Прогулка к Неве

Вечер в Петербурге опускался на город серой вуалью, и в кафе на Малой Морской огни светильников начали контрастировать с уличным освещением. Марк смотрел на Лену, стараясь поймать тот самый блеск в глазах, который раньше превращал их встречи в маленький фейерверк. Когда-то каждый их уик-энд был похож на фильм о счастливой паре: спонтанные поездки в Выборг, смех до слёз и ночи, полные электричества.

Теперь же между ними лежал невидимый слой невыговоренных обид и усталости.

— Я посмотрел те документы по твоему объекту, — осторожно начал Марк, придвигая к ней чашку чая. — Если пересмотришь договор по схеме, о которой говорили, сможешь закрыть вопрос за неделю. Давай набросаем пошаговый план?

Лена едва заметно вздрогнула. Она смотрела в окно, где редкие снежинки таяли, не успев коснуться асфальта. В голове шумели цифры, дедлайны, чужие ожидания и собственный перфекционизм. К этой какофонии добавился ровный, спокойный голос Марка — и от этого стало только тяжелее.

— План — это хорошо, — произнесла она слишком ровно. — Но мне сейчас не нужен еще один план. Мне нужно, чтобы этот шум в голове хоть на время прекратился. Давай… не сегодня, ладно?

Он нахмурился.

— Но если решить это сейчас, у тебя освободятся выходные, — спокойно возразил он. — Я не хочу принимать решения за тебя. Это твоя зона ответственности, твой проект. Я рядом, чтобы помочь тебе увидеть варианты. Не хочу превращаться в «папочку», который все решит вместо тебя.

«Он опять говорит правильные слова, — устало подумала Лена. — Правильные, логичные… только почему от них хочется плакать, а не жить?»

— Инструменты, варианты… — горько усмехнулась она. — Ты даешь мне еще одну лопату, Марк. А я уже по шею в этой яме. Мне не нужен набор инструментов, когда я барахтаюсь в грязи. Мне нужно, чтобы кто-то хотя бы на время взял на себя часть этого груза. Или просто сказал: «Ладно, сегодня я всё организую, а ты выдохни».

Он замолчал, пытаясь понять, где именно он «не дотягивает». В его голове всплывали сцены, где он часами обсуждал с ней рабочие задачи, рисовал схемы, сверял цифры. Он искренне считал: так и выглядит настоящее партнёрство — уважать взрослость другого, не лишать его права на собственные решения.

«Если начну за неё делать, она же сама потом будет несчастна, — подумал он. — Будет злиться, что я вмешиваюсь. Я же не хочу контролировать её жизнь».

— То есть… — он подбирал слова. — Ты хочешь, чтобы я просто решал за тебя? Подписал за тебя договор, позвонил людям, поругался с подрядчиком? Так?

Лена закусила губу. Её раздражало именно это «просто».

— Нет, не «просто». Я хочу почувствовать, что я не одна в этом. Что для тебя мои проблемы — не просто интересная задачка, где ты консультант, а реальный груз, который ты готов хоть немного на себя взять. Иногда, да, решить что-то вместо меня. Иногда — настоять. Иногда — сказать: «Всё, ты сегодня ничего не делаешь, я беру рулевое».

Он вздохнул. В его ушах это звучало как приглашение отказаться от тех границ, которые он выстраивал с таким трудом.

— Понимаешь, — сказал он, — я много лет учился как раз не спасать всех вокруг. Не лезть с решениями туда, где человек сам может и должен решать. Я не хочу снова превращаться в спасателя, который тащит чужую жизнь на себе. Я верю, что ты справишься. Может быть, я чересчур верю в твою самостоятельность… но это ведь тоже форма уважения.

«Уважения, от которого я разваливаюсь», — мелькнуло у неё.

Между ними повисла тишина. В этой тишине у каждого звучал свой монолог, который они не решались произнести вслух.

Лена думала: «Он сидит напротив, такой умный, такой правильный, и всё время как будто чуть в стороне. Вроде со мной, но как консультант. Как будто мои слёзы — это материал для анализа, а не повод хотя бы раз сказать: «Хватит, я сам разберусь, ты просто отдохни». Мне страшно, мне больно, а он опять предлагает схему».

Марк думал: «Я столько вкладываюсь — слушаю, разбираюсь в её работе, трачу вечера, чтобы быть ей опорой в решениях. А она видит во мне кого угодно, только не человека, у которого тоже есть предел сил. Она не понимает, как я боюсь снова раствориться в чужих проблемах, потерять себя. Её «вытащи меня» звучит как приговор: если я соглашусь, меня уже не будет — будет её жизнь, которую я тяну».

— Ты совсем перестала проявлять инициативу, — тихо сказал он. — Я приглашаю тебя: пойти в театр, съездить к заливу, просто прогуляться. Раньше ты сама придумывала эти наши «безумства». А теперь — только «я занята, у меня проблемы». Как будто наш праздник больше не важен.

Она посмотрела на него. В её взгляде не было враждебности — только беспомощность и вина.

— Праздник важен, — устало ответила Лена. — Но праздник — это роскошь. А я сейчас живу на кредитной энергии. Я прихожу к тебе, когда у меня всё рушится, а ухожу с пачкой «правильных» советов и ощущением, что всё равно всё на мне. Ты хочешь радости, а я едва стою на ногах. И да, я тоже виновата: я не говорю тебе это прямо, я прячусь за «занята» и «проблемы».

Она замолчала, а потом неожиданно добавила:

— Я, наверное, сама создала эту ловушку. Сначала хотела, чтобы ты мною восхищался — моей самостоятельностью, силой, умением «тащить». Делала вид, что всё могу. А теперь не умею по-другому просить о помощи, кроме как молча надеяться, что ты сам догадаешься меня подхватить. А ты, видимо, воспринимаешь мою силу буквально и продолжаешь уважать её, когда я уже не тяну.

Его кольнуло чувство вины. Он увидел, как удобно устроился в роли того, кто «не спасает, а развивается вместе», и как мало он интересовался реальной ценой, которую она платит за этот образ сильной.

— Похоже, это и моя ловушка, — признался он после паузы. — Мне очень комфортно быть тем, кто не несёт чужую ношу. Тем, кто даёт умные советы, но остаётся свободным. Я прикрываюсь словами про твой суверенитет, а по факту иногда просто берегу себя и свою свободу. И да, я тоже не говорю тебе об этом честно — боюсь, что ты решишь, будто я тебя не люблю, если скажу: «Я не готов тащить все твои задачи на себе».

Она вскинула на него взгляд. Впервые за многие месяцы в нём мелькнуло что-то живое — злость, обида, растерянность — всё сразу.

— То есть ты не герой, который всё возьмёт на себя, — тихо сказала Лена. — И я не железная леди, которая всегда справляется сама. Мы оба тут немного притворялись.

— Выходит, так, — кивнул он. — Я делал вид, что мне достаточно быть рядом «эмоционально и интеллектуально», а на самом деле часто просто не хотел лезть в грязь реальных действий. А ты делала вид, что тебе достаточно моих советов и нашего праздника, а на самом деле ждала, что я хотя бы иногда скажу: «Отойди, я сам».

Они сидели напротив друг друга, и вдруг стало странно легко — от того, что маски на минуту ослабли.

— Знаешь, чего я тебя реально хочу попросить? — спросила она, уставившись в чашку. — Не решать за меня всё подряд. Но иногда — да, вмешаться без моего идеального согласия. Не спрашивать десять раз, не выстраивать многоходовку, а просто сказать: «Сегодня ты не пашешь до ночи, потому что я забронировал билеты и заказал такси». Чтобы я почувствовала, что кто-то из нас двоих точно не даст мне утонуть.

— А я хочу, чтобы ты иногда говорила прямо, а не через намёки, — ответил он. — Не ждала, что я прозрею и стану тем мужчиной из твоей внутренней сказки. Чтобы могла сказать: «Мне не нужен план, мне нужен человек рядом, который временно возьмёт штурвал». И при этом признавалась честно, что тебе страшно быть слабой, а мне страшно потерять себя в твоей слабости.

Она вздохнула.

— Значит, оба боимся одного и того же, только с разных сторон? Я — что меня бросят, если я перестану справляться. Ты — что исчезнешь, если начнёшь меня вытаскивать.

— Да, — кивнул он. — И оба делаем вид, что всё в порядке. Я закрываюсь в правильных словах, ты — в своей загруженности. В итоге ты остаёшься без сил, а я — без твоей инициативы и тепла. Мы оба недополучаем то, что хотим.

Лена медленно провела пальцем по ободку чашки.

— Я не знаю, сможем ли мы это разрулить, — призналась она честно. — Но сейчас, когда ты это вслух сказал, я хотя бы понимаю, что ты не просто не хочешь брать ответственность. Ты ещё и защищаешь себя. Может быть, слишком рьяно, но… хотя бы это не равнодушие.

— А я понимаю, — ответил он, — что твои «занята» и «нет сил» — это не пренебрежение нашим праздником. Это твой способ не признаться, что ты уже не тянешь образ сильной. И да, я злился, что ты больше не предлагаешь поездки, но, кажется, даже не пытался увидеть, в каком ты состоянии.

Он помолчал и вдруг неловко, почти по-детски, улыбнулся:

— Давай так. Сегодня я всё-таки возьму на себя одно решение. Мы сейчас выходим, идём пешком до Невы, и ты по дороге ничего никому не должна. Ни планов, ни решений. Если тебе станет плохо — мы вернёмся. Но шаг, первый, сделаю я. Считай это маленькой тренировкой моего «спасателя», которого я так боялся выпустить.

Она смотрела на него долго, оценивая не слова, а готовность выдержать собственный страх.

— Хорошо, — медленно сказала Лена. — Но в ответ я обещаю хотя бы попробовать говорить не только «у меня проблемы», а ещё и «мне страшно и я хочу, чтобы ты иногда был не консультантом, а тем самым человеком, который просто берёт за руку и ведёт».

Они поднялись. Между ними всё ещё оставалось много нерешённого — его страх раствориться и её страх рухнуть. Оба понимали: ни один из них не святой и не чудовище. Он действительно порой прятался за «уважением к её ответственности», чтобы не брать на себя лишний груз. Она действительно уходила в молчаливые ожидания, требуя от него догадаться и стать тем самым идеальным защитником, которого он никогда не обещал.

Но в этот вечер каждый из них хотя бы увидел свою долю «правоты» — и чуть отчетливее другого за собственной болью. И этого, пожалуй, было достаточно, чтобы впервые за долгое время их путь до Невы был не побегом друг от друга, а осторожной попыткой идти рядом.