Крестины, Боржоми и персиковый компот

Кретины, "Боржоми" и персиковый компот


В последний раз мы приехали с папой в Грузию,  когда я училась уже на третьем курсе. Приехали крестить меня. В то время студентке идеологического факультета университета креститься в местных уральских храмах было небезопасно, можно было и из университета загреметь, если бы донесли.

И вот, в зимние каникулы мы с папой поехали в Грузию.  Но помимо крещения передо мной стояло ещё две задачи: поработать в библиотеке Грузинского государственного университета, по теме своей курсовой, а именно Византийской  культовой архитектуре  и влиянии византийских архитектурных традиций на строительство храмов в Грузии и Северном Причерноморье.  Ну и третьей задачей было передать доктору исторических наук археологу Лордкипанидзе подарок от моего научного руководителя – огромную толстенную книгу по археологии.

Сначала мы приехали в Тбилиси и там я несколько дней работала в университетской библиотеке, собирая нужную информацию. Потом наш путь лежал во Мцхета, где вёл раскопки профессор Лордкипанидзе.  Отар Давидович Лордкианидзе с сотрудниками устроили нам великолепный приём, сводили на раскопки, показали свою лабораторию и археологический музей. И даже своего рода банкетик закатили! И профессор пригласил нас с папой летом приехать на раскопки. Профессор держался так просто, на равных, что и не подумаешь о его профессорском звании. Давно заметила, что профессура по большей части  проста в общении и незаносчива, и может найти общий язык с самыми разными людьми, даже с теми у кого четыре класса образования. Таков был и профессор Лордкипанидзе.

Потом мы с папой пошли в Светицховели.  Мы шли по Мцхета – первой исторической столице Грузии, основанной в V веке до н.э.  то есть получается, что Мцхете две с половиной  тысячи лет!

Припекало   солнце,  и  мне казалось, что мы перенеслись из зимы в лето. Городок утопал в зелени, и я глаз не могла оторвать от окружающей красоты. Кругом росли кипарисы и туи,  и ещё какие то вечнозелёные растения,  подстриженные или высокими пирамидками, или круглыми шарами. А некоторые шары  красовались заострёнными пирамидальными верхушками.  Кроме того, встречались низкие и широкие пушистые  ёлочки и много извилистых, развесистых карликовых сосёнок, я таких раньше никогда не видела.  Ещё меня поразили красные черепичные крыши домов.

Наконец перед нами вырос  Светисховели – величественная мощь устремлённая в небо. Светицховели – Животворящий Столп, это один из самый удивительных и прекрасных храмов Грузии.  И самый главный. Он находится в Мцхета и посвящён Двенадцати Апостолам.  Храм был воздвигнут в одиннадцатом веке,  на месте раннесредневековой базилики, а до неё, самой первой в Грузии деревянной церкви.  Наружные стены Светицховели украшены каменной резьбой. А внутри древние фрески.

Но в  девятнадцатом веке фрески чуть не погибли по милости людей, а точнее царских прихвостней.  В Светицховели ожидали приезд императора Николая Первого, того самого, Палкина, как его прозвали в революционных кругах того времени. Так вот, руководство трепеща перед Палкиным,  решило, что древние фрески, которым было уже восемь веков,  могут не понравиться императору, потому что уже нет той яркости и свежести красок. И участь фресок была решена – свершилось настоящее варварство,  их просто-напросто забелили, а потом один из российских богомазов наложил поверх новою роспись. К счастью,  много позже первоначальные древние фрески удалось восстановить.

Мы с папой были просто ошарашены величием Светицховели.  Как будто душа взрослела в нём и одновременно очищалась и светлела.

А наверху, на Крестовой горе,   над всем этим великолепием парил древний храм Джвари – Святой Крест и словно хранил  Грузинскую землю.

Приближались крестины.  В это время у моих хашурцев  гостила мама Ции, тётя Назико. Она была библиотекарем и мы сразу нашли с ней общий язык. Вот тётя Назико и баба Зина и пестовали меня перед крестинами.

И была у меня ещё одна огромная радость – мои  двоюродные братишки Серго и Сосо, которым было уже три и четыре года.  Сосо родился на следующий год после Серго.  И назвали его Иосифом по моей просьбе. Серго и Сосо выглядели близняшками, хотя Серго походил больше на Цию, а Сосо на Мераби. Малыши были говорунами и болтали без умолку, причём, и на грузинском, и на русском.  И постоянно просили меня что-нибудь нарисовать или рассказать сказку. Ну будет исполнено! Неужели старшая сестрица оставит без внимания таких славных любимых братишек!

На крестины в храм собралась вся наша родня.  Крёстным моим стал папин друг детства дядя Резо. Я видела, как он вынул из кармана бархатную коробочку, достал из неё золотой крестик на цепочке и передал священнику.  Я почему-то смутно помню сам процесс крещения, скорее всего из-за сильного волнения. И даже не заметила как и когда крестик оказался на мне. Но отчётливо почувствовала, что в какой-то момент на меня словно свет снизошёл. 

Зато  в памяти отлично отложился праздник который закатили  по случаю моих крестин. Праздновали дома у дяди Резо, все сидели за огромным овальным столом. И  мне казалось, что собрался чуть ли ни весь Хашури.  Стол ломился от яств. Поизносили тосты, поздравляли с крестинами  папу, дядю Резо и меня. И пели.

Ах, как пели на моих крестинах, ах, как пели! Эта была великолепная вертикаль звука, стройного, сильного, устремлённого  к небесам. Такого многоголосья я не слышала ни раньше, ни после.

А потом за фортепиано сел сын одного из папиных друзей детства.  Парня звали Тамаз, он был моим ровесником, уже успел окончить музыкальное училище и теперь учился в консерватории.  Голос у Тамаза был замечательный, заслушаешься.  В тот день я услышала огромное количество грузинских песен, и старинных, и современных.  Особенно меня поразила и с тех пор стала моей самой любимой «Чити-гврити мопринавда».  Нет,  это была совсем не «Чито-гврито», которую пел Буба Какабидзе.

«Чити-гврити мопринавда» была медленная, нежная и светлая, и одновременно с какой-то грустинкой.  Мелодия плыла и ширилась, и набирала силу, и устремлялась к непостижимым высотам. И когда голос выводил «о-ов рани-на», то сердце замирало от восторга.

Застолье продолжалось по поздней ночи. Малыши Серго и Сосо спали на ходу, да и я не отставала. И  нас уложили в одной из комнат огромного дома дяди Резо.  Утром тётя Маро, жена дяди Резо пыталась накормить меня завтраком, но я смогла осилить  лишь небольшой кусочек хачапури.

И тут появился  папин друг детства, тот самый у которого сын Тамаз,  и заявил папе, что если мы тотчас не поедем к нему, то обидится навсегда.  И мы  с папой собрались и вместе с дядей Резо поехали в гости.  Там тоже уже был накрыт стол.  И взрослые снова праздновали и говорили тосты и пели, и пили за встречу.

Тамаз подарил мне огромную шикарную книгу на грузинском языке о старинной храмовой архитектуре Грузии. А на титульном листе скромно притулилась надпись «Ты не княжеского рода,  но откуда же взялись эти глаза, эта осанка, эта поступь…» и далее «О, если б ты была царицей Грузии, — о, как бы тебе это подошло!».  Уже дома, Ция,  прочитав надпись, улыбнулась:  «Ого! Какие слова!  А вот это, о царице, из стихотворения  Иосифа Нонешвили.  Единственно, в чём Тамаз ошибся – ты всё ж таки княжеского рода».

А пока  что мы были в гостях.  И бабушка  Тамаза, и его мама подкладывали мне в тарелку самые лакомые кусочки.  И  уговаривали съесть хотя бы малюсенький из них. А я даже смотреть не могла на еду, до того объелась накануне.  Принесли необъятный шоколадный торт и откромсали для меня здоровенный кусище, но я и торта не хотела.

Тогда Тамаз пошептался с бабушкой и куда-то ушёл. Через несколько минут к комнату вплыла  громадная хрустальная ваза,  доверху наполненная персиковым компотом. Персики были огромные, величиной с кулак. Они возвышались нежно-розовой горкой и были один краше другого. От компота исходил умопомрачительный аромат. Тамаз поставил передо мной это благоухающее чудо и сказал: «Леночка, ну съешь хотя бы персик». И я, чтобы не обидеть парня и его бабушку, выбрала самый малюсенький из персиков и с трудом пополам одолела его.
 
Вечером мы уезжали.  Перед самым отъездом дядя Мераби вручил мне сумку и рюкзачок, полные бутылок «Боржоми».  Я удивилась, куда нам столько.  Но дядя Мераби объяснил, что это не «Боржоми», а чача и велел передать маме.

- Мама ведь у тебя часто простывает, болеет,  да и астматик к тому же, это ей на компрессы, и вообще в лечебных целях. Чача лишней не бывает, - и добавил, - только отцу ничего не говори.

Мы загрузились в поезд.  У нас было купе  и оказалось, что нас, пассажиров, в купе всего трое – мы с папой и дядька примерно папиного возраста.  Дядька сидел откинувшись головой к стенке и периодически охал и вздыхал. Лицо у него выглядело помятым и болезненным. Они с папой поздоровались по-грузински, и перекинулись парой фраз. Потом  папа  пошёл покурить.

Дядька о чём-то спросил меня по-грузински. Я ответила, что плохо понимаю и тем более плохо говорю и он перешёл на русский.

Сосед спросил меня куда мы едем и я ответила, что домой из гостей, а дядька сказал, что он в командировку. И я, не знаю почему, вдруг выпалила, что мы приезжали к нашим родным крестить меня в грузинской православной церкви.
- О-о! Хорошее дело! – обрадовался дядька, – я своих парней тоже окрестил.

Потом дядька спросил моё имя и поинтересовался в каком я классе.
-В восьмом, наверное? – добавил он.
Я покачала головой.
- Нет, не восьмом.
- В десятом? – удивился дядька.
Я улыбнулась:
- Нет, я не в школе учусь.
- В техникуме? – вытаращил глаза дядька.
- В университете.
- На первом курсе? – с надеждой в голосе спросил дядька.
- Нет, на третьем.

Дядька был ошарашен.  Он уставился на меня и хлопал глазами.
В это время зашёл папа и дядька почти закричал:
- Слушай! Чем ты её таким кормишь, что она у тебя выглядит как восьмиклашка?! А уже на третьем курсе!
- Да, - засмеялся папа,  - на третьем. Да и ничем таким особым не кормлю – сама ест.
- Ничего себе, - протянул дядька, - мои парни на первом и на третьем, но выглядят старше.
И папа ответил, что парни и должны выглядеть старше.

Они познакомились и папа позвал соседа в ресторан.
- Не-ет, только не ресторан! Вчера перебрали с друзьями, сейчас на водку смотреть не могу. И на вино не могу,  мутит.

Папа сочувственно покачал головой.

- Вот  «Боржоми»  бы мне сейчас, - добавил дядька.
- Так у нас есть «Боржоми»! – обрадовался папа, – ну-ка, Лена, достань!

Я запрыгнула на верхнюю полку, где стояли рюкзачок и сумка, вытащила бутылку «Боржоми» и протянула папе.

Папа откупорил бутылку,  щедрой рукой бубухнул, что называется  «с бугром»  «Боржоми» в стакан и протянул соседу.  Дядька благоговейно взял стакан в руки и хапнул огромный глоток.

А дальше было то, что я видела с верней полки. Стакан полетел в сторону, а изо рта дядьки извергся фонтан, только что отпитого содержимого стакана.

И дядька страшно завопил: «Ты что! Убить меня хочешь! Это же чача!»

Папа вытаращил глаза.
- Лена!  Что это?!
- Чача, - сокрушённо призналась я, - дядя Мераби дал и велел молчать.  Только я забыла, что чача.

Так была рассекречена  наша с дядюшкой Мерабом великая чачная тайна! О которой я, надо сказать, даже и не вспомнила. Вот чем слушала дядюшку?! Что называется - сквозной пролёт из уха в ухо и наружу.

Дядька в итоге оказался весельчаком, они с папой быстро нашли общий язык и все последующие дни, хорошо так прикладывались к этому неборжомному «Боржоми».  И постоянно поднимали тост за мои крестины. А когда они ходили  в ресторан, то дядька притаскивал мне кучу сладостей.

А я  все четверо суток в поезде вспоминала тот  персиковый компот и думала, что ж я за такая дура, надо было лопнуть, но и компот выпить и персики прикончить!

Сейчас, по прошествии стольких лет, когда нет уже на этом свете ни папы, ни бабушки Зины,  ни крёстного дяди Резо, ни тёти Назико, ни профессора Лордкипанидзе и даже моего братика Сосо, я иногда беру в руки свой крестильный крестик, и сразу вспоминаю ту нашу с папой поездку в Грузию, тот свет и ту  незабываемую радость.