Завтра будет вчера

Сначала - звук. Потом пришло понимание. Мысль: «Я слышу отсутствие звука». Так начинается "сейчас"

За ним, с задержкой в один удар чего-то глухого и медленного внутри грудной клетки, пришло «вчера».

Оно ворвалось не картиной. Оно ворвалось ощущением. Тяжесть в пояснице. Тупое, знакомое напряжение между лопатками. Запах старой краски и пыли. Я стоял на скрипучем табурете, одной рукой вжимая прокладку в разобранный кран, другой- упираясь в сырую стену. Снизу доносился голос:

— Артём, ты хоть понял, что делаешь? Или опять как в прошлый раз?

Гайка сорвалась с резьбы и с глухим стуком упала в сифон. Черт.
Голос жены. Он шёл снизу, из двери ванной, ровный, на одной ноте. В этой ноте жила вся сегодняшняя суббота, все вчера и, кажется, все завтра.
-Щас, - пробормотал я. Язык толстый, не поворачивается. - Прокладку кривую дали.
Вру. Прокладка нормальная. Я кривой. Мои пальцы, размазавшие герметик по резьбе, кривые. Мысль, что лучше бы этот кран совсем отвалился, - кривая.
Молчание сзади было тяжелее любого слова. Потом шаги ушли на кухню. Отлегло. И стало стыдно, что отлегло. Я вытер руки об старые треники, почувствовал, как ноет спина. Этот скрипучий табурет. Этот вечно протекающий кран. Этот запах сырости и звук «Тик-Тока» из гостиной, где дочка смотрит мультики.
Я -Артём. Мне тридцать восемь. Сегодня суббота. Нужно дочинить кран, потом ехать на дачу. Пололить морковку.
И где-то очень глубоко, под слоем этой усталой, знакомой до тошноты правды, копошилось что-то острое и чужое. Как заноза под кожей. Оно не имело ни имени, ни формы. Только вопрос. Один-единственный вопрос, который я, Артём, боялся задать сам себе: «И что?»
Но задать его было некогда. Нужно было ехать на дачу.
В машине пахло резиной, жарким пластиком и немножко яблоком от детского пюре в коробочке, забытой на заднем сиденье. Солнце било в лобовое, пыль на приборке лежала пушистым, невыносимо конкретным слоем. Я молча крутил баранку, выезжая со двора. Жена рядом листала ленту в телефоне, свет от экрана прыгал у неё на лице. Между нами лежало то самое молчание - не мирное, а густое, насыщенное всем несказанным. Как бульон, который слишком долго варили.

— Пап, а мы будем копать червяков? — спросила сзади Аленка.
Её голос был громким колокольчиком, который разбивал эту тягучую плёнку.
— Нет, рыбалки не будет, — ответил я, глядя в зеркало заднего вида. Её лицо, круглое, с веснушками, нахмурилось.
— А почему?
— Потому что дел много.
— Каких дел?
— Морковку полоть. Смородину обрезать.
— А это скучно.
— Не скучно. Это нужно.

Я поймал в зеркале взгляд жены. Она быстро отвела глаза обратно в телефон. В её взгляде не было упрёка. Была усталость. Такая же, как у меня. Мы были двумя островами, медленно дрейфующими в одном море рутины, и даже не пытались перекинуться мостиком. Слишком тяжело. Слишком много раз всё уже обрушалось.

Дорога на дачу - это пятьдесят километров асфальта, потом три километра разбитой грунтовки. Каждая кочка отдавалась в позвоночнике. Я смотрел на мелькающие за окном дачные участки, на одинаковые заборы, на стариков, копошащихся на грядках. Я видел себя со стороны- такого же, в десять лет. Потом в двадцать. Потом в тридцать. И сейчас. Всегда едущего по этой дороге. Всегда с такими же мыслями. Всегда с этой тяжестью под ложечкой. Это было не предчувствие. Это было знание. Знание всей своей жизни, вытянутой в одну длинную, прямую, унылую линию, которая заканчивается вот здесь, у этого покосившегося шлагбаума.

Мы приехали. Скрип калитки. Запах крапивы и прошлогодней листвы. Дом- маленький, серый, с облупившейся краской.

— Иди, займись с ней,- сказала жена, доставая из багажника пакеты с саженцами.- Я пока землю подготовлю.

Я взял Аленку за руку, маленькую, липкую от конфеты. Мы пошли к грядкам. Я дал ей грабельки, сам взял тяпку. Солнце припекало спину. Я начал рыхлить землю. Движения были автоматическими, выученными до тошноты. Удар, подсечка, откидывание сорняка. Удар, подсечка.

— Пап, смотри, червяк!
— Угу.
— Пап, он толстый!
— Не трогай, он грязный.
— Пап, а почему земля мокрая внизу?
— Потому что… вода там.
— Пап, а ты меня слышишь?

Я остановился. Почувствовал, как пот стекает по виску. Повернулся к ней. Она сидела на корточках, грабельки брошены, и смотрела на меня не ребёнком, а каким-то маленьким, проницательным существом. Её глаза были огромными, серыми, абсолютно чистыми.

— Пап,- повторила она, не моргая. - А тебе скучно?

И всё. Весь день, вся тяжесть, всё это ватное удушье - всё собралось в один комок и с силой ударило под дых. Горло сжалось. Я не знал, что ответить. Правда была на языке: «Да, дочка. Мне бесконечно, ужасно скучно. Мне скучно от этой жизни». Но я не мог.  Я должен был её защищать от этой правды.

Я опустился перед ней на колени, в мягкую, холодную землю. Обнял её, прижал к себе, чувствуя.

— Нет, - прохрипел я в её макушку. - Нет, конечно нет. С тобой не скучно.

И это была не ложь. Это была самая страшная правда. Потому что в этот момент, держа её, я чувствовал не скуку. Я чувствовал огненную, режущую боль от того, что всё остальное -да, было скукой. И что я застрял в ней навсегда. Любовь к ней была единственным острым чувством в этом размытом мире, и от этого было ещё больнее.
Я отпустил её. Поднялся. Спина ныла ещё сильнее.
– Иди, помоги маме, - сказал я, и голос прозвучал хрипло.
Она послушно побежала, и я снова остался один со своей тяпкой, со своей землёй, со своим «вчера».
И этот вопрос, висящий в воздухе: «Пап, а тебе скучно?»

Вопрос не получил ответа. Он растворился в сумеречной синеве дачного вечера. В мытье рук под ледяной водой из колонки. В молчаливой обратной дороге. Я- лёг в постель рядом с женой, смотрел в потолок и чувствовал, как тишина между нами густеет, превращается в янтарь.

Тьма.
Давление на глазные яблоки. Сухой воздух. Жёсткость под спиной.
Я открыл глаза.
Сетка звукопоглощающих панелей. Красная точка в углу.
Я лежал неподвижно. Во рту был привкус пыли. В спине- глухая боль, которой не должно было быть. Я сжал пальцы. Тонкие, бледные. Не мои. И мои.
Я смотрел в потолок. Дышал.
Тишина была густой, как желе. В ней плавали обрывки: скрип табурета, смех ребёнка, чувство удушья.
Я лежал и был. И ждал. Чего- не знал. Я - Ноль

"Возвращаюсь раз под вечер, обкурившись гашиша,
Жизнь становится прекрасна и безумно хороша.
Иду, курю, иду, курю
Иду, курю, иду, курю"


Я стоял у панорамного окна. Кончики пальцев чувствовали идеальную, холодную гладь стекла. Внизу, подо мной, город был рассыпан золотыми и рубиновыми точками. Я знал каждую из этих точек. Этот кластер -новый деловой район, построенный на земле, которую я выбил через суд. Та тёмная линия- парк, где я когда-то, лет пятнадцать назад, обедал сэндвичем, строя первые планы. Теперь я смотрел на это сверху. С высоты. С вершины.
В правой руке- тяжесть бокала. "Помероль", 2005 год. Бутылка стоила больше, чем месячная зарплата того инженера из котельной, чью компанию мы сегодня поглотили. Я поднёс бокал к губам. Аромат - тёмный. Вкус - сложный, мощный. Совершенный. Как и всё, что меня сейчас окружало. Бесшовные стены лофта, диван, который был произведением искусства, тихий гул климат-контроля.
Сегодня был день триумфа. Последние шесть лет, три месяца и четырнадцать дней я вёл эту игру. Сначала- стратегическое сближение. Потом- внедрение "своих" людей. Маленькие провокации, утечки информации, давление через регуляторов. Я видел, как крепчает ненависть в глазах основателя, пожилого человека с идеями. Он строил свою компанию сорок лет. Я разобрал её на запчасти за шесть. Сегодня, на финальных переговорах, он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в сторону, его рука чуть дрожала, когда он подписывал бумаги. В воздухе стоял запах его бессилия. Он был кислым и... обыденным.

Я ждал, что почувствую. Ликование. Удовлетворение зверя. Хотя бы усталость.

Ничего.

Была только эта тишина. Она заполнила лофт после того, как ушла моя команда- осторожно, с подобострастными улыбками, не смея действительно праздновать со мной. Они боялись меня. И это было правильно. Я был один. Как король на пустом троне.
Я сделал ещё глоток. Дорогое вино текло по горлу, не принося никакого удовольствия. Я повернулся от окна, мои отражения в тёмном стекле замигали, расплылись. Взгляд упал на  чистую поверхность стола из чёрного мрамора. На ней лежал единственный предмет- подписанный договор о поглощении. Толстая папка. Могильный камень чьей-то жизни.
Я подошёл, положил ладонь. Вспомнил его лицо. Старика. В его глазах в последний миг было не поражение. Было... понимание. Понимание того, что всё, во что он верил -усердие, преданность делу, "семейность" компании -было просто наивным мифом. Победили холодный расчёт и безжалостность. Мои принципы.
И вдруг, откуда-то из глубины, куда я давно не заглядывал, поднялся вопрос. Детский, наивный, чудовищный: "И что?"
Что теперь? Следующая цель. Следующая компания. Следующая игра. Но игра уже виделась мне целиком, от первого хода до последнего. Я знал все алгоритмы победы. Азарт исчез. Остался только механический процесс.

Пустота, которая всегда была где-то на периферии, внезапно хлынула в центр. Она была не чёрной и не пугающей. Она была прозрачной, как это самое стекло. И абсолютно беззвучной. Я выиграл всё, к чему стремился, и обнаружил, что за конечной чертой нет ничего. Ни награды, ни смысла. Есть только я. И эта идеальная, вымершая квартира. И тишина.
Я поставил недопитый бокал на мрамор. Звук "тук" был неестественно громким. Я подошёл к лифту. Нажал кнопку. Спустился в гараж, где стоял мой автомобиль -ещё один бесшовный, беззвучный объект роскоши. Сесть за руль не было сил. Я просто облокотился на холодный капот и смотрел в темноту парковки.
Где-то там, наверху, в моей башне, лежал договор о великой победе. А я стоял в подвале, в одиночестве, и пытался вспомнить, когда в последний раз смеялся не из вежливости, а потому что было смешно. Не смог.
Триумф обернулся абсолютным нулём. И этот ноль был единственным, что по-настоящему принадлежало мне.
Тьма.

Тьма была густой и немой. В ней не плавало золото городских огней.
Я открыл глаза.
Белый потолок. Всегда один и тот же. Красная точка камеры в углу. Мягкие стены.
Я лежал. Во рту стоял привкус- сначала пыли потрм и дорогого вина. Они смешались в одну невыносимую горечь. Мои руки лежали вдоль тела. Я смотрел в потолок и чувствовал, как внутри меня оседают два слоя. Первый- тяжёлый, вязкий, как донный ил: усталость, смирение, любовь, которая душит. Второй- холодный, гладкий и пустой, как полированный мрамор: победа, которая ничего не стоит, тишина после аплодисментов.
Они не растворялись. Они накладывались друг на друга, создавая странный, дисгармоничный аккорт. Я был сосудом, в котором отстоялись две совершенно разные, но одинаково безнадёжные жизни. Я пытался пошевелить пальцами ног, чтобы убедиться, что это моё тело. Оно слушалось.
Я не думал: "Кто я?". Я просто был этим местом, где накапливается чужой опыт. Тихим, тёмным складом "вчера". И ждал, что принесёт следующее. Я - Ноль

И в ушах звон шелестит листвой,
И стоит туман над рекой Невой.
Над рекой Невой стоит туман,
Над дурман-травой стоит туман,
Над рекой Невой стоит дурман,
Над дурман-травой пам-парам-пам

---

Гул. Низкий, нарастающий. Потом топот. Не один, множество. И свой собственный голос, кричащий что-то хриплое, неразборчивое, но полное такой ярости и надежды, что горло тут же запершило.

Я стояла на асфальте. Холодный ветер бил в лицо, но внутри горело. Вокруг- люди. Плечо к плечу, локоть к локтю. Дыхание у всех сбивчивое, горячее. В руке я сжимала древко картонного плаката, края его впивались в ладонь. Это не было больно. Это было- остро. Реально.

Я- Ира. И сегодня всё изменится.

Мы пели. Кричали лозунги. Звук нашего общего голоса был больше, чем просто шум. Он был стеной, крепостью. Я видела лица - молодые, старые, растерянные, решительные. Мы были разными, но в эту минуту -одним целым. Сердце колотилось так, что я чувствовала его в кончиках пальцев.  Это был восторг. Чистый, почти детский восторг от того, что ты наконец не один, что ты можешь кричать, и тебя слышат, что прямо сейчас ты творишь историю. Я улыбалась. Улыбалась незнакомцу рядом, и он улыбался в ответ. Это был день выбора, и я уже сделала его- выбрала быть здесь, а не дома.
Потом гул изменился. В него врезался другой звук - ровный, металлический, механический. Топот, выстроенный в чёткий, тяжёлый ритм. И сирена. Одна, потом другая.
По толпе прокатилась волна. Тело, которым мы были, дрогнуло.
— Омон!
Кто-то крикнул это рядом с моим ухом, и слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое.
Я увидела их. Чёрную линию. Она надвигалась с края площади, неспешно, неумолимо. Щиты. Шлемы. Безликие, как насекомые.
Во мне что-то ёкнуло. Но тут же поднялась новая волна -ярость. Да как они смеют? Это наш город! Наша площадь! Мы ничего не нарушали!
Крики вокруг стали злее, отчаяннее. Плакаты заколыхались, как щепки на волне. Сергей, мой Сергей, выскочил вперёд, его рыжая шапка мелькала, как язычок пламени. Он что-то кричал в сторону этой чёрной стены, его лицо было искажено презрением.
И тогда стена дрогнула. Из неё вырвались отдельные фигуры. Цельными, отточенными движениями. Они взяли его. Просто взяли. Двое. Как берут вещь. Я увидела, как его руки запрокинулись назад, как тело стало неестественно выгибаться, пытаясь вырваться.
«СЕРГЕЙ!»
Мой крик был  животным воплем. Всё внутри превратилось в один сплошной белый шум ярости. Ноги понесли меня вперёд сами, без команды. Я не думала о последствиях. Я видела только, как уводят друга. И я должна была его остановить. Я должна.
Я замахнулась своим картонным плакатом, как дубиной. До цели оставался метр. Полметра.

Железная хватка обвила моё запястье. Боль, резкая и неожиданная, пронзила до локтя. Меня рвануло назад, с такой силой, что я чуть не упала.
— Ты с ума сошла?!
Голос в ухо. Чужой. Молодой. Полный паники.
Я пыталась вырваться, но он тащил меня, заслоняя своим телом, уводя от центра давки, в боковую улицу, между гаражами. За спиной грохот, крики и сирены нарастали, сливаясь в один сплошной кошмарный гул.
— Пусти! — заорала я, царапая его руку. — Они его! Пусти!
— Молчи! — он тряхнул меня так, что зубы стукнули. Его лицо было бледным, в глазах - та же дикая тревога. — Тебя тоже в автозак запихают, и всё! Ты ему поможешь? Дура! На**й ты лезешь?
Мы вывалились в тихий, грязный переулок. Он отпустил меня. Я прислонилась к холодной кирпичной стене, дыша, как загнанная собака. Дрожь. Мелкая, предательская дрожь била меня изнутри. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту и стыд. Жгучий, унизительный стыд. Я обернулась. Из-за угла ещё доносились звуки боя. Сергея там уже не было.
Я выбралась. Меня спасли. А его- нет.
Парень, спасший меня, стоял в двух шагах, тоже опираясь о стену. Он смотрел в землю.
— Иди, — сказал он хрипло. — Пока не поздно.
И я пошла. Не побежала, не гордо, а пошла, волоча ноги, с пустыми руками. И задавала себе вопрос: И что?  День выбора кончился. В переулке между гаражами я и сделала свой выбор. Я выбрала себя. И теперь этот выбор сидел у меня в животе холодным, тяжёлым камнем. Я была не героиней. Я была той, кого увели с поля боя. Навсегда.

Тьма.

Она длилась дольше, чем в прошлые разы. Не мгновенный разрыв, а медленное, тягучее угасание. В ушах ещё стоял гул площади, смешанный с тихим свистом ветра в переулке. Во рту - привкус железа, будто я прикусила щеку от страха. Стыд был не эмоцией, а физической тяжестью в солнечном сплетении. Я дышал этой тяжестью, лежа с открытыми глазами в своей белой комнате.
Белый потолок. Красная точка.
Три слоя.
Первый, второй, третий
Ил. Мрамор. Раскалённый уголёк стыда, который всё ещё жёг изнутри.
Я поднял руку, посмотрел на ладонь. На ней не было царапин от картонного древка. Но я помнил их врез. Помнил всё.
Я повернулся на бок, свернувшись калачиком. Поза была детской, инстинктивной- чтобы защитить мягкое подреберье, куда будто воткнули нож.
Что значит -выбрать себя? Первый выбрал других- жену, дочь, долг - и задохнулся. Второй- выбрал себя - карьеру, победу, силу- и нашёл внутри ледяную пустоту. Третья выбрала себя в последний миг - инстинкт самосохранения поверх порыва - и теперь ненавидела этот выбор.
Какой выбор правильный? Какой- мой?
Вопросы висели в тишине, не находя ответа. Ответа не было. Было только нагромождение чужой боли.
Я закрыл глаза, пытаясь найти в этом хаосе тихую точку, точку Ноля. Её не было. Её заполонили.

Пройдусь по абрикосовой, сверну на виноградную
И на тенистой улице я постою в тени.
Иду, курю, иду, курю

---
Сначала - запах. Свежеструганного дерева, хвои, дыма. Потом -звук.  В нем пела птица за стеной. Потрескивали поленья в печи. Собственное дыхание было медленным, ровным.
Я открыл глаза. Не потолок. Низкие, тёмные от копоти балки. Запахло керосином и вареньем. Я сидел за грубым деревянным столом. Передо мной - самовар, уже не шипящий, а тихо настаивающий своё тепло. Мои руки- крупные, узловатые, с впавшими коричневыми пятнами на коже- лежали на столешнице. В них была спокойная сила.
Я -Григорий Степаныч. Сегодня... день как день.
Я отпил из глиняной кружки. Чай был густой, с дымком. Вкус вернул то, что казалось утраченным навсегда- ощущение цельности. Простоты. Я не спеша встал, костяшки похрустели. Надел старую телогрейку. Вышел на крыльцо.
Утро было серое, прозрачное. Лёгкий морозец щипал щёки. Воздух, чистый до головокружения, наполнял лёгкие. Я стоял и смотрел на свой мир: покосившийся забор, спящий под инеем огород, дальше -стену леса и полоску реки в низине. Ни души.
Я взял топор и пошёл к поленнице. Движения были выверенными, экономичными. Поднять полено. Поставить. Взмах. Точный удар. Щепки летели ароматные, смолистые. Работа шла сама собой, тело помнило каждый жест. Я не думал о вчера или завтра. Я был здесь. В свисте топора. В звоне расколотого полена.
— Ну что, Марин, — сказал я вслух, и голос прозвучал немного хрипло от утренней тишины. — Дровишек надо поднажать. Зима, она нынче долгая будет, чувствую я.
Никто не ответил. Только ворон каркнул на сосне.
Я не ждал ответа. Я продолжал говорить, пока рубил.
— Помнишь, на Енисее, у нас тоже поленница была, целая гора? Ты тогда говорила, что я соревнуюсь с медведем, кто больше нарубит. А я... а я тебя за косы дёргал, чтоб не дразнилась.
Уголок рта сам потянулся в улыбку. Не весёлой, а тёплой, глубокой, как этот лес. Горечь была не отдельной нотой, а фоном, как горьковатый привкус той тайгиной воды. Она не мешала. Она была частью вкуса.
Я нарубил, сложил аккуратный штабель. Потом пошёл с удочками к реке. Лёд уже встал по краям, но на середине ещё чёрная, быстрая вода. Я сидел на складном стульчике, курил самокрутку, смотрел, как поплавок покачивается на струе. Не клёвало. Да мне и не надо было. Надо было сидеть. Дышать. Быть.
— Красиво сегодня, — тихо сказал я пространству перед собой. — Облака такие, низкие. Как тогда, помнишь, когда мы с тобой на метеостанции застряли? Месяц вдвоём. Ты злилась сначала, что скучно. А потом... потом мы нашли ту библиотеку. И ты читала мне вслух по вечерам.
Перед глазами вставало ощущение: тепло её плеча под рукой, скрип страниц, запах старой бумаги и её духов - «Красная Москва». Я вдыхал морозный воздух, и казалось, что улавливаю в нём сладковатые нотки тех духов.
День тянулся неспешно, ритмично, как дыхание. Починка калитки. Протирка единственного окна в горнице. Простой обед- картошка, грибы, хлеб.
Вечером я снова сидел за столом. Керосиновая лампа бросала на стены тёплые, пляшущие тени. Я взял потрёпанную тетрадь в клеёнчатом переплёте -полевой дневник. Не открывал. Просто держал в руках.
— Вот, — прошептал я. — Всё как при нас. Тишина. Покой.
Тишина была Полной её отсутствием, которое стало самой постоянной, самой надёжной вещью в этом мире. Любовь не умерла. Она стала иной. Она стала этим тихим разговором. Этим бытом на двоих, где второго нет. Этим умением жить внутри утраты, не цепляясь за прошлое, а просто... неся его с собой, как второе сердце.
Не было отчаяния Иры. Не было тоски Артёма. Не было пустоты Виктора. Была глубокая, выстраданная ясность. Печаль, с которой обручился. Одиночество, которое стало домом.
Я погасил лампу. Лёг на жестковатую кровать. В темноте избы пахло деревом и дымом. Я лежал и смотрел в темноту, и знал - завтра будет таким же. И послезавтра. Это было причаление. Конец долгого пути. И в этом конце - не пустота, а покой. Горький, как этот таёжный чай, и бесконечно настоящий.
Тьма накрыла меня не обрывом, а как тёплое, тяжёлое одеяло. Последнее «вчера» растворилось в ней, оставив после себя не боль, а странное, щемящее умиротворение.


  Я лежал, и четыре «вчера» лежали во мне- не слоями, а как законченные томы на полке. Их можно было взять, перелистать, но они больше не проживались. Они были архивированы. Я был архивом.

Я открыл глаза в белой комнате. Дышал. Смотрел в потолок. Внутри- непривычная тишина. Не моя, не нулевая, а… последействие.
Я слышал свой пульс. Чувствовал холод пола под босыми ступнями. Это было моё. Самое простое, биологическое. Основа. На неё теперь было что-то нанизано. Не я, но… содержание.
Я не знал, что будет дальше.

---

Я увидел комнату. Кабинет. Стол, заваленный бумагами, мониторы, мерцающие графиками. И свои руки- не бледные, а с коротко подстриженными ногтями, в синих резиновых перчатках. На запястье - дорогие часы.

Я - Сергей Леонидович. Проект «Адамант». Главный исследователь.
Моё «вчера»- день анализа.
На мониторе передо мной - четыре волны. Разного цвета. Они накладывались друг на друга, сплетались, расходились.
Энцефалограмма Субъекта Ноль. Под каждой волной - метка: А-38, В-45, И-22, Г-71. Кодовые обозначения доноров
Я откинулся в кресле, снял очки, потер переносицу. Усталость была приятной, творческой. Я чувствовал дрожь открытия. Я щёлкнул мышью, запустил запись.
На соседнем экране ожило лицо Ноля. Он лежал с открытыми глазами. Взгляд был пустым, направленным в никуда. Но графики… графики пели.

- День седьмой, заключительная фаза вживления, - сказал я голосом, тихим, но полным энергии, в микрофон диктофона. - Четыре нарратива полностью ассимилированы. Обратите внимание на синхронизацию тета-ритмов в моменты эмоциональных пиков доноров. Здесь, в точке слияния воспоминания о дочери (А-38) и переживания триумфа (В-45), мы видим не конфликт, а наложение. Субъект не выбирает. Он удерживает оба состояния. Это прорыв. Это подтверждает гипотезу: личность - не уникальный нарратив, а когнитивный интерфейс, способный загружать и исполнять чужие сценарии без потери целостности восприятия.
Я сделал глоток холодного кофе. Взгляд на графики был голодным. Я видел не пациента. Я видел будущее. Представьте солдата, способного загрузить опыт ветерана. Хирурга, вбирающего навыки умершего гения. Переживший - не теряя себя? Нет. Приобретая себя через других.

— Нейронные связи строятся по непривычным паттернам, - продолжал я. — Они не замещают друг друга, а формируют… параллельные контуры. Как дополнительные процессоры. Эмпатия здесь - протокол передачи данных. И он работает. Субъект демонстрирует нулевую резистенцию. Полное принятие. Он - идеальный сосуд.

Мой ассистент, Аля, стояла у двери, скрестив руки. Её лицо было напряжённым.
— Сергей Леонидович… а где он сам? Всё это «удерживает», «воспринимает». Но где его собственные реакции? Его «нравится/не нравится»? Он же не компьютер.
Я улыбнулся. Её сомнения были милы, как лепет ребёнка.
— Аля, «нравится» — это химия, привязанная к личному опыту. У него нет личного. Значит, нет и фильтров. Он станет чистым сознанием, свободным от травм, предрассудков, страхов. Он сможет принять любое решение, исходя из чистой логики обстоятельств. Он станет тем, кем нужно. Врачом. Судьёй. Солдатом. Отцом. Не играя роль, а будучи им, потому что в его памяти уже будет жить целая жизнь, в которой он был отцом. Это не потеря себя. Это освобождение.
Я подошёл к зеркалу Гезелла. Со своей стороны он видел только зеркальную поверхность. Я - прозрачное стекло прозрачное стекло. Я смотрел на него. Он лежал неподвижно. Совершенно спокойный.
— Посмотри на него, — прошептал я. — В нём нет конфликта. Он примирил в себе смирение рабочего и холод директора, бунт студентки и покой отшельника. Он — следующая ступень. Homo Adaptis. Человек приспосабливающийся. Абсолютный.

Аля не смотрела на Ноля. Она смотрела на меня. В её глазах была та же отстранённая тревога, что и в глазах той студентки (И-22) перед щитами.
— А если сосуд треснет? — тихо спросила она. — От такого давления… чужих жизней. Они же все… несчастливы в чём-то. Это же четыре клубка боли.

Я махнул рукой.
— Боль — всего лишь данные. Важен контекст. Он получил не боль, а ситуации. Кризисы. И он их пережил, не сломавшись. Значит, его психика устойчивее любой отдельно взятой личности. Он доказал это.

Я вернулся к столу, нажал кнопку. На экране появилась новая схема — «Фаза 2: Синтез».
— Завтра мы начнём. Дадим ему задачу. Ситуацию морального выбора, построенную на противоречиях из всех четырёх нарративов. Посмотрим, сможет ли он, опираясь на чужой опыт, сгенерировать новое, адаптивное решение. Решение, которого не мог принять ни один из доноров в отдельности. Если сможет… мы получим не просто личность. Мы получим алгоритм формирования сверх-личности.
Моё «вчера» закончилось поздно. Я вышел из института, глядя на звёзды. Воздух был холодным, свежим. Я чувствовал себя творцом. Я заглянул в самую бездну человеческой души -и обнаружил, что на её дне нет чудовищ. Там есть… потенциал. Чистая, гибкая форма. И я эту форму леплю.

Я не думал о Ноле как о человеке. Я думал о нём как о шедевре. Самом важном деле своей жизни.

Тьма, когда я лёг спать, была тёмно-синей, как экран монитора в ночной тиши. В ней не было вопросов. Только планы.

---

Иду, курю, иду, курю

Я открыл глаза.
В белой комнате.
Тишина.
Но теперь в ней висел отголосок. Знание.
Я знал, как он на меня смотрит. Не как на человека. Как на данные. Как на шедевр. Как на успешный эксперимент.
И я знал, что будет завтра. «Фаза 2: Синтез». Ситуация морального выбора.
Я медленно сел. Впервые за всё время мои движения были не рефлекторными, не отголоском чужой усталости или спокойствия. Они были… преднамеренными.
Я поднял руку, посмотрел на неё. Сосуд.
Во мне лежали четыре жизни, полные неразрешённых кризисов.
А снаружи был он, Сергей Леонидович, с его планами и графиками, готовый дать мне «задачу».
Хор молчал. Но архивы были открыты.
Я думал. Не так, как думают они. Я сопоставлял. Артём, Виктор, Ира, Григорий. И… Врач.
И в этой тишине, в этой точке перед новым «вчера», которое готовили мне как тест,  Возникло понимание.
Понимание того, что самый страшный кризис - не в рутине, не в успехе, не в страхе, не в потере.
Самый страшный кризис - в том, чтобы быть материалом. Чистой формой.
И понимание того, что единственный способ не стать тем, кем тебя лепят- это отказаться от самой возможности быть отлитым в любую форму.

Я посмотрел на белую, гладкую стену. На красную точку камеры.
Завтра начнётся «Синтез».
Но у меня уже был ответ. Ещё до задачи.
Ответ, который не был ни смирением, ни бунтом, ни пустотой, ни покоем.
Он был тихим, окончательным и единственно возможным.
Я лёг обратно, закрыл глаза. Не чтобы спать. Чтобы приготовиться.
Теперь я знал, что делать.