосны.
На свободных от камней участках догорают костры. Сваленные в груды обломки кораблей, просмоленные брёвна, ухитрившиеся остаться сухими даже в ливень. Россыпь палаток и растянутый парус вместо навеса. Разбросанные по земле чаши и рога, вылаканный досуха бочонок. Победители спят. Дремлющий караульный жмётся к теплу. В стороне от лагеря, вытащенные на берег лодки, кнорры и драккар на приколе. Их силуэты темнеют на фоне моря.
Беззвучными тенями проскальзывают мимо. Небо тёмное, ни звёздочки, лишь вода чуть светится. Рёв прибоя глушил все звуки. В иное время, он, как и победители предпочёл бы отдых. Но сейчас в нём проснулась уверенность, увлекающая за собой. Всё получится.
Его люди занимают драккар. Рорик перерезает удерживающую верёвку. На корме кто-то спит, не расставаясь с кораблём даже ночью.
– Опять ты? – буркает сквозь сон моряк. – Сколько уже раз говорить, я не по этой части!
Он так и не успевает узнать, что это за часть. Моряку перерезают глотки, придерживая рот. Несмотря на осторожность, сильно шумят. Хлюпает кровь, спотыкаются на каждом шагу, через слово бранится старик. Непогода покрывает все просчёты.
Новая команда лезет в воду, отталкивая корабль как можно дальше от берега. В темноте драккар кажется огромным, вытянутый такой, узкий корабль с искажённой от ярости головой дракона. Вспоминает хозяина корабля – местного ярла. На палубе небрежно свалена часть добычи – оставшиеся целыми топоры, мечи, кольчуги, меха с пятнами крови, серебро. Россыпи мелких арабских монеток.
Поднимают вёсла, он тоже садится с боку, людей не хватает. И без того ноющие мышцы напрягаются от чрезмерной нагрузки. Взмах вёслами и корабль приходит в движение. Волны захватывают драккар, кружат. Море ревёт, прибой тащит обратно к берегу, едва не утыкает нос в отмель. От боли он не сдерживает крик. Руки онемели, ладони будто горят.
– Навались как в последний раз! Иначе потонем! – кричит, больше не скрываясь, старик.

0-3а:
Волны разбиваются об высокие борта, стекают по доскам. Под ногами булькает вода. Это ничего, корабль выдержит. Выдержит? Дерево трещит, гнётся, будто вот-вот переломится. Ещё взмах – они прорываются в открытое море. Камни под днищем и вал прибоя остались позади. Расслабляться рано – шторм, качка, ночь, подводные скалы.
Только теперь он замечает, что смеётся вместе со всеми, кричит. Ещё рано радоваться, ещё можно разбиться в любой момент. Но лучше так, стоя, на пути к спасению, чем медленно умирать в пустошах. Подыхать затравленным зверем.
– Теперь за ранеными? – спрашивает старик.
Молчит. Только боги смогут ещё раз прорваться через прибой к берегу и пройти скалы. Все это понимают, кроме него – этого старика со странными, кажущимися слепыми глазами. Команда замолкает.
Любое слово излишне и всё же он говорит:
– Нет. Мы держим курс на Норвегию.
Старик ошеломлён. Словно одеревенелый он возвращается на своё место и больше не говорит ни слова. Моряки облегчённо выдыхают. Спустя некоторое время, оживлённая болтовня продолжается.

Хельги часто вспоминал свою семью. Жили они в длинном доме, вокруг был палисад из кольев в человеческий рост, рядом маленькая пристань с рыбацкими лодками. На берегу сушились сети, между каменистым берегом и горами чернели полоски пахоты. Хвойный лес переходил в дальние снежные шапки. Трулли работали на свежем воздухе, дети собирали принесённый морем плавняк. Отец всегда серьёзен, вдумчив, первый в работе. Братья – бойкие, шумные – то подерутся, то помирятся. Старший такой же, как отец, серьёзный, будущий хозяин, ему не до игр. Хельги самый младший, а это значит, что ему никогда не стать господином. Можно, конечно, остаться, заняться хозяйством, жениться и надеяться, что братья умрут раньше, не оставив наследника. Даже помочь в этом. Или уйти на службу к конунгу до самой смерти носить за ним горшок.
Нет, не для Хельги. Слишком много он слышал о морском народе – удальцах, разбойничающих в море. Отважные воительницы, подражающие валькириям Одина, младшие безземельные сыновья, изгои, опасные безумцы, в мирное время живущие в стороне от людей... Плавильный котёл. Отец их не жаловал, но и не препятствовал, чтобы не множить врагов. Как-то Хельги заявил, что примкнёт к викингам, едва вырастет. Это был первый раз, когда отец поднял на него руку. Огрел так, что искры из глаз посыпались, обругал безродной собакой. Знаменитые герои, о которых у очага баяли сказки, вызывали у него гнев. Отец улыбался викингам при встрече, торговал, заискивал, но при этом осуждал, может, ненавидел.
– Твои викинги это обычные убийцы, которые грабят таких же, как и мы людей на другой стороне моря.
И всё-таки Хельги не поменял своего решения. Тем более что мир шёл навстречу желанию. Однажды в их отдалённый дом пожаловали именитые гости. Сам прославленный ярл Рорик с друзьями и соратниками. Брат пошутил, что с такими людьми можно было бы завоевать половину Англии или одну норвежскую крепость.
Отец посмотрел на гостей и открыл ворота, положившись на честность ярла. Случись что, сопротивляться бессмысленно, силы не те. Но ярл пожаловал не для войны. На сходке бондов один из его соглядатаев приметил дочь хозяина, а Рорик как раз только закончил с трауром. Прежняя жена его будто бы утонула с детьми в Северном море. Отца убедили согласиться и свадьбу сыграли немедленно. Рорик души не чаял в новой жене.
– За каждого ребёнка я буду дарить тебе по городу, – поклялся пьяный жених и дал отмашку нести их на ложе.
Так Хельги породнился со знаменитым морским пиратом. Язвой христианства, как его прозывали на Западе. Сестра родила мальчика, теперь ему около пяти. Вместе с матерью он плывёт на соседнем драккаре. Его тошнит от качки, и он истошно орёт по ночам. Возможно, поэтому Рорик сейчас на другом корабле.
Хочешь чего добиться в обществе – будь за своего. Поэтому Хельги крутился в среде простых воителей. Всегда на подхвате, внимательный к деталям, сообразительный. Кто знает, может быть, когда он вырастет и расправит крылья, эти самые люди выберут его предводителем? Но о таких вещах лучше помалкивать, отец уже научил раньше времени не выдавать замыслов.

1-3-а:
Среди команды флагмана сильнее всего выделяется подросток – совсем ещё мальчик с несколько смешным от своей серьёзности лицом. Он невысок даже по меркам своего возраста, чуть выше пояса моряка. Светловолосый, как и его земляки, с высоким лбом, который он забавно морщит, задумываясь.
– Хельги! Не путайся под ногами! – рявкает рулевой – суровый, чудаковатый старик. Остальная команда к мальчишке уже привыкла и не гонит, когда он вертится среди гребцов и прислушивается к чужим беседам.
Других детей на корабле нет. Не потому что запрещено, моряки частенько пристраивают своих потомков в рейд. Чтобы, значит, за ум взялись, настоящую жизнь увидели. Открытое море, сильный ветер с боковой качкой здорово из головы дурь выбивает. Но сейчас не до детей, идти далеко, опасно. Зачем зря рисковать? Да и команда подобралась из бездетных – молодёжи, бродяг, стариков, скрывающихся от общин преступников. Кто ещё решится пойти так далеко, в холодные дикие земли?
Хельги слушает море, смотрит на медленно перекатывающие волны, вспоминает, как оказался здесь.
Тот день ничем не выделялся из череды будней. Разве что осенью – ранней, золотой, приятно тёплой. Жили они в длинном доме, окружённом палисадом из кольев в человеческий рост, рядом расположилась маленькая пристань с рыбацкими лодками. На каменистом берегу сушились сети, до самых предгорий тянулась пузырящаяся буграми пашня. Трулли, работающие на свежем воздухе. Его сёстры, босоногие, несмотря на запрет матери, собирающие плавняк, выброшенный прибоем. Старшие братья – оба коренастые, в отца, крепкие с упрямым выражением лица. Потомственные бонды, породу не скроешь. Только очень упрямый и выносливый человек сможет возделать пашню на этих камнях. Но Хельги не такой. Он младший, а это значит, что ему никогда не стать бондом. Будет при родне вечным дядей столоваться, семейным братьям прислуживать. Единственная возможность вырваться – уйти к ярлу на службу, до самой смерти носить за ним горшок, а потом тоже самое приемнику. К ярлам и без него множество желающих, сложно пробиться. Детям воинов, конечно, легче. Их же с детства учат, как правильно меч держать. Отец на этот счёт особо не позаботился. Показал пару приёмов копьём, лук подарил, а дальше, мол, жизнь научит, да и зачем оно тебе? Останься при хозяйстве, лишние руки завсегда пригодятся. Удачно женись и надейся, что братья умрут раньше, не оставив наследников. Может, даже помочь им умереть.
– Обед! – с порога кричит мать.
Семья собирается за столом. Во главе стола отец, серьёзный, наполовину седой, краснолицый. Мать – круглолицая, с широкими скулами, говорят, родом откуда-то с юга Восточного моря. Братья со своими грубоватыми манерами, будто вырезанные из камня, такие они неловкие и тяжеловесные. И, наконец, сёстры – одна на выданье, а вторая пигалица ещё, тростинка. Будет матери в утешение, когда старшие разбредутся по миру. Трулли садятся в конце стола, семья по-отечески относилась к слугам. Пища самая простая – хлеб, рыба, овощи.

1-3-б:
Семья собирается за столом. Во главе стола отец, серьёзный, наполовину седой, краснолицый. Мать – круглолицая, с широкими скулами, говорят, родом откуда-то с юга Восточного моря. Братья со своими грубоватыми манерами, будто вырезанные из камня, такие они неловкие и тяжеловесные. И, наконец, сёстры – одна на выданье, а вторая пигалица ещё, тростинка. Будет матери в утешение, когда старшие разбредутся по миру. Трулли садятся в конце стола, семья по-отечески относилась к слугам. Пища самая простая – хлеб, рыба, овощи.
– Был, значит, вчера на сходе, хотел про землю узнать для наших пострелов, – начинает отец, имея в виду давнюю тяжбу по поводу наследства.
Семья уехала в город, а его, Хельги, оставили присматривать за хозяйством и матерью. В доме, мол, должен остаться хоть один мужчина. А сами развлекались, слушали сплетни, смотрели на городских девушек и, наверное, пили. Как-то он тоже был в городе, видел огромную гавань с множеством кораблей, целый лес мачт, а ещё нестерпимо пахло рыбой и смолой. Вокруг шумели толпы народа.
– Зря время потратил. Все разговоры только о конунге. Хрёрик какой-то там загостился у нашего ярла.
– Это тот, что кольца метает? – вмешивается Хельги. Он не упускал ни одной байки, которые гости рассказывали у очага. В одной из них датский конунг Хрёрик утопил связку золотых колец, пытаясь перекинуть её на соседний корабль.
– Может быть. Только враки это всё, нищий он, раз по чужим дворам столуется. Откуда у него бы взялось столько колец?
– Не знаю, не знаю, – замечает старший брат, почёсывая подрастающую бородку. – Корабль у него что надо и людей множество.
– Да вор он! Викинг! Позор!
Сердце Хельги замирало при слове «викинги». Ещё бы не замирать, это же братство бесстрашных воителей, мореходов и купцов в одном лице, ходящее за море в неведомые земли и возвращающееся в шелках и золоте. И все их боялись, а красивые женщины выстраивались в очередь, чтобы отдаться. Кое-кто из викингов задерживался у отца на ночлег, и Хельги отлично помнил, как заглядываясь на чужих мужчин, вздыхала мать.
– Когда-нибудь я тоже уйду в викинги! – выпаливает Хельги. И тут же получает подзатыльник от отца, так что голова мотнулась. Мать ойкает, но не вмешивается.
– Безродная собака! Ишь, чего удумал! В викинги он уйдёт. Да твои викинги это обычные убийцы, которые грабят таких же, как мы работяг, но только на другой стороне моря. Уезжают полуголые, нищие. Возвращаются – с золотыми от колец руками. Ходят потом, пьянствуют, задираются, наших женщин портят. Такого же для себя счастья хочешь?
А ведь при встречах заискивал, бил по рукам, обмениваясь. И всё время, оказывается, тихо их ненавидел.
Остаток обеда проходит в молчании и лишь мать особенно громко гремела чашками, переставляя посуду. А Хельги, морща лоб, всё думал, что викинги – это его единственный выход.
Под вечер на единственной дороге в город показывается облачко пыли. Семья выстраивается у дома, пытаясь разглядеть незваных гостей. Отец нарочито медленно достаёт ножны с мечом, доставшимся ему по наследству и ни разу не опробованным в деле. Хельги замечает лошадей – низкорослых животных с косматыми гривами и распушёнными хвостами. Два, три, четыре всадника. Следом, пешим строем идёт целая армия – десятки мужчин в серых от пыли накидках.
Ворота закрыты. Каждый семейный получает оружие и даже трулли. Даже раб не захочет умереть просто так, тем более, хозяева не самые худшие.
Гостей можно рассмотреть получше. Идут без знамён, сильно растянувшейся колонной, при оружии. Впереди бок о бок едут всадники. В ярких накидках, шлемах, при мечах. Лошади идут шагом, приноравливаясь к пешцам.
– Один всадник от ярла. Знаю его, всегда по левую руку сидит, – говорит отец, не отрывая руки от ножен
Наконец, незнакомцы останавливаются под стенами. Хельги пытается сосчитать гостей, но сбивается на сорока.

1-3-в:
Все всадники, кроме посланника ярла, старики. Два совсем древних, непонятно в чём жизнь держится, с морщинистой как древесная кора кожей. И третий – ужасно старый, лет сорока, не меньше, с сединой в волосах и бородке. Лицо у него узкое и оттого кажущееся вытянутым, светлая полоска старого шрама на щеке. Под накидкой звякает кольцами кольчуга с крепким на вид нагрудником.
– Ну, здравствуй, хозяин! – начинает старик. – Так и будешь нас держать на пороге? А как же ваше хвалёное северное гостеприимство?
Люди смеются. Отец сжимает зубы, узнавая гостя.
– Это сам Хрёрик! – шепчутся братья.
– Даю честное слово, что не причиню тебе вреда. Со мной человек ярла, он подтвердит.
Хельги видит побелевшие костяшки отца на рукояти меча, выступившие капли пота на висках.
– Мой дом – ваш дом, – неохотно произносит отец.
Трулли открывают ворота и орава гостей с шумом и гиканьем вваливается во двор.
– С такой армией можно завоевать половину Англии, – шутит брат. – Или одну норвежскую крепость.
Старики проходят в дом, рассаживаются у огня.
– Не буду ходить кругами, – заявляет Хрёрик. – Приглянулась мне твоя дочь. Как увидел, с первого взгляда.
Мариса краснеет как дура. Вся в румянце, потупилась, сама скромная добродетель. Хельги в сомнениях. С одной стороны, отдавать сестру за старика как-то неправильно, с другой – викинг в семье, да не из простых, поможет ему исполнить задуманное.
Отец долго раздумывает, прикрываясь необходимостью осушить рог. Хрёрик ждёт, не отрывая глаз от Марисы.
– Ну, а ты сама как считаешь? – наконец, произносит отец. – Пойдёшь за викинга?
Мариса улыбается.
Свадьбу играют тут же, без особой подготовки. Конунг великодушно прощает малое приданное невесты и дарит тестю меч в подарок. Хорошая франкская работа с переделанной на местный манер рукоятью.
– Сам я уже давно вдовец, – говорит жених. – Моя семья давно погибла. Говорят, утонула в Северном море.
Он обнимает Марису, держит цепко, словно коршун добычу. Его взгляд подозрителен и, пожалуй, жесток. Отец чаще помалкивает. Рассматривает подаренный зятем меч, щупает серебро.
– Чем дальше займётесь?
– Подамся на восток. Там, говорят, такое дело начинается…
За столом подвыпившие гости вспоминают байки про своего предводителя. Про то, как он угнал корабль из-под носа врагов. Что якшался с восточными ярлами, и они предложили стать их конунгом. И то, что христиане прозывают Хрёрика язвой. Жених не обращает внимания на восхваления. Смотрит, не отрываясь, на невесту.
– За каждого ребёнка я буду дарить тебе по городу, – клянётся насмерть пьяный жених и даёт отмашку нести их на ложе.
Теперь Хельги стоит на корабле, направляющимся в эту самую восточную землю. Сначала отец не смог уберечь дочери, теперь не удержал и младшего. Подаренный меч висит в ножнах на поясе. Сестра с малолетним ребёнком на другом корабле. Племянника тошнит от качки, и он истошно орёт по ночам. Возможно, поэтому Рорик сейчас на другом корабле. Хельги вглядывается в лица простых моряков, слушает их речь. Кто знает, может быть, когда он вырастет и расправит крылья, эти самые люди выберут его предводителем? Но о таких вещах лучше помалкивать, отец научил его раньше времени не выдавать замыслов.