Реинкарнация

Старик не любил вспоминать мать. Зато часто думал об отце. Даже не то чтобы думал, а видел его. О матери же вспоминал лишь мельком. Например, о том, как бывало, мать подойдёт к окну и смотрит на людей на улице. Посмотрит, посмотрит и скажет: «Мусорные люди». Но эти слова ему понравились и запомнились. Он даже не раз их потом повторял, радуясь тому негодованию, которое они вызывали у окружающих.

Вообще он, будучи ещё без соображения, мать обожал, а когда соображение появилось — люто невзлюбил. И чем дальше, тем эта нелюбовь становилась страшнее. И однажды, напившись (уже после её смерти), изуродовал её портрет, а заодно и портрет отца, который не знал о ней того страшного, о чём язык не повернётся сказать, не произнеся: душевная болезнь.

С годами, утишив свои старания подавить сына, мать продолжала страдать от своего ничтожества и скрывать невменяемость. И читала, найдя, его дневник, упрятанный в ящик стола. А он специально, с насмешкой, писал для неё о таких вещах, от которых она долго ходила с одеревенелым лицом, не решаясь сказать о том, что прочитала.

Вот такой жизнью они и жили. Но пройдём мимо той давней поры, не тронув язву в душе пацана. Не нам ворошить его душу.

Кстати, примерно с того времени, как пацан (продолжим пока так называть старика) кое-что сообразил о своих родителях, он застопорился в своём развитии. Не хотелось ему очень походить ни на мать, ни на отца. Он угрюмо смотрел на взрослых. Да и слово «старик» с годами стало ему противно. Он внутренне навек застрял в возрасте подростка и постоянно хотел прожить свою жизнь вновь.

С недоверием он смотрел не только на взрослых. С такой же нелюбовью взирал он на всех окружающих вкупе: на их манеру говорить, одеваться, на манеру мужчин говорить глупости, на манеру женщин ходить на высоких каблуках, на их причёски… «Мусорные люди», — думалось ему.

Нелюбо ему было и хождение стариков на костылях и на всякого рода подпорках. Таких встреч он избегал издалека. Смотрел с отвращением и надменно на проявления болезни и дряхлости, заглушая всякое подозрение о старости в себе самом. Однажды даже, спускаясь по лестнице навстречу неведомой ему соседке с верхних этажей и думая пролететь вниз по-молодецки, как по корабельному трапу, он неуклюже сорвался, зацепился за перила, тяжело задышал.

По мере старения он стал помышлять о том, а не переселиться ли ему в чьё-то новое, молодое тело. Очень эта мысль с некоторых пор его тешила. Трудно сказать, пришла ли к нему эта идея сама по себе или после того, как он прочитал рассказ Г. Уэллса «Украденное тело». Во всяком случае, мысль о том, чтобы, оставаясь живым,  невероятным усилием воли покинуть своё тело и войти в тело своей жертвы, в то время как та вошла бы в его прежнее тело, стала его понемногу занимать.

И в подступавшей к нему старости было всё занятней и веселее ходить на прогулку через дорогу и углубляться в большой тенистый парк, где не было слышно ни городского шума, ни гула машин, и, не спеша, внимательно рассматривать посетителей — рассматривать их с новой, всё больше придававшей ему вкус к жизни мыслью о переселении в новое тело.

Несмотря на своё презрение к старости, он иногда останавливал свой взгляд на той или иной согбенной фигуре, печальном представителе рода человеческого, и с напряжением насмешки следил за её шаркающей походкой, задаваясь вопросом о том, сколько ещё месяцев или дней судьба отвела бедняге прозябать на этом свете. И тут же невольно начинал думать о себе и о своей игре и переводил взгляд на беспечно подкидывающего вдалеке мяч голого по пояс ранней весной пацана.

…Пришло лето, и было оно щедрым, зелёным, с запахом лип и заполнявших парк цветов. Каждый день старик ходил в парк через дорогу и продолжал свою странную одинокую игру. Часто он останавливал свой взгляд на том или ином мальчишке, оценивающе рассматривая его походку, движения, иногда даже вздрагивая от брошенного на него мельком пацанского острого любопытного взгляда. И однажды даже усмехнулся, когда какой-то мальчуган лет тринадцати шарахнулся от него, ускорил шаг и несколько раз оглянулся.

А иногда, проходя по парку, старик останавливался и у детской площадки, стараясь не задерживаться надолго, но всё же нет-нет да и сядет на траву неподалёку и глядит. И не отдавая себе отчёта в устремлённых на него не слишком благосклонных взглядах, он так сидел дольше, чем нужно, пока уж слишком подозрительный взгляд кого-то из проходивших мимо не заставлял его с видимым усилием подняться и отойти от края площадки.

Однажды он услышал разговор мальчика и девочки.

— Я хотел бы, как Хемингуэй, убить льва в Африке. Но почему-то жалко зверя, — говорил мальчик.

«Интересно, кто ему рассказал про Африку и Хемингуэя?» — подумал старик.

Он прислушался.

— Папа говорит: обещали полететь к звёздам, а оказывается — никуда не полетим! — говорила девочка.

В её голосе была хорошо сыгранная печаль. Потом кто-то её позвал:

— Эй, Эглантайн! Идём играть с нами!

«Эглантайн… Какое красивое имя. Мы ещё увидимся», — сказал он себе.

Скрип качелей сливался с детскими криками и шелестом лип.

И вот так прошло лето. Синее небо стало глубже и печальней, но солнце ещё грело вовсю. Вдоль дорожек парка пылали красные ягоды бересклета и бузины.

Однажды старик шёл по одной из дорожек, направляясь к району новых домов, где узкий проход между ними ведёт к остановке автобуса. Догонял он группу пацанов и ребят постарше, лет по шестнадцати, напряжённо следя за их мальчишескими, чуть угловатыми движениями, лёгкой походкой, любуясь, как художник любуется своей моделью…

В проходе пацаны прижали старика к стене.

— А не замочить ли деда? — услышал старик. — Ходит тут, на пацанов и на детей поглядывает. Сумасшедший, должно быть. На, держи отвёртку.

Напротив себя он увидел среднего роста пацана с детским веснушчатым лицом. Старик напряг всю свою волю и, помертвев от ужаса, взглянул прямо в глаза подростку. Это была решительная минута. Где-то пианино бойко играло Шопена.

А затем старик увидел, что стоит один и без привычной тяжести телефона в кармане. По животу вниз текла тёплая струйка, затекала под ремень брюк. Голова кружилась. Чувство чего-то нового медленно вступало в свои права. Должно быть, наконец началась реинкарнация.

И медленно, с затухающей мыслью об обречённом пацане, старик вышел из прохода, прижимая руку к животу. Солнце по-прежнему пекло.

Он ещё дошёл до площадки, где кружилась карусель. Кровь всё громче шумела в ушах.

«Это его кровь», — думал он. Голова кружилась всё сильнее.

Старик стоял, глядя на детей. Скрипели качели. Красные кусты пылали. Никто на него не смотрел.

А затем он упал.

К нему подошла девочка.

«Эглантайн», — узнал он и прошептал её имя.

И тут же услышал звонкий девичий голос:

— Идём играть с нами!

«Это мне говорят», — подумал он с надеждой.

Мысль о краже юного тела и раскаяние в содеянном с подростком старик решил отложить на потом, а сейчас лежал с радостно бьющимся сердцем и, глядя снизу вверх глазами загубленного им пацана на красивую девочку и на собирающихся вокруг него людей.

Долго он так лежал на траве у дорожки. Губы улыбались. Взгляд тускнел. Но он ещё видел людей, которые наклонялись над ним.


Вот такой был последний сон у старика. Утром его действительно нашли мёртвым в больничной постели — мёртвым и улыбающимся.