Тишина в которой живёт любовь

Тишина, в которой живет любовь.

Десять лет нет мамы.
 Но, как это ни парадоксально, она — есть. Она в любой мелочи, в каждом случайном звуке.
 Когда тяжело, я всё так же невольно обращаюсь к ней.
 Какое же это невероятное счастье — когда мама жива.
Счастье, которого некоторые, обладая им, не замечают и не понимают.

Быть может, высшее и последнее счастье земного бытия зиждется на двух простых словах: «есть мама».
 В них — и тихий приют от всех жизненных бурь, и неиссякаемый родник безусловной любви, и та прочная основа, от которой душа отталкивается, чтобы лететь, и к которой возвращается, чтобы обрести покой.
 Это данность, кажущаяся вечной, пока она длится, и превращающаяся в бездну, когда её не становится.

У меня — нет.

Эта пустота — не просто отсутствие человека.
 Это умолкший навсегда язык, на котором с тобой говорил сам мир.
Это оборвавшаяся главная мелодия в симфонии жизни, после которой всё остальное звучит как далёкий, несвязный шум.
Дом перестаёт быть домом, превращаясь в пространство, где каждый предмет кричит об отсутствии.
 Тень утраты ложится на всё; даже светлые воспоминания, эти единственные оставшиеся сокровища, поначалу обжигают своей недосягаемостью.

И в этой новой, неуютной вселенной приходится учиться жить заново.
Не ища замены — ибо заменить нечем, — но находя опоры в самом её наследии.
 Её любовь, влившаяся когда-то в душу, становится внутренним компасом.
Её одобрение звучит в тишине сердца, когда нужно сделать трудный выбор. Забота о себе превращается в священный долг — не в эгоизм, но в продолжение её воли, ибо она желала бы видеть меня цельным и живым.

Иногда кажется, что связь оборвана. Но это не так.
Она лишь перешла из сферы зримого и осязаемого — в сферу чистой сущности.
 Из диалога — в эхо, живущее в крови.
Из присутствия рядом — в присутствие внутри.
 И в самые тёмные часы это знание становится слабым, но неугасимым светильником.

Любовь, не знающая границ времени и тлена, оказывается той единственной правдой, что остаётся у человека после всех потерь.
 И в этой правде — и бесконечная скорбь, и бесконечное утешение.
Она — та самая тишина, в которой я теперь слышу её голос.