Жёлто-золотое ожерелье

               
 Август шептал. Это был не голос, а скорее ощущение — лёгкий холодок в предрассветном воздухе, прозрачность света, уже не летняя, не жарко-душная.
Римма шла по тропинке, шёпот ветра касался её щеки, запутывался в непослушных прядях волос, будто пытаясь удержать её в этом утреннем сне.

 Скоро осень слышалось ей в шелесте высоких, чуть тронутых желтизной трав. Она остановилась, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Воздух пах грибной сыростью и чем-то терпким. Сделав ещё несколько шагов, она увидела их: крепкие боровики, будто рождённые ночной прохладой, стояли под раскидистыми дубами. Они так тихо появляются, так целомудренно прячутся в подстилке, что кажется — кто-то невидимый и заботливый расставил их здесь, пока мир спал.

 Лето… Куда оно делось? Оно не ушло, нет. Оно как будто куда-то спряталось. Но она замечала его в золотистых лучах на лесной опушке. Оно ещё было в гуле последних шмелей, в упрямой зелени лопухов у ручья. Но власть его была уже призрачной. И владыкой лесной опушки была теперь облепиха. Колючие кусты гнулись под тяжестью тысяч ягод-бусин, ожерелий из янтаря. Они сверкали, облитые утренним солнцем, будто усыпанные самоцветами. Ягоды были прохладными, полными кисло-горького сока, настоящей жизни.

 Солнце действительно светило ярко и тепло. Но в этом свете уже не было безмятежности. Была натянутая струна, последний аккорд. И ветер, лёгкий, почти невесомый, подтверждал это. Он пробегал по солнечной аллее, касался пожелтевших листьев берёз и замирал, как будто загрустив. Но грусть эта была светлой. Именно той, что заставляет сердце сжиматься от любви к мимолётности этого мира.

 По старым стволам яблонь-дичков взбирался дикий виноград, уже накидывающий на плечи рыже-багряный плащ. Казалось, он спешит, цепляясь чёрными усиками, укутать всё вокруг в свой осенний убор. А на краю поляны, между ветками кустарника, плёл серебром свои сети паук. Каждая нить его кружева была унизана росинками, мерцающими радужным светом. Это было хрупкое, совершенное сооружение — ловушка для мгновения.Римма замерла, боясь дыханием разрушить эту красоту, эту хрустальную ловушку для света. И мысль пришла сама собой, тихая и ясная: «А вдруг в этих серебряных сетях запутается последний тёплый луч, жужжание стрекозы, самый сладкий запах луговых цветов? Вдруг паук, маленький и мудрый ткач, сохранит это сокровище — как талисман на грядущую зиму?» И ей на миг самой захотелось сплести такую же невесомую сеть — из воспоминаний и ощущений — чтобы поймать в неё это утро и унести с собой. Но то, что она хотела ухватить и продлить, уже жило в ней, становясь памятью.

 Она знала, что сентябрь придёт по календарю. И откуда-то с севера он уже ступает по болотным кочкам, и его дыхание — сизые, молочные туманы — уже ложатся по утрам. Они придут с холодной, стыдливой зарёю, которая уже не разгорится пожаром, а лишь робко покраснеет и угаснет.

 Римма медленно пошла дальше, к старому камню — их «алтарю» из детства. Подойдя, она ахнула. Ветер, её утренний попутчик, уже сделал своё дело. На плоском камне лежал дар: аккуратно, с нежностью, сложились первые жёлто-золотые листья клёна. Они переливались всеми оттенками угасающего пламени: лимонным, охристым, багряным.

 Это и был алтарь. Алтарь прощания и принятия. Осень не отнимала, она приносила дар взамен — пронзительную, обжигающую красоту увядания; мудрость циклов; и ту самую тишину, в которой слышен ход вечных часов.

 Римма села на скамью, положила ладони на холодный камень рядом с лиственным ожерельем. Грусть её растаяла, превратившись в тихую, глубокую радость. Август шептал, лето пряталось в тени, паук плел сети для золотых снов. А она сидела здесь и чувствовала себя частью этой великой, неторопливой песни. Частью, которая может грустить, восхищаться, помнить и — любить. Именно это и было тем самым жёлто-золотым ожерельем, сплетённым из пойманных мгновений, которое жизнь тихо дарила алтарю её сердца.