5. Отношения с людьми и природой

В целом были очень хорошие, но складывались они порой непросто. Вспоминаю такой случай. Просыпаюсь часа в 3 ночи и слышу работу дизеля электростанции. Что-то случилось, такое не полагается. После 12 ночи свет всегда отключался. У радиста был свой мини-движок на бензине. Оделся, пошёл проверить. Вижу – дизель работает, моторист спит. Не стал будить, заглушил и пошел досыпать. Утром около 8 прихожу на станцию, моторист Виктор Хомутов медвежьей комплекции мужик, хватает попавшую под руки железяку и бросается на меня. Отбиваю нападение, в схватку не вступаю.

Потом узнал: ночью катером прибыл директор комбината, и моториста попросили с полчаса повременить с отключением, чтобы поужинать.  А тут я. Подставил как бы беднягу перед начальниками. Но те уже давно спали сами и ничего не заметили. Я никому жаловаться не стал, к мотористу никаких претензий, кроме того, что заснул на вахте, но и об этом знаю только я сам. Как он, бедняга, потом мучился, приносил извинения. В дальнейшем стал моим лучшим другом и помощником, попутно втянув в ряд авантюр.

У нас была мотодори – килевая лодка с дизельком 20 л.с., приличной грузо-подъемности и с хорошими мореходными качествами. На ней ходили на птичьи базары за яйцами. Головокружительные скалы высотой 40-50 м над бушующим морем. Птичьего дерьма полно, кое-где проброшены полусгнившие верёвки. Никого эти яйца особо не интересовали, и в рационе они занимали нулевую позицию, но пропустить такое приключение невозможно.

Основную массу птиц составляли кайры, местное наименование – ары. Много стремительных, как молнии, топорков – черных с кавказским горбоносым клювом. И бакланы, бакланы. Считается самой бесполезной и глупой птицей. Идёт прямо на людей, к костру. Мясо несъедобно из-за рыбьего запаха. Яйца баклана тоже несъедобны, их невозможно сварить вкрутую, сколько ни вари, при этом являются идеальным слабительным. Иногда над новичками подшучивают, угощая их бакланьими яйцами.

  На медведя раза три ходили. Видели, стреляли, убежали. Не мы, медведи. От медведя не убежишь. Эти похождения проходили в выходные. Белые ночи, светло. В море на плавающих ледовых полях рёв морзверя стоит круглосуточный, у них брачный сезон. Возвращаясь домой на небольшой быстроходной лодчонке под мотором «Москва», решили сократить путь, и пошли через залив шириной 15-20 км напрямую. Когда оказались на максимальном расстоянии от берега – 5-6 км – попали в сильную струю ветра, который как из аэродинамической трубы вырывался из берегового распадка по названию Пёстрая Дресва.

Волна от берега не успела набрать мощь, но с крутых барашков ветром срывало водяную пыль, которая залив свечи мотора, лишила нас хода и промочила до нитки. Нас понесло в открытое море. Наш пердводитель бросил всё, схватился за вёсла и начал грести изо всех сил. Тщетно. Берег неотвратимо удалялся, а мы замерзали – температура была около нуля, но с водой и ветром.

Догадались плеснуть в ведёрко бензину и поджечь. Появился костерок, у которого можно было отогреть закоченевшие руки. От полной безысходности ситуации я начал импровизировать. Открепил мотор, затащил его в шлюпку, оторвал где-то на животе кусок сухой рубашки, протер провода и свечи, разок-другой дернул пусковой шнур. И тут случилось чудо. Мотор затарахтел!

Хомутов моментально преобразился, перебрался на корму, и не заглушая мотор, воткнул его на место. На средних оборотах, чтобы не залить лодку волнами, попробовал дать ход. Получилось. Минут на пять. Но теперь мы уже знали, что надо делать. Проделав такую процедуру три или четыре раза, выбрались из ветреной полосы. Трудно было поверить, стоял почти полный штиль. Но сзади были видны белые гребни и туман из водно-солевой пыли.

Домой прибыли часа в 4 утра. Молча разошлись поспать, к 8 на работу. Днём помалкивали, хвалиться было нечем. Ситуация до сих пор представляется одной из наиболее критических, пережитых в те годы. Но, увы, не единственная.