Из записок контробандиста

Началось всё с вечернего построения. Комэска Кучеренко, читая по бумажке, коротко поставил задачу: перегнать борт из Ашхабада на наш кабульский аэродром.

Славка Шляев, мой борттехник, мгновенно оживился:
— Командир, такой случай упускать нельзя. Надо делать водочный рейс. И чтоб водки было много. Пару ящиков на брата.
— А деньги? Рубли?
— Деньги в воздухе летают — только цапнуть надо. Короче, мне по тысяче афоней, а я завтра сгоняю за японскими платочками.

Японские платочки продавались в кантинах: семь разноцветных шёлковых лоскутов исламской красы в прозрачной полиэтиленовой упаковке. Туркменские дамы носили их как драгоценность. Точные цифры не помню, но отбивались вложения примерно один к десяти. Чистый, бесхитростный бизнес.
На следующий день, пока мы со штурманом клеили карты, прокладывали маршрут и проходили контроль готовности к перелёту, Слава вернулся с заветными пакетами — по четыре на брата.

Через пару дней полковой Ан-24 высадил нас в сорокапятиградусную ашхабадскую жару и, заправившись, ушёл дальше, на Ташкент.

Жить в Ашхабаде было невозможно — можно было лишь мучиться без кондиционера в кэчевской гостинице (КЭЧ — квартирно-эксплуатационная часть).
По выходным на окраине города шумел базар. Туркменские ковры лежали прямо на песке, торговля шла неторопливо и громко. Базар — он и на востоке Базар.
Торговать под солнцем советскому офицеру не с руки, поэтому товар сдали оптом. После пересчёта рублей начались поиски водки.
Тут у  нас и случился  затык. Вся водочная индустрия Туркменистана, изначально рассчитанная на слабо пьющих местных, не справлялась со взрывным афганским спросом. Странно: вроде бы и там и тут — братья-мусульмане, а пили совершенно по-разному. Иногда мне кажется, задним числом, что именно это и погубило афганскую армию — а заодно и Апрельскую революцию.


Городские блуждания дали лишь жажду. Ашхабад, гляньте на карту,  — это строгая сетка улиц, параллели и перпендикуляры. На каждом перекрёстке — бочка с пивом или квасом, куда по мере надобности подвозили лёд. Пили много и почти не писали — всё выходило п;том.
После пары часов безрезультатных поисков мы сдались. Водки не было, а брать жёлтый кубинский Havana Club не решились: цветной, похож на запрещённое Кораном вино.

Вернулись в гостиницу.
Под единственным кондиционером в буфете, потягивая холодное шампанское, Славка вынес вердикт:
— Тут водочная мафия. Всё держат. Надо искать контакты.
— Ну так и ищи.
— Командир, пока водки не будет на борту, под каким хочешь предлогом заявку на перелёт не подавай.
Вертолёт был уже принят, и лететь мы могли. Поэтому на следующий день пришлось изображать перед доктором дружную диарею — якобы от немытых фруктов. Два нужных дня мы выиграли.
Ещё через день дюжина ящиков водки, купленных «с заднего двора» за небольшую переплату, стояла на борту. Но так тащить через границу было нельзя.

И тут помог случай.

На соседнюю стоянку зарулил афганский Ми-24. Таможня шмонала его целый час, ничего не нашла и ушла с понурым видом.
Оглядевшись, к нам подошёл борттехник «двадцатьчетвёрки» и попросил ножовку по металлу.
— Зачем? — спросил Слава.
— Отпилить кое-что.
— Сходи в ТЭЧ, вон туда. У них должна быть.
Вскоре мы стали свидетелями спектакля: распиливали внутренний дополнительный топливный бак. Оттуда извлекли несколько пакетов  с мумие — по два-три килограмма каждый — и пару коробок японских магнитофонов.
— Командир, тут на пару «Жигулей», — с завистью сказал штурман Серёга. — А мы, как дети,  всё платочки…
— А бочка?
— За такие деньги в ТЭЧ можно не то что бочку — полвертолёта купить.
Для справки: тогда грамм мумие стоил десять советских рублей.

Идея с бочкой засела в голове. Но резать не хотелось.  Слава снял датчик топливомера  с верхней части пустого бака и в отверстие  опустил связанные в гирлянду бутылки. Три ящика оставил в кабине — и бечёвки не хватило, и таможня не поверит, что ничего не везём.
Датчик аккуратно вернул на место, головки винтов подкрасил красной краской.

Полёт над пустыней на эшелоне две двести — это неподвижное, с гудением,  висение в рыжем мешке. Рыжая земля сливается с рыжим небом, горизонта нет. И лишь тонкая голубая нитка Каракумского канала, окаймлённая зеленью, напоминает, что внизу всё-таки земля.

На всякий случай Слава прихватил пару бутылок шампанского. Обёрнутые в мокрые тряпки, они охлаждались под вентиляторами забортного воздуха.
Подлетая к Марам, я запросил дальнейший полёт по маршруту без выключения двигателей — с присылкой пограничного контроля на борт.
Пограничный старлей с двумя варёными бойцами, еле переставляя ноги, поднялся из своих пятидесяти градусов в тени в наши прохладные двадцать.
Слава захлопнул дверь и наполнил стакан холодным, шипучим  шампанским.
— Да я на службе… — вяло сопротивляясь, старлей выпил.
— А бойцам?
— Им по полстакана. А мне ещё… Водки много?
— Самую малость.
— Ну ладно…
Он штамповал паспорта на коленке, потом нажал на тангенту:
— Борт двадцать, всё в норме.
И, махнул мне  второй бутылкой шампанского:
— Счастливо, командир.
Дверь хлопнула. Я дал обороты — вертолёт вспух, обдав пылью пограничников, придерживающих панамы.
— Мары-два, я 62 689й, погранконтроль прошёл, прошу взлёт на Шиндант.
— 689й за бортом плюс пятьдесят, у земли  южный, десять метров. Взлетайте.
— Взлетаю.


В Кабуле нас ждали начальник политотдела и особист — мечтали составить акт об изъятии и уничтожении контрабандного алкоголя. Да не на тех напали.


Последней заправкой был древний Газни — город под охраной ЮНЕСКО и разведроты 131-го мсп.
На ВПП, из аэродромных, зелёных металлических панелей очередь людей извивалась вопросительным знаком: афганцы, советские солдаты, душманы, мирные — все вперемешку. Коммерция всех мирит.
Точкой этого вопросительного знака был мой вертолёт, а вишенкой — славкины длинные белые ноги, свисающие из грузовой двери.
Одной рукой он принимал скомканные афгани и не считая бросал их в кабину, другой — протягивал бутылку из ящика под боком.
Времени уже не было. Я сунул ноги в ворох денег, нащупал педали и запустил двигатель.
На запуске торговля продолжалась. Даже в песчаных вихрях от несущего винта покупатели тянули кулаки со скомкаными деньгами.

В полете Славка поднимал с пола купюры и со словами:
Командир тебе, Серега тебе, это мне, - делил выручку по кучкам.

Купался, можно сказать, я в деньгах.
Да… было время.