12-е июня

На палубе теплохода творилось что-то необыкновенное, вокруг заинтересованно парили чайки, и, казалось, сама река, ветер и небо, обычно столь равнодушные ко всему живому, недоуменно всматриваются в эту веселую суматоху.

Но далекое небо, затянутое над теплоходом лёгкой дымкой и бушующее вдалеке грозой, было равнодушно, ветер был упоён своей мимолетной мощью — и лишь река, неспешно влекущая свои воды от Валдая до Каспия, река, видевшая столь многое, заинтересовалась происходящим на солнечной палубе.

Река помнила, как далекие предки людей, живущих ныне по её берегам, поселились в её верховьях, сменив иные племена, чьи имена были забыты; помнила как вскоре в небеса вознеслись кресты — сначала на деревянных церквях, а затем и на каменных; видела бесчисленные войны, походы и кровь — кровь, подчас густо окрашивающую её воды.

Это была северная река со спокойным и тихим характером — лишь по весне, да по осени она ярилась, то разбивая и стряхивая с себя ледяную зимнюю дремоту, то, наоборот, медленно отходя ко сну, остальное время её воды размеренно текли, крутили валы электростанций, наполняли камеры шлюзов. Вот и сейчас солнце неторопливо двигалось на запад — вечерело, а корабль легко, будто не чувствуя встречного течения, уходил на восток, и люди на нём подчас могли и забыть, что плывут они по реке, а не едут по обычной сухопутной дороге.

Часто она вслушивалась в речь, звучащую на её берегах, — та порой напоминала ей звук волн и журчание её малых притоков — а порой и сама являлась во снах: нашептывая и напевая что-то своё волхвам и инокам, и теперь она уже, и сама не помнила, то ли это люди нарекли её так, то ли она подсказала это короткое и глубокое имя — Волга.

С палубы доносилась музыка: один и тот же мотив снова и снова. Во все времена, покуда здесь жили люди, музыка звучала над её волнами, и сейчас она вспоминала купцов, проматывающих удачный барыш под дорогое вино, и бурлаков, с их бечевой и низкими сильными голосами, комсомольцев, торопящихся на грандиозные стройки, и дворян, плывущих на южные дачи, да и сама песня, её мелодия и слова будто бы пришли из былых времён.

Двое танцевали на палубе: их движения были точны — остальные смотрели на них, и редко — очень редко — они бросали взгляд на далёкую грозу, на её ветвящиеся, устрашающие молнии, бьющие прямо в воду, глядели с легким восхищением, хотя иногда в нём проскальзывала тень тревоги, но казалось, что дело не в грозе: что гроза была лишь напоминанием, отражением чего-то иного. Река никак не могла понять, почему это музыка повторяется снова и снова, а эти двое — мужчина и женщина — повторяют одни и те же движения, то ли хвастаясь своим мастерством, то ли показывая, — часто люди вели себя странно, и она привыкла к этому тысячи лет назад, но порой не могла перестать удивляться. Наконец, немногие зрители задвигались сами в такт музыке: кто-то так легко и красиво, кто-то робко и неуверенно. Музыка стала ещё громче, заглушая плеск далёких волн и тихую песню ветра, и все, кто был на палубе так или иначе пришли в движение — а река легко прочла всё то, что было у них на душе, их чувства и мысли, удивившись ещё больше: и не было никакой причины, почему они танцевали, и почему именно в этот июньский день, когда лето ещё только шло к своему зениту, звучали эти слова, да и сами слова многие из них находили слишком лубочными — что бы это ни значило…

И всё же они танцевали. Река тихо рассмеялась: чайки стали парить иначе, гроза как будто сбилась с пути, а люди так ничего и не заметили, а с палубы всё так же неслось: “Матушка-земля, белая березонька…”