Весенние грёзы

Лондон, 1912 г.



Дверной колокольчик в «Салоне дамских туалетов миссис Чейз» одиноко звякнул. Артур Лоутон вошел, стряхнув с плеч лондонскую сырость. Воздух внутри был наполнен ароматом пудры и цветочных эссенций.

– Доброе утро, мистер Лоутон, – почти хором произнесли продавщицы. Они знали этого покупателя, он бывал у них каждый год в это время.

– Добрый день, – кивнул он, снимая шляпу. – Мне нужны духи.

Его взгляд упал на флакон из матового стекла на витрине – «Весенние грезы». Ленточка цвета молодой листвы. Младшая продавщица, мисс Элси, ловко извлекла его, предложила понюхать пробку. Аромат был нежным и знакомым: мимоза, фиалка и что-то еще, тонкое, едва уловимое. Именно этот запах он помнил на ее шее в тот солнечный день в Ричмонд-парке, кажется, в их третью годовщину.

– Для особого случая, сэр? – спросила Элси, улыбаясь.

– Но годовщину свадьбы, – ответил Артур, и его губы тронула легкая улыбка. – Завтра отмечаем десять лет. Она так любит эти духи.

Улыбка Элси на миг застыла. Взгляд ее скользнул к старшей коллеге, миссис Гловер. Та немедленно подхватила, голос ее звучал чуть громче, чем нужно:

– Поздравляю вас, мистер Лоутон. Мисс Элси, пожалуйста, упакуйте в голубую бумагу, самую нарядную, и не забудьте поздравительную карточку.

Пока они возились с упаковкой, Артур смотрел в окно на улицу. Он представлял, как завтра вручит Кэтрин этот маленький сверток. Как ее глаза расширятся от удивления, как она, смеясь, скажет: «О, Артур, ты всегда помнишь!». Она прижмет флакон к щеке, потом откроет его, и весна разольется по всей их гостиной на Риджент–стрит, сметая зимнюю стужу.

Возвращаясь в контору на Флит–стрит, он нес сверток как талисман. «Гордон и Хьюз», бухгалтерская контора, встретила его привычным гулом Ремингтонов. За своим столом Артур поправил нарукавники, но мысли его были далеко: он рассчитывал, успеет ли заказать столик в ее любимом ресторане у реки.

Мистер Дэвис, его сосед, откашлялся.

– Артур, завтра суббота. Не хочешь составить мне компанию в «Собаке и соловье»? Там, говорят, новый сорт темного эля завезли… Тебе не помешает отвлечься, выйти в свет.

Артур обернулся. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.

– Спасибо, Джон, но нет. Завтра наша с Кэтрин годовщина. Десять лет. Я обещал детям устроить маленький праздник, а вечер провести с ней.

Мистер Дэвис медленно опустил карандаш. В его глазах появилось странное выражение – неловкость, смешанная с печалью. Он кивнул, не находя слов, и быстро наклонился над своими счетами. Артур уловил этот взгляд, но отогнал мысли прочь. Люди часто не понимали, как можно так сильно быть привязанным к семье, как можно ждать простого вечера дома как великой радости. Он снова погрузился в свои цифры, подсчитывая, будто сведение этих колонок могло приблизить завтрашний вечер.

Дом на Риджент-стрит был тихим. В прихожей, под стеклянной пресс–папье в виде якоря, лежал лист бумаги.

«Мама снова плохо себя чувствует, милый. Не хочу, чтобы ты волновался, поэтому беру детей и еду в Илфорд на ночь. Не дожидайся, ложись спать. Утром все расскажу. Люблю тебя. Твоя К.».

Он прочитал записку, провел пальцами по ее почерку – легкому, стремительному, такому же как и она сама. Значит, праздник откладывается. Ничего. Утро они все равно проведут вместе. Он аккуратно положил записку на место, поужинал, читая газету, и лег спать с мыслью, что завтрашний день для него начнется с ее возвращения.

На рассвете он надел свой лучший костюм – темно-синий, почти черный, сшитый для их седьмой годовщины. В зеркале отражался человек, собравшийся на свидание. На мгновение ему показалось, что в глубине, за его собственным отражением, мелькнуло другое лицо – усталое и печальное. Он моргнул, и видение исчезло. Он поправил галстук, представив, как Кэтрин, вернувшись, оценит его вид. «Весь такой нарядный с самого утра, мистер Лоутон? Для меня?» – скажет она, и в уголках ее глаз соберутся лучики смешинок.

Он сел на автобус до вокзала, потом пересел на тот, что шел через Хайгейт. На остановке у церкви купил букет: белые фрезии и несколько веточек мимозы – ее любимые. Они пахли свежестью и надеждой.

Холодное утреннее солнце освещало кирпичные стены и черные решетки ворот. Его шаги по гравийной дорожке были уверенными и твердыми. Он шел по привычному пути.

Четвертый ряд. Восьмое место. Он остановился. Гранитная плита была гладкой и холодной.



ЛОУТОН

Кэтрин (1884-1912)

Аннабель (1906-1912)

Эдвард (1908-1912)



Мы встретимся снова



Артур опустился на колени и положил цветы к подножию памятника. Потом, двигаясь медленно и бережно, будто боясь разбудить кого–то, достал из кармана маленькую коробочку. Развязал безупречный бант, и вынул из голубой упаковочной бумаги флакон «Весенние грезы». Он открутил крышечку и осторожно вылил жидкость на промерзшую землю, у основания камня.

Резкий, пьянящий аромат вспыхнул в морозном воздухе, смешавшись с запахом земли и мха. Артур закрыл глаза. Всего на секунду. Всего на одну короткую секунду он позволил себе поверить в обман: что это не кладбище, а их сад, что не камни вокруг, а весенняя листва, и что этот запах – не память, а настоящее, и сейчас она обернется и улыбнется ему, протянув руку.

Он открыл глаза. Встал, отряхнул колени. Поправил пиджак. Развернулся и пошел назад тем же путем, к воротам, к автобусу, к пустому дому на Риджент-стрит. В кармане его лучшего костюма тихо позвякивали осколки стекла.