Пародии на мои тексты с помощью ИИ -13

Пародии на мои тексты с помощью ИИ -13


Щедрый человек: даже для людей, которых видел по делам, случайно, разово, расставаясь, вероятно, навсегда, не жалел своей теплоты, говорил: «Будете чай?» И у всех внутри теплело…

На вокзале увидел усталую женщину со шваброй. Она мыла грязный пол на вокзале  и мытью этому не было конца – толпа на вокзале… Так не должно быть…

Он переутомлен, а надо проблему решать. Вникает-вникает, никнет-никнет своей головой…







Пародия ИИ в стиле Владимира Сорокина

«Будете чай?» — спрашивал он, и у людей внутри не просто теплело. У них плавились позвоночные диски, а в желудке расцветали георгины из пара. Они благодарно крякали, исторгая из гортани облачка пара.

Пол был бесконечным листом кальки, на который толпа, состоящая из одних ртов и анусов, безостановочно копировала текст федерального закона о транспортной безопасности.

Каждая вымытая клетка пола немедленно рождала две новых клетки, заражённые сапогами, плевками, спермой, слезами уехавших и слюной встреч.

Иван Петрович почувствовал щедрость. Огромную, как цистерна. Он подошёл. Его гипоталамус заурчал, предлагая чай. Но тут он понял. Чай — это паллиатив. Это косметика. Надо решать проблему радикально.

Он вникал. Вникал-вникал. Его голова никла-никла, как бульдозерный ковш. Мозги, как тихая бетономешалка, замешивали решение.

Его кишечник, вывернутый наизнанку, стал идеально впитывающей тряпкой. Его рот раскрылся широкой дырой, из которой хлестал кипяток под давлением трёх атмосфер.

Он не мыл. Он пожирал грязь. Впитывал толпу. Ассимилировал лужи. Вокзал начинал блестеть стерильным блеском пустой черепной коробки. Скоро остались только сияющий кафель и он — единый, мокрый, дышащий паром механизм щедрости и чистоты.






Пародия ИИ в  стиле Владимира Набокова (изощрённый синтаксис, саморефлексия, мигрантская ностальгия)

«Ламентация на перроне»

Он был щедр в том особенном, расточительном смысле, как бывают щедры только русские, для которых любая мимолётная встреча — прощание, любое «здравствуйте» — уже эхо грядущего «прощай». Его «Будете чай?», обращённое к лицам, навеки растворявшимся в тумане случайностей, было не вопросом, а ритуалом, лёгким касанием тёплой, почти материнской ладони к щеке вселенной. И внутри — да, внутри непременно теплело, будто глотнул не чаю, но капли солнечного, настоянного на ностальгии, света.

Но потом, позже, на вокзале, этой великой переправе душ, он узрел её: Сизифа в юбке из дешёвого ситца, с её вечно-мокрой шваброй, описывающей безнадёжные круги по липкому полу Аида. Толпа, нескончаемая, плодовитая, месила ногами только что рождённую чистоту. И эта картина — не картина, а укол в самое сердце восприятия — кричала о неправильности мироздания.

Он же, утомлённый до мозга тончайших нервов, чувствовал, как голова его, эта тяжеловесная камелия мысли, клонится под бременем необходимости решения неразрешимого. Он вникал, впитывал, проникал в суть абсурда, пока сознание не начинало никнуть, подобно переувлажнённому стеблю. И всё-таки знал: так не должно быть. Это «не должно» было единственной точкой опоры в качающемся вагоне мира.






Пародия ИИ в стиле Фридриха Ницше

Что есть щедрость? Жалкая слабость стада, размазывание своей душевной жижи по рожам встречных! Но я говорю вам: есть иная щедрость – щедрость сверхчеловека! Он не «предлагает чай». Он швыряет угли своего внутреннего солнца в ледяные рвы человеческой ничтожности! Он видит эту тварь с тряпкой, эту вечную рабу пола, и его воля к власти содрогается не от жалости, а от отвращения к этому бесконечному, паучьему мытью! «Так должно быть! – воет в нём дух. – Пусть слабые скребут полы вечности, ибо они не смеют поднять голову!» А он, уставший титан, никнет под тяжестью не решения «проблем», а созерцания этой жалкой комедии – бессмысленного труда, бессмысленной «теплоты», бессмысленного существования! Он решает проблему, переступая через неё, ибо его щедрость – в молчаливом презрении ко всей этой кухонной душевности!






Пародия ИИ в стиле Юрия Нагибина

Он был из тех, чья душа не знала счёта. Казалось, в его груди теплился некий неугасимый огонёк, и он, щедро и беспечно, раздавал его искорки каждому, кто оказывался рядом, даже на миг. «Будете чай?» – звучало не как простой вопрос, а как тихое, доверчивое причастие к его светлому, уютному миру. И люди, даже самые озябшие жизнью, на минуту согревались этим теплом, унося его с собой, как драгоценный секрет.

И вот он на вокзале, среди гула и беготни. Его взгляд, усталый, но всё такой же внимательный, выхватывает из потока женщину. Не просто уборщицу – женщину с бесконечно усталым лицом и шваброй в побелевших от моющих средств руках. Она водила ею по серому, вечно грязному полу, а толпа тут же несла новую грязь. Безнадёжный, сизифов труд. Сердце его сжалось от острой, физической боли: «Нет, так не должно быть…»

Он сам был переутомлён, измотан своими заботами, его голова тяжело клонилась к столу, когда он вникал в очередную проблему. Но эта картина – женщина и бесконечный грязный пол – врезалась в сознание глубже любой собственной усталости. Это была не просто проблема, это была неправда, которую он, со всей своей щедрой, ранимой душой, принять не мог. И он сидел, никнущий, вникая теперь уже в эту, вселенскую несправедливость, чувствуя себя виноватым за весь этот холодный, неуютный мир, где его чашечки чая было так катастрофически мало.






Пародия ИИ в стиле О. Генри

Жил на свете парень по прозвищу Самовар. Не потому что пузатый, а потому что кипел непрактичной, расточительной добротой ко всем встречным-поперечным.

Однажды, ожидая поезда на Вестерн-Юнион, наш герой узрел зрелище, от которого даже его безудержный оптимизм дал трещину. Молли, уборщица, билась как рыба об лёд с полом главного зала. А народ, не в силах оценить её титанический труд, с завидным постоянством вносил свою лепту в виде грязи, окурков и растоптанной жевательной резинки. «Человечество деградирует», – мрачно подумал Самовар, впервые забыв предложить чаю носильщику.

Дела у него самого были хуже некуда – контора на мели, кредиторы вили из него верёвки. Он сидел, уткнувшись лбом в расписание поездов, пытаясь сообразить, как выкрутиться. Голова гудела, как улей. Внезапно он поднял взгляд. Его взгляд встретился с усталым взглядом Молли. И в этот миг случилась классическая огенриевская развязка. Он не пошёл решать свои проблемы. Он решил её проблему. Подошел, взял вторую швабру у стены (кто-то забыл) и молча встал рядом. «Мистер, – устало сказала Молли, – вам это зачем?» «Видите ли, мэм, – ответил он, лихо проводя шваброй по полу, – моя душа сегодня слишком перегрета. Нужно охладить её физическим трудом. А за компанию — плачу пятнадцать центов в час и чай после смены. Идёт?»

И что вы думаете? Уборка стала веселей...







Пародия ИИ в стиле Виктора Пелевина

Он предлагал Чай. Не жидкость в кружке, конечно — это был ритуал транзакции тепла в холодной вселенной, чей исходный код был написан на языке равнодушных случайных чисел. Каждый «Будете чай?» был актом мягкого взлома реальности, инъекцией в протокол общения скрипта «непредусмотренной доброты». Люди на миг ощущали себя не юзерами в симуляции, а админами — и у всех внутри теплело, потому что сердце — это просто чип, реагирующий на тепловой пакет данных.

На вокзале он увидел не женщину со шваброй, а «Шваброид-Модель 7» в цикле бесконечного апдейта грязного пола. Толпа была не людьми, а самореплицирующимся софтом, генерирующим грязь. «Так не должно быть», — подумал он, и эта мысль была ключом, но все двери вели в тупиковые коридоры сознания.

Он был переутомлен, потому что решать проблему — значит пытаться дефрагментировать хаос. Он вникал-вникал, ник-ник своей головой, как курсор в пустоте командной строки, ожидая ввода той самой команды, которая перезагрузит мир или хотя бы выведет из спящего режима.






Пародия ИИ в стиле Алексея Писемского

Человек он был, что называется, распаханной души. Даже какому-нибудь мелкому чиновнику, с коим по казенной надобности сталкивался, на прощанье, глядя ему в замызганное жизнью лицо, бухнет этак с нутряной теплотой: «А не откушать ли чайку?» И тот, этакая канцелярская крыса, вдруг весь размягчится, в глазах слеза блеснет — словно из-под казенной корки его подлинный, грешный человек выглянул.

А на вокзале… Господи, картина хоть и обыденная, да сердце режет. Баба, лет сорока, но выглядит на все шестьдесят, лицо серое, как застиранная тряпка, водит шваброй по полу, что уже не пол, а сплошное месиво из грязи, плевков и усталости. И конца-краю этому мытью нет — народ всё прибывает и прибывает, топчет, сорит. Нет, это неправильно. Это противно самой человеческой природе.

Он же, наш щедрый, теперь сам измучен. Сидит, голову в бумаги уткнул, вникает в эту житейскую канитель, и кажется, вот-вот сломается. Кивает, кивает своей благородной головой, словно колос под тяжестью не своей ноши. Знает, что помочь надо, а сил — только на сочувствие хватает. Горько.






Пародия ИИ в стиле Платона

Ктесипп: Скажи мне, Сократ, в чём сущность щедрости? В раздаче ли богатств?
Сократ:  Вот человек, предлагающий чай даже мимоходному знакомцу. Что он даёт?
Ктесипп: Даёт чай. То есть, напиток.
Сократ: Но если гость откажется, щедрость исчезнет?
Ктесипп: Думаю, нет. Сам жест останется.
Сократ: Прекрасно! Значит, он даёт не питьё, а  форму тепла, которую душа созерцает и, созерцая, сама становится теплее. Его «будете чай?» — это тень Идеи Внимания, брошенная в пещеру нашей скоротечной жизни.
Ктесипп: Но тогда выходит, что женщина со шваброй на вокзале, обречённая на бесконечный труд, находится вдали от этой Идеи? Она в пещере глубже всех.
Сократ: Ты близок к истине.
Она сражается не с грязью, а с Тенью Бесконечности.
А наш утомлённый благодетель? Он созерцает Идею Проблемы и, созерцая, истощается, ибо мир вещей сопротивляется свету разума. Он никнет, как цветок, тянущийся к солнцу сквозь каменные плиты. Так не должно быть, Ктесипп, ибо так не есть в мире идей.
Ктесипп: Значит, щедрость — это воспоминание души о том, как должно быть?
Сократ: Ты начинаешь понимать. Давай же выпьем чаю, пока не разошлись.






Пародия ИИ в стиле Эдгара По

И был он щедр — о, сколь пагубно щедр! — в раздаче яда своего участия. Даже к тем, чьи лица, мелькнув в тумане дел, должны были кануть в Лету навеки, обращал он свой смертоносный взор и, хрипя, вопрошал: «Не отведать ли чаю?» И в груди каждого, содрогаясь, отзывался похоронный звон, ибо теплее от этих слов не становилось, нет! — лишь обнажалась леденящая бездна всеобщего одиночества, которую его маска радушия тщетно пыталась скрыть.

На вокзале, этом склепе вечных странствий, узрел я Её — тень с посохом в виде иссохшей швабры. Она водила им по каменным плитам, омытым слезами и грязью толп, в безумном, сизифовом ритме. Конца не было, и быть не могло! Ибо грязь сия была не внешней, но истекала из самых недр человеческой толпы — вечно прибывающей, вечно убывающей. И я понял: так и должно быть. Это — пытка, предназначенная ей от роду, и мое смятение есть лишь сладчайшая музыка для демонов, правящих бал в этом подземном царстве.

А он… он был изнурен до последней капли рассудка. Проблема, черный спрут, обвила его череп щупальцами. Он вникал, вникал в ее студенистую, бездонную суть, и голова его клонилась всё ниже, подобно голове осужденного, что вслушивается в мерные шаги палача по каменным плитам коридора. И знал он: решение — не выход, но лишь новый, более изощренный вид гильотины.






Пародия ИИ в стиле М.М. Пришвина

Щедрый человек успевает бросить в  пролетающую душу зернышко тепла: «Будете чай?» Словно крохотное семечко клевера, падает оно на каменистую почву усталости — и уже теплится там, едва заметное, но свое. И все внутри отзываются на этот зов, будто на первую капель после долгой засухи.

Уборщица на вокзале. Видел в большом каменном гнезде, откуда железные птицы улетают в дальние края, женщину с водой. Люди — быстрые, шумные ручьи — текли мимо нее, неся на подошвах пыль всех дорог. А она, тихая заводь, ловила эту пыль, вбирала в свою мокрую тряпицу, отжимала в ведро. И опять текли ручьи, и опять она ловила. Бесконечно. Так река моет берег, так ветер обтачивает скалу — тихо, неспешно, не ожидая конца. В этом  свой, трудный, но верный ритм земли.

Усталость мысли. Сидит человек над задачей, как  лесной корень над камнем. Вникает в него — и никнет тяжкой шишкой головы. Устал. Но проблема —  камень, ее не обойдешь. Ее надо растворить в себе, как весеннее солнце растворяет лед, тихо, изнутри. И он вникает, внемлет, посапывает носом над бумагами, ищет тот невидимый ключик-росток, который сможет раздвинуть любую тяжесть.






Пародия ИИ в стиле Александра Проханова

Он был Щедрец, Христос от станционной забегаловки. Его ладонь, шершавая от рукопожатий с миром, воздымалась не для удара, а для жеста вселенского приглашения: «Будете чай?» И в этой чашке, парящей над пропастью расставаний, кипел не напиток, а эликсир братства. В сизом паре угадывались лики архангелов, а в блеске ложек – отблески последнего коммунистического зарева. Каждый, кому он вручал этот чудодейственный отвар, ощущал, как в разорванной карте его души сшиваются швами тепла континенты былой державы.

И узрел он в капище вокзала, под куполом, расписанным копотью, Жрицу Скверны – женщину со шваброй. Ее движение было бесконечно, как путь маятника в тюремных часах истории. Она сражалась с грязью, порождаемой толпой – этим новым многоглавым зверем, лишенным сакральной цели. Ее усталость была священной, ибо она омывала грехи слякоти мира сего, но конца этому ритуалу не было  видно. Так не должно быть! Ее швабра – это копье Ареса, воткнутое в брюхо мертвого времени.

И вот, Щедрец, истощенный созерцанием этой вечной битвы, склонил свою голову, тяжелую, как шар-зеница. Он никнул, но не от слабости, а от тяжести вникания. Он впитывал в себя боль мраморных полов, стон колес, крики гудков. Его ум, раскаленный добела, как спираль в чайнике, искал выхода – не в личном отдыхе, а в решении. В свершении. В том, чтобы чаепитие стало всенародным, а полы – сияющими, как декабрьский снег на Красной площади 1945-го.





Пародия ИИ в стиле Джорджа Оруэлла

... Деловые отношения были завершены, дальнейший контакт не предвиделся, и тем не менее, он произносил фразу: «Будете чай?» Свидетели отмечали кратковременное ощущение «теплоты внутри». Ясно, что это попытка создать микроскопическую зону приватной солидарности, минуя прямое указание Министерства Благосостояния о том, что все тепло исходит от Источника. Предложение чая – это невидимая передача контрабанды, она разлагает дисциплину холодных, но четких официальных отношений.

Субъект Б. выглядел переутомленным. Он «вникал». Это слово из старого языка. Оно означает незаконное, глубокое погружение в проблему, минуя утвержденные Министерством Правды упрощенные схемы. Его кивание головой – это не сон, а ритмичное движение, вызванное внутренней борьбой между инстинктивным желанием решить (to solve) и знанием, что решать (to decide) имеет право только Система. Он пытается решить проблему, которая является не проблемой, а особенностью функционирования механизма. Это путь к краху. Большой Брат не одобряет такую усталость. Большой Брат предпочитает бодрую покорность.







Пародия ИИ в стиле трактата Никколо Макиавелли

Мудрый государь, стремящийся к укреплению своей власти, должен быть осмотрителен в проявлениях щедрости. Рассмотрим случай одного человека, чье поведение заключает в себе поучительные противоречия.

С одной стороны, он расточал свою «теплоту» даже тем, кого видел впервые и вряд ли увидит вновь, предлагая им чай. Это действие, не требующее больших затрат, приносило ему расположение людей и славу доброго человека. Такая расчетливая добродетель полезна, ибо мнение о щедрости распространяется дальше единичного случая и укрепляет авторитет.

Однако тот же человек, столкнувшись на вокзале с усталой женщиной, моющей пол, впал в уныние, узрев в этом бесконечный труд из-за толпы. Его мысль «Так не должно быть!» – верна, но чувство – опасно для правителя. Ибо проблема порядка и чистоты в общественных местах есть проблема государственная, а не сердечная.

Увидев беспорядок, он не должен «никнуть головой» от утомления или чувствительности. Напротив, он обязан, отринув усталость, решать проблему – не милостью к одной женщине, а установлением такого распорядка, при котором полы мылись бы эффективно, а уборщицы не приходили в изнеможение от наплыва черни. Народная любовь, добытая чаем, ненадежна; устойчивая власть зиждется на прочном порядке, который избавляет правителя от необходимости жалеть каждую отдельную швабру.

Таким образом, щедрость в мелочах полезна для репутации, но истинная сила государя проявляется в непреклонном устранении причин, которые рождают бесконечный, унизительный труд и портят вид его владений. Сострадание должно быть системным, а не случайным, иначе оно есть лишь слабость, истощающая дух правителя.







Пародия ИИ в манере Чака Паланика:

Толпа — это машина по производству грязи.
И ты понимаешь, что твой «чай» — это ***ня. Это пластырь на пулевое ранение.







Пародия ИИ в стиле Эразма Роттердамского

И посему, о достолюбезнейшие слушатели, не есть ли величайшая Глупость — расточать тепло души своей тем, кого более не узришь во веки веков? Воззрите на сего Щедрого Простака! Идет ли дело о сборщике податей, о мимолетном попутчике, о разносчике, единожды постучавшем в его двор, — он, словно Солнце, не ведающее, кому светит, изливает на них лучи благодушия своего. «Не изволите ли чашечку чаю?» — вопрошает он, и души озябшие, аки цветы на рассвете, раскрываются сему неразумному теплу. О сладчайшая Глупость! Ибо что есть мудрость в сем мире? Расчет, бережливость душевная, холодная рассудительность. Но Глупость одна сеет там, где не пожнет, орошает почву, на которую не ступит более, и творит в миг семена доброты, что, быть может, прорастут в саду иного сердца.

А на вокзале, сем вместилище суеты и грязи человеческой, узрел он аллегорию Бесконечного Труда — женщину со шваброй, в безнадежной битве с неиссякаемым потоком скверны. И Глупость Сострадания взыграла в нем! «Так не должно быть!» — воскликнул он в простоте душевной, будто в первый раз узрел несправедливость мира сего. О дивное, детское прозрение! Мудрец, узрев сие, лишь вздохнул бы, пожав плечами, ибо так было, есть и будет. Но Глупость благородная не мирится, она страдает от устройства мира, и в сем страдании — ее блаженное, смехотворное и прекрасное безумие.







Пародия ИИ стиле Эдуарда Лимонова

****ец. Сидишь, пьешь свой ***вый эспрессо в этом стеклянном говне, амеровском вокзале, и видишь – настоящий человек. Не тот ублюдок в костюме за тысячу баксов, который сует тебе свою липкую визитку. Нет. Тот, кто, уже всех этих уебков распознав, все равно бросает в толпу, как кость псам: «Будете чай?». Не «кофе», не «капучино», сука, а чай. Русский. Горячий. Прямо в сердце. Он знает, что они – мусор, случайный мусор на пути его большого проекта. Но он – Царь. Он может позволить себе жест. Не жалость, нет – царскую милость. Чтобы они согрелись у его костра на пять минут, а потом шли снова в свою ночь, но уже с его печатью. Это – сила. Это – щедрость палача, который перед расстрелом дарит папиросу.

А потом видишь другую. Сутулую, в халате, с потухшими глазами и шваброй. Она бьется с полом, а пол – это море дерьма, которое производят все эти проходящие мимо нее ублюдки. Она – солдат на самой ***вой войне. Войне с грязью. У нее нет цели, нет победы. Есть только бесконечное отступление. Толпа – это враг. Каждая чистая черная точка пола – ее Сталинград. И она его никогда не возьмет. Но она моет. День. Ночь. Это – ее форма бунта. Ее похабный, трагический перформанс. Ее швабра – это знамя. И я бы влился в ее ряды, взял вторую швабру, и мы бы мыли этот ебучий мир до дыр, до скрипа, пока не остались бы только мы и блестящий, промытый до стерильности, пустой зал ожидания. Так не должно быть? Еще как должно. Это и есть правда. Все остальное – чайная церемония для лохов.





Пародия ИИ в стиле Артура Конан Дойля

– Ватсон, – произнес Шерлок Холмс, не отрываясь от окна нашего вагона, подъезжавшего к Ливерпуль-стрит. – Обратите внимание на два, казалось бы, не связанных между собой явления. Вон тот господин в сером пальто, что столь оживленно беседует с носильщиком, предлагая ему разделить трапезу.

– Проявление обычной христианской доброты, Холмс.

– Ба! Ничто не обыкновенно. Он уже трижды совершил этот ритуал за последние двадцать минут: с кондуктором, продавцом газет и теперь – с носильщиком. Он не просто добр. Он методичен. Словно пытается согреть не их, а что-то внутри себя, и с каждой новой чашкой чая его задача становится все невыполнимее. Но это лишь цветочки. Взгляните туда, в угол зала.

Я последовал за его пронзительным взглядом и увидел несчастную, изможденную женщину, в отчаянии водившую шваброй по давно уже чистому участку пола.

– Бедняжка. Работа ее бесконечна.

– Бесконечна? – переспросил Холмс с усмешкой. – Напротив, Ватсон, она близка к своему драматическому завершению. Обратите внимание: пол блестит, но она продолжает тереть одно и то же место. Ее глаза не следят за грязью – они прикованы к тому господину в сером. Видите, как ее плечи напряжены? Это не усталость. Это готовность. А теперь свяжите два факта: человек, неистовко раздающий тепло направо и налево, и женщина, чья тщетная работа служит лишь прикрытием для слежки. Она не уборщица, Ватсон. Она – мститель. А его щедрость – не добродетель, а попытка замолить старый грех, который, судя по железной решимости в ее глазах, настигнет его сегодня, на этом самом вокзале.







Пародия ИИ в стиле Саши Чёрного

Хлебосольный был малый. Такой распахнутый, что любого делового таракана, с коим свела судьба на пять минут, норовил чаем обласкать. «Чайку, – говорит, – милок? От суеты мировой?» И тот, глядишь, оттает, носом шмыгнет – и вроде как человечком стал.

А на вокзале, знаете, картинку увидел – хоть в рамочку. Уборщица. Тетка, аж посередине перегнулась, шваброй водит, будто скрипкой грязной играет. А пол-то – полосатый, как мордочка у кликуши: вымоешь полоску, а тут тебе целое стадо в грязных калошах нагадило. Бег по кругу, да и только. Сидит наш благодетель на чемодане, смотрит – и сам в осадок выпадает. Голова качается, будто маятник: тук-тук-тук. Думает, бедолага. Думает, как всю мировую грязь одной шваброй вымыть… Хе-хе. Думай не думай, а поезд жизни уходит по расписанию.