Крещендо

Маргарите Сергеевне, преподавателю эстрадного вокала в муниципальной школе искусств, давно не нравилось слово «одиночество». Она предпочитала термин «свободное плавание». Плавание по расписанию: сольфеджио, распевки «ми-мэ-ма-мо-му» на цифровой "Ямахе", совсем недавно заменившей старенькое пианино "Владимир",  концерты к 8 марта в актовом зале с новыми колонками JBL,  но все с той же плохой акустикой. И тишина дома, которую так старательно заполняли звуками на работе.

Вечная проблема педагогинь -
коллектив женский, в клубы особо не походишь. Вдруг учащиеся увидят?  С мужчинами на улице знакомиться - ну это вообще за гранью добра и зла.

К тому же  ей больше нравились молодые девушки. Не все, а особенные: с искрой внутри, но скромные, чуть грустные.  В них было столько музыки, которую можно было разбудить!

Новая ученица появилась в конце сентября, когда закончился дачный сезон.  Алёна записалась в "индивы", так во введенном в позапрошлом году электронном журнале назывались ученики, записавшиеся на индивидуальные занятия. Миловидная девчушка семнадцати лет, тонкая, как струна, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, длинными ресничками и взглядом куда-то поверх всего. На прослушивании она спела что-то меланхоличное из всё той же  Земфиры. Голос – чистый, незамутнённый, но спрятанный внутрь, немного зажатый , лишенный необходимой певучести для покорения зала, словно она стеснялась его силы. Но в ней чувствовался потенциал. Ведь преподаватель вокала всегда доволен быть отчасти и психологом, он должен  помочь учащимся раскрепоститься.
–Ты держишь звук здесь, – Маргарита Сергеевна легла ладонью чуть выше своего желудка, под рёбра. – А надо отпускать. Отсюда. Чувствуешь диафрагму?
Алёна кивнула, не отрывая широких, серых глаз от руки преподавательницы. Взгляд был не ученический, а изучающий. И в нём читалась та самая искра.

Третий месяц Маргарита Сергеевна была одна. Последний роман закончился тихо, как выдох. Новая любовь была нужна позарез. Не просто увлечение, а что-то острое, пьянящее, способное встряхнуть всю эту устоявшуюся минорную мелодию её жизни и переписать её в мажоре.

---

Индивидуальные занятия стали островками напряжения – приятного, сладкого, как предвкушение. Маргарита Сергеевна объясняла теорию, ловя в воздухе отражение Алёны в зеркале.
–Музыка, Алёна, должна будить лучшие чувства. Для этого и существуют искусства. Не для галочки. Не для мамы с папой. Для воспарения. И голос нужно отправлять вдаль, в конец зала, словно бросать его из-за головы.
 И девушка не спорила, как некоторые другие, что для озвучивания зала существуют микрофоны, такие как два радио-"Шура", тоскливо лежащие у микшерного пульта.
Маргарита Сергеевна играла аккорды, а девушка выводила гамму. «ДО-РЕ-МИ-ФА-СОЛЬ-ЛЯ-СИ». Звук дрожал, но голос набирал силу.
–Лови опору, – командовала Маргарита Сергеевна, и её взгляд невольно скользил по вздымающейся в такт дыхания груди ученицы, по плотно обтягивающей джинсам. Ох, какой у неё… аппетитный зад. Совершенство линий. И между ними, в воздухе, натянутом, как струна, уже явно проскакивало напряжение. Маргарита Сергеевна знала – что-то будет. Она выстраивала это «что-то» как сложную музыкальную пьесу.

Однажды после урока Алёна задержалась, собирая ноты.
–Маргарита Сер… Можно просто Маргарита?
–Вне занятий – можно, – улыбнулась преподавательница, чувствуя,  как что-то щёлкнуло, как первая твёрдая доля в такте.
–Мне нравится, как вы объясняете. Как будто музыка – это не ноты, а… живое.
–Она и есть живое. Просто многие об этом забывают. Что ты делаешь вечером?
Алёна потупила взгляд.
–Ничего. Родители в гости уехали.
–Заходи ко мне на чай. У соседки, Светки, куплен  торт «Птичье молоко». Она вечно угощает, чтобы было с кем поговорить.
Как все просто оказалось...

---

Квартира Светки пахла ванилью, котом и одиночеством. Сама Светлана Ивановна, бухгалтер  предпенсионного возраста, сразу оживилась.
–О, Маргоша с молодежью! Садитесь, дорогие, электрический  самоварчик сейчас поставлю. А то все одни, как персты.
Она трещала, расставляя чашки с хрустящими золотыми ободками:
–Вот я вчера с Ларисой из пятой квартиры говорила – её муж, козёл, опять загулял. А у неё сердце больное! Я ей говорю: Ларис, да ты его… Ну, в общем, я ей всё объяснила. Мужики они все…
Маргарита слушала вполуха, отламывая вилкой нежный кусочек торта. Алёна сидела рядом на диване, поджав ноги. В разгар монолога Светки о коварстве «бывших» в коридоре, под шум кипящего самовара и голос диктора из телевизора, её рука лежала на диване. Мизинец касался мизинца Алёны. Сначала случайно. Потом – уже нет. Девушка не отодвинулась. Наоборот, её палец слегка прижался в ответ. Это было маленькое, немое ДО в их тихой гамме.

– Скучно здесь, – шепнула Маргарита, наклоняясь, будто чтобы взять конфету «Белочка» с подноса. – Пошли в тот новый диско-бар, что в подвале на Ленина? Там караоке по средам. Тебе ведь уже исполнилось восемнадцать лет? Если верить ВКонтакте?

---

Бар назывался «Ностальжи». Пахло дешёвым пивом, освежителем воздуха и надеждой. Перед экраном с текстом  пузатый мужчина в кепке комично пел "Седую ночь"  «Ласкового мая». Маргарита заказала две порции мохито, которые оказались сладкой газировкой с каплей лайма. Алёна смотрела по сторонам с почти  детским любопытством.
–Споешь? – спросила Маргарита.
–Я… Не знаю что.
–Споешь то, что учим. Для практики.
Они выбрали дуэт– что-то банальное и милое о любви. Когда зазвучала музыка, и Алёна взяла в руки микрофон, что-то изменилось. Она не пела для пустого класса. Она пела для этой полутемной комнаты, для неё. Голос окреп, зазвучал дерзко и нежно. Маргарита подхватывала гармонию, их голоса касались друг друга, как ранее  пальцы  на диване. Это было уже РЕ и МИ их совместной гаммы. Алёна от души смеялась, когда фальшивила "Батарейку"  пьяная дамочка у стойки, и её глаза азартно  блестели в неоновом свете гирлянд. Они пели до хрипоты, до глубокой ночи, пока бармен не начал выключать свет.

На пороге алёниной квартиры их встревала мать в бигудях и халате.
–Где тебя носило?! – её голос был пронзителен, как фальшивая нота вместо  ФА в их гамме. – Я звонила твоим подругам и хотела звонить дальше - в "Скорую" и молицию.
–Мам, мы просто…
–«Мы»?! – мать впервые внимательно посмотрела на Маргариту, на её взрослое, ухоженное лицо, на яркую помаду. Взгляд стал холодным и подозрительным. – С преподавателем по кабакам шляешься? А ну быстро в дом! И чтобы я твою «училку» больше не видела!
Хлопнула дверь. Приствженная Маргарита застыла на лестничной площадке, слыша за дверью сдержанные рыдания и гневный шепот. В голове пульсировала одна мысль: «Нужно было предусмотреть». Но в груди горело другое – ярость и решимость.

Второй час ночи. Звонок в её дверь. Маргарита открыла. На пороге стояла Алёна с маленьким рюкзаком, в слезах, но с прямым позвоночником.
–Она сказала… чтоб я не возвращалась. Пока я не «одумаюсь». Не знаю, что она имела в виду.
–Входи, – просто сказала Маргарита, отступая в тень прихожей.

---

В квартире пахло кофе, духами «White Musk» и тишиной, которую теперь предстояло заполнить. Алёна стояла посреди гостиной, сжимая лямки рюкзака.
–Простите… Маргарита. Я всё испортила.
–Ничего ты не испортила. СОЛЬ,  ЛЯ и СИ ещё не спели. Ты знаешь, что такое крещендо?
Алёна выдавила:
- Не помню, - и  отрицательно покачала головой, не понимая поворота.
– Это постепенное усиление звука. От пианиссимо до фортиссимо. Важнейший момент в музыке. К нему долго идут. Такт за тактом.
Она подошла близко, не прикасаясь. Говорила тихо, почти нараспев, как на уроке:
–До, ре, ми, фа, соль… Мы учили песни о красивой любви. Потому что музыка для этого и существует. Чтобы будить чувства.
Она коснулась пряди волос у Алёниного виска. Та замерла.
–Но иногда ноты – это не просто ноты. Это пароль. Понимаешь? ДО-РЕ-МИ-ФА-СОЛЬ-ЛЯ-СИ  и снова ДО как финал.  Это код.
–Код к чему? – прошептала Алёна, её дыхание участилось.
–К тому, что всем нам нужна любовь, та, о которой всегда говорит музыка.  Все хотят любить. По-настоящему. И если ты не против… – Маргарита сделала последнюю паузу, кульминационную, держа взгляд. – Я готова взять на себя… мужскую роль. То есть роль дирижёра. Того, кто ведёт партитуру к крещендо, к максимально громкому финальному ДО мажорному аккорду.

Она больше не говорила. Действие следовало за словом. Её губы нашли губы Алёны – сначала несмело, вопросом. Ответом был жаркий, влажный, уверенный отклик. Гамма была спета. Начиналось крещендо. Несколько тактов нарастания и ожидания,  наполненных дыханием, шелестом одежды, биением сердец – и вот он, мощный, всесокрушающий аккорд, в который слились месяцы одиночества, скучные уроки, дурацкий торт у Светки, караоке в вонючем баре и гнев матери. Они падали на диван, на ковёр, теряя границы между учителем и ученицей, между ведущей и ведомой. В этом не было ни одной фальшивой ноты. Только чистое, дикое, долгожданное фортиссимо, к которому они шли такт за тактом, нотой за нотой, с самого первого взгляда в зеркале в учебном классе.