10. Сильвестр, Адашев, армия

10. СИЛЬВЕСТР, АДАШЕВ, АРМИЯ. О правлении Ивана Грозного принято говорить как о светло-черном этапе русской истории. Вот, дескать, сначала Иоанн был хорошим и много благ Руси Матушке принес, но затем как-то вдруг ни с того ни с сего скурвился, начал русскую кровушку лить не меряно и ничего путного уже не совершил. То есть был сначала на троне хороший светлый человек, а потом вселился в него бес злющий или хворь какая приключилась психическая, и стал он гадом, каких свет не видывал, похлеще Дракулы и Пол Пота. В общем, если все же принять эту хоть и весьма спорную, но по традиции широко употребляемую схему, то «светлый» период правления Иоанна IV начался именно в пропахшем гарью 1547 году.

Сильные характеры требуют и сильных потрясений для своего исправления. Традиционно считается, что для Иоанна IV таким потрясением стали пожар и вспыхнувшие вслед за ним народные волнения, которые произвели на его неокрепший и не очень привычный к подобным зрелищам ум тягостное впечатление. Всё произошедшее в те дни он воспринял, как Божью кару за свои грехи. В этом же его постарался убедить и явившийся к нему иерей московского Благовещенского собора Сильвестр. В своей пылкой речи он поведал Иоанну, что Москву испепелил огонь небесный, а гнев в сердца людей пролила сила Вышняя. Он указал юному царю правила, данные Царём Небесным, заклинал его быть ревностным их исполнителем. Иоанн в слезах каялся в своем неразумии и просил Сильвестра указать ему путь к добродетели. Теперь уже сложно сказать, было ли так на самом деле, или, как утверждают современные исследователи, которые к личности того же Сильвестра относятся крайне неоднозначно, сия история потомками излишне приукрашена. Однако факт остаётся фактом – именно с этого момент всю свою кипучую энергию юный царь перенаправил на дела государевы, к которым стал вдруг проявлять неподдельный интерес.

Главными своими советниками Иоанн назначил всё того же Сильвестра и одного из своих друзей по бурной юности, костромского дворянина Алексея Адашева. О последнем так же высказываются разные мнения, но в исторических документах о нем говорится, как о человеке умном и в целом положительном. Некоторые историки называют Адашева первым «опричником», ссылаясь на то, что он, и правда, стал первым выходцем из совсем не знатной семьи, допущенным до принятия важных государственных решений в обход в том числе и Боярской Думы. В отличие от Сильвестра, Алексея Адашева потом неплохо знали и в Европе, причем знвли, как человека с незаурядными деловыми качествами. До сих пор неизвестно, какую именно роль эти двое играли при дворе молодого царя, но об узурпации власти речь, конечно же, не идет. Последнее слово при принятии всех решений всегда оставалось за царем. Да и сам факт совместного труда Сильвестра и Адешева стал известен по большей части из переписки Иоанна Грозного с изменником Курбским, а считать эту переписку достоверным источником информации в наши дни как-то не очень принято. Разумеется, помимо этих двоих к управлению государственному были привлечены и другие «искусные в военном и земском деле» люди, включая бояр и митрополита Макария.

Для начала новое правительство, чтобы, значит, никому обидно не было, лишило решающего слова в Боярской Думе, как Глинских, так и Шуйских. В состав Думы были влиты свежие силы: дядя царицы, Захарьин, друг Ивана Бельского, Хабаров, князья Куракин-Булгаков, Данила Пронский и новый царский родственник, Дмитрий Палецкий, дочь которого стала женой Иванова брата, Юрия. Своему двоюродному дяде, князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому, Иоанн тоже разрешил жениться, что раньше было запрещено делать до появления наследника у самого государя. Имея с боярством старые счеты, Иоанн, тем не менее, пошел с ним на примирение и потом «крепился» целых 13 лет, не отрубив ни одной боярской головы. Вспомнило правительство и о нижних сословиях.  Были приняты меры к тому, чтобы никто из московских погорельцев, невзирая на социальный статус, не остался без крова. По всем волостям прошла волна ротаций – повсеместно менялись воеводы и наместники, в прежние годы успевшие замазаться в «коррупционных схемах» и в использовании власти в личных корыстных интересах.  Из ведения наместников были изъяты все гражданские дела, дабы у их сменщиков не было возможности неправого суда и лихоимства. Особым царским указом в столице и в крупных городах были открыты училища, где иереи и диаконы обучали детей грамоте и Писанию.

На первых порах проводить в жизнь задуманные Иоанном IV и его новым окружением масштабные реформы мешало отвлечение средств, времени и сил на оборону рубежей. Но видимо уже тогда русские власти всерьез задумались о реорганизации военной службы и о создании в России регулярных воинских подразделений.

Русское войско в ту пору представляло собой пеструю толпу людей, различных состояний и возрастов, по большей части ничего общего с военным делом не имеющих, призывающихся на временной основе и вооруженных чем попало, от огнестрельного оружия до дубины. Это было обычное народное ополчение. Армия комплектовалась в основном за счет служилых людей — бояр, боярских детей и дворян, которые были обязаны приводить с собой определенное количество вооруженных всадников. Именно конница составляла основную массу и главную ударную силу русской рати, но лучше всего она была приспособлена к схваткам с конными ордами степняков, а не с профессиональными европейскими формированиями. В походе тяжелые доспехи и вооружение находились обыкновенно в обозе — их везли на повозках по суше или на судах по воде, поэтому русская конница была довольно-таки неповоротливой, и ей требовалось немалое время, чтобы даже просто изготовиться к бою. Куда более мобильным родом войск являлась легкая конница, которую поставляли Москве вассальные татарские князья, но она была хуже вооружена, и потому её по большей части использовали для того, чтобы  тревожить врага внезапными налетами. Русская пехота в ту эпоху была очень малочисленной и играла вспомогательную роль. Ее составляли беднейшие ратники, не имевшие средств на приобретение лошади. Пехотинцы в массе своей были вооружены чем попало и набирались почти что на походе. Исключение составляли иностранные наемники и отряды пищальников, которые выставлялись Новгородом и Псковом и помимо огнестрельного оружия имели доспехи. 

Единственное, чем московские государи могли по праву гордиться перед соседями уже и тогда, была передовая для своего времени артиллерия. Любые технические новшества в артиллерийском деле немедленно применялись и на московском Пушечном дворе. Например, в 1547 году в Москве были отлиты первые 16-пудовые фальконеты, изобретенные итальянцами всего за год до того. Даже в Европе вынужденно признавали, что «ни один из христианских государей не имеет такого хорошего запаса военных орудий и снарядов, как русский царь». Российская артиллерия в подавляющем большинстве была гладкоствольной, но встречались уже и нарезные — «винтованные» орудия. Тяжелые осадные пушки зачастую не выдерживали большой огневой нагрузки и разрывались. Обслуживание их было сопряжено с немалыми жертвами среди артиллерийской прислуги. Поэтому пушкари жили в особых слободах и подобно стрельцам, которым ещё только предстояло в скором времени появиться, представляли собой привилегированное военное сословие — получали от государя земельные участки, хлебное жалованье и различные льготы в промыслах, которыми они занимались в мирное время.

Подобным же образом обстояло дело и с минным промыслом. Русские впервые познакомились с минными подкопами в 1535 году, когда литовцы осаждали Стародуб. Тогда стародубский гарнизон «того лукавства подкапывания не познал, потому что наперед того в наших странах не бывало подкапывания». Но всего десять лет спустя минное дело стояло в русской армии уже на достаточно высоком уровне.

Впрочем, было и ещё нечто, что вызывало изумление и некоторую, даже, зависть у европейцев – это выносливость и неприхотливость русских ратников.  «Я думаю, — писал один из них, англичанин, — что нет под солнцем людей столь привычных к суровой жизни, как русские; никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снега выпадает более чем на ярд. Простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного, чтобы защитить свою голову. Если пойдет снег, то воин отгребает его, разводит огонь и ложится около него. Так поступает большинство воинов великого князя за исключением дворян, имеющих особые воинские запасы. Однако такая их жизнь в поле не столь удивительна, как их выносливость, ибо каждый должен добыть и нести провизию для себя и для своего коня на месяц или на два, что достойно удивления. Сам он живет овсяной мукой, смешанной с холодной водой, и пьет воду. Его конь ест зеленые ветки и тому подобное, стоит в открытом холодном поле без крова и все-таки работает и служит хозяину хорошо. Я спрашиваю вас, много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы месяц? Я не знаю страны поблизости от нас, которая могла бы похвалиться такими людьми и животными. Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были обучены строю и искусству цивилизованных войн? Если бы в землях русского государя нашлись люди, которые растолковали бы ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливости его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней и малые расходы, которые причиняют ему войны, ибо он не платит жалованья никому, кроме иностранцев».